Голова гудела нещадно. Будто с жуткого похмелья — из тех, что так красочно описывали Жихарь с Соколом наутро после обильных застолий. Сам я подобных мучений пока не познал: метаболизм Стража надежно оберегал от недугов, которыми порой страдали простые смертные.

Однако здесь, в сотне километров к северу от Подковы, головная боль и без всякого самогона входила в стандартный комплект. И у простых смертных, и у Одаренных, и даже у Галки, которая почти всю жизнь прожила за Котлиным озером. Теперь север давил куда сильнее, чем когда-либо прежде. То ли оттого, что весна добралась сюда с запозданием в пару недель, то ли потому, что местная магия еще больше набрала силу и уже нисколько не стеснялась экспериментировать и с природой, и с самим воздухом.

Деревья — отдельный разговор. Еще вчера я думал, что здешние сосны уже не смогут удивить. Ошибся: стволы раздались еще на пару обхватов, и грузовики рядом с ними казались букашками. Кроны смыкались где-то невообразимо высоко, и за ними скрывалось небо. Уже совсем не то, к которому я успел привыкнуть. Светлое, белесое, будто выгоревшее от избытка маны — на него было больно смотреть.

После заката становилось полегче, но я успел заметить, что настоящая темнота не приходила вовсе, и Тайга словно застревала в полумраке на стыке дня и ночи. Дремала вполглаза — однако все же не засыпала окончательно.

Пожалуй, как и я сам — Основа чувствовала себя не лучше хозяина. Дармовая мана набиралась с запасом, резерв распирало, и приходилось то и дело стравливать излишки мелкими заклинаниями — иначе виски ломило так, что хотелось приложиться лбом о ближайший ствол.

Но мы все же дошли. И теперь озеро с трофейной зубовской карты лежало в низине прямо перед нами.

Небольшое, темное, обросшее по берегам рыжим камышом. Здесь, наверху, ветер еще ощущался, но вода будто застыла зеркалом, и за ней громоздились все те же сосны-великаны — могучие, неподвижные и молчаливые.

— Да, это точно здесь. — Сокол посмотрел поверх карты, сверился с берегом и убрал ее в сумку на боку. — Больше озер рядом все равно не видать.

Я еще раз украдкой оглядел экспедицию. Тридцать пять человек, два внедорожника и два грузовика. Солдаты выбрались из машин и стояли кучками, переминаясь и потирая виски — головная боль мучила всех без исключения, и никто уже даже не пытался ее скрывать.

Шереметев со своими спутниками держался в стороне. Со вчерашнего дня лицо бедняги будто бы стало еще бледнее, хоть его уже и успел коснуться загар — видимо, на непривычного к Тайге человека фон действовал еще сильнее.

Рахметов, само собой, стоял ровно и даже пытался улыбаться — будто головная боль уже стала чем-то обыденным, и даже замечать ее не полагалось. Только скулы заострились и глаза сузились еще сильнее обычного.

Борменталь присел на подножку грузовика с исчерканной картой на колене, сверяя что-то с показаниями прибора — латунной коробочки с жив-камнем, которую таскал на шее. Он единственный из всех выглядел не столько измученным, сколько заинтересованным — любопытство ученого победило даже недуг.

Жихарь еще не выбрался из кузова — сидел наверху, обозревая окрестности. Ничего странного или опасного пока не заметил — однако вид у него был… Скажем так, не слишком довольный. И в обычно веселом взгляде то и дело мелькал вопрос — который, разумеется, ни в коем случае не следовало задавать вслух.

На кой-черт мы вообще сюда приперлись?

Я посмотрел на Галку. Она стояла в стороне от остальных, как всегда — у крайней машины, привалившись плечом к борту, и щурилась на озеро. Ей тоже явно не слишком-то нравилась моя затея, и особенно та ее часть, которая подразумевала путь через запретные земли — но слово есть слово. Сюда она нас, во всяком случае, привела.

— Покажешь? — тихо спросил я, подойдя ближе. — Ты ведь знаешь, где это место.

— Знаю. — Галка не повернула головы. — Но все еще хочу верить, что ты одумаешься и не станешь делать глупости.

Она, как и прежде, не стеснялась возражать князю даже при солдатах и гриднях — но только на словах. Когда я чуть сдвинул брови — со вздохом закинула дедову фузею за спину и зашагала к озеру.

Мы спускались от машин к берегу по склону, заросшему вереском и мхом. Под ногами чавкала еще не успевшая высохнуть талая вода, и несколько солдат из авангарда уже промочили ботинки. И чем ближе мы подходили к сонному озерцу, тем сильнее я чувствовал что-то впереди.

Не зверь, не тварь, не Одаренный — другое. Одновременно и похожее на сплетенные в узел линии чар — и совсем не похожее. Но Основа тянулась к этой странной силе, как стрелка компаса к северу — упрямо и неотвратимо. Старая магия, плотная и тяжелая, как камень — я ощущал ее сквозь землю и корни деревьев, через подошвы сапог. Где-то совсем рядом.

Но на берегу не было ничего похожего на здоровенный кусок скалы с письменами.

— Не понимаю. — Я достал из кармана фотографию из зубовского форта и в очередной раз вгляделся в чуть размытые очертания рубежного камня на фоне леса. — Это явно должно быть где-то здесь, но…

— Или нет. — Рахметов осмотрелся, прищурившись. — Тайга везде одинаковая, ваше сиятельство.

Ничего. Солдаты тоже вовсю крутили головами, а некоторые уже разбрелись, осматривая лес и кусты у озера — но безуспешно. Проклятый рубежный камень просто обязан был стоять рядом — и карта, и расчеты Борменталя указывали примерно на одно и то же место, однако перед нами были только вода, деревья и мох.

И странное ощущение. Все правильно, все на своих местах — но я почему-то никак не мог отделаться от мысли, что впереди — может, прямо перед моим носом, а может, в сотне шагов — кто-то натянул на Тайгу гигантский холст с картинкой. Нарисованной тщательно и уж точно не без таланта — и все-таки фальшивой.

— Ты уверена, что это здесь? — Я повернулся к Галке. — Может, рубежный камень…

— Он должен быть здесь! — Галка ответила, не дослушав. И усмехнулась: — Думаешь, я не знаю, где место, куда мне запретили ходить?

Она спустилась еще на несколько шагов, хмуро огляделась и потерла виски обеими руками — будто голова разболелась еще сильнее. Остановилась, замерла…

И вдруг шагнула вперед.

— Вот! — Галка вытянула руку. — Видишь? Прямо перед тобой!

Каменюка стояла в полусотне шагов от берега озерца. От нас чуть дальше — но не настолько, чтобы спрятаться за деревьями. С такого расстояния четыре десятка человек не могли ее не заметить.

Но все же не заметили — пока Галка не ткнула пальцем.

И теперь наваждение исчезло — для всех разом, будто сдернули занавес. Громадина в три человеческих роста, наполовину заросшая лишайником, стояла посреди подлеска. Камень был темный, грубый и неровный — не обтесанный, а словно выломанный из скалы целиком. И по одной из гладких граней тянулись руны, глубоко врезанные в породу. Кое-где стершиеся за прошедшие века, забитые землей — но все еще различимые.

Тот же алфавит, что я уже тысячу раз видел на дядиных татуировках и на броне Святогора — и что сам выжег колдовским огнем на металле Крушителя.

— Удивительно… — Борменталь подошел первым, протянул руку и провел ладонью вдоль камня, не касаясь поверхности. Замер, прикрыв веки — видимо, пытался нащупать чары. — Очень древняя магия, и очень сложная. Не просто маскировка — камень буквально вычеркивает себя из мира. Он здесь, но разум не в силах удержать картинку.

— Древние? — спросил Рахметов.

— Нет. Едва ли. — Борменталь открыл глаза и покачал головой. — Эти камни ставили люди. Потомки варягов — те, что когда-то ходили в Тайгу. И в чарах они соображали не хуже современных ученых. — Он обернулся к Галке. — Если бы не сударыня, мы бы, пожалуй, еще полдня бродили вокруг и ничего не заметили.

Галка не ответила — только дернула плечом. Она смотрела на камень так, будто ожидала, что он вот-вот превратится или в автоматон, или в жуткую тварь с аспектом, или еще в Матерь знает что.

Я подошел ближе, положил ладонь на прохладный шершавый бок — и Основа отозвалась мгновенно, загудев. Магия была прямо здесь, в камне и под ним, уходя корнями глубоко в землю. Старая сила, терпеливая — не стена и не ловушка, а граница.

Межевой столб, за которым начинается земля, куда человеку ходить не положено.

Но люди все-таки ходили. Прямо у подножия камня, в зарослях вереска, кто-то из солдат подцепил ботинком ржавый кругляш. То ли остатки ведра, то ли ободок чайника — след осенней стоянки зубовских. Ветхая железка подпрыгнула, вернулась на землю и, жалобно звякнув, развалилась на несколько частей.

— Значит, это и есть то самое место. — Шереметев подошел и встал у меня за плечом. — Впечатляет. Прошу, ваше сиятельство…

Он сделал знак своим — и один из молодчиков в камуфляже тут же принялся раскладывать треногу, а второй достал из ящика фотоаппарат. И как бы мне ни было жалко тратить время на всю эту возню, несколько снимков сделать все-таки пришлось: я у камня, мы с Шереметевым, его сиятельство отдельно, вся группа и руны крупным планом.

Я мог только догадываться, какой из кадров в конечном итоге попадет на первую столичной газеты, а какие отправятся на стол государю — да и, признаться, не слишком-то интересовался.

— Ладно. — Я подождал, пока фотограф щелкнет затвором в последний раз. — Если закончили — пора идти дальше.

На мгновение показалось, что впереди действительно что-то есть. Не просто условная линия на карте Борменталя, а настоящая граница, где даже свет ложился иначе: по эту сторону камня солнце грело спину, а там тени сгущались раньше, чем следовало, и воздух казался тяжелее и гуще.

Может, наваждение, а может… впрочем, мы пришли сюда уж точно не для того, чтобы развернуться обратно — так что мне оставалось только подать пример.

Я подхватил Крушитель, закинул на плечо и шагнул за камень — туда, где подлесок уже готовился вновь смениться соснами-великанами. Все смотрели. Шереметев и Борменталь с любопытством, остальные — с тревогой. Галка хмурилась, но за ее недовольством пряталось… пожалуй, смирение.

Она понимала, что я не остановлюсь. И что отговаривать бесполезно — я уже переступил черту, которую дед запретил пересекать.

Сделал шаг… И ничего не случилось. С неба не рухнули бесы, в чаще не загремели металлом автоматоны — все осталось как прежде. Тайга впереди и я на краю, с молотом на плече.

— Ваше сиятельство… — Шереметев подался вперед, но черту все-таки не переступил. — Как себя чувствуете?

— Так же, как и раньше. — Я обернулся. — Голова болит. Ноги мокрые. В общем, все в порядке.

— Полагаю, особых чудес ждать не стоит. — Борменталь заговорил чуть быстрее обычного. Явно нервничал — но все же сумел заставить себя перейти невидимую границу следом за мной. — Расчеты пока не очень точны, и едва ли…

Договорить он не успел. Откуда-то с северо-востока, из-за сосен, раздался рев — низкий, раскатистый и такой могучий, что земля под ногами вздрогнула. Тварь голосила издалека, за несколько километров, но звук прошел по телу волной, от ступней до затылка.

Кто-то из солдат схватился за штуцер. Шереметев побледнел еще сильнее — хотя, казалось, бледнеть дальше было уже некуда.

— Ладно, судари. — Я не стал делать вид, что ничего не слышал — просто заставил себя не думать, что случится, если неведомый таежный исполин не поленится пройти разделявшее нас расстояние — наверняка не такое уж и солидное для твари с такой глоткой. — По машинам. Двигайтесь по низине, под деревьями. И постарайтесь не высовываться на открытое место.

Солдаты потянулись к грузовикам — быстро, но без суеты. Рахметов уже вовсю раздавал приказы, отправляя своих по местам — кого за руль, кого в кузов, а кого прогуляться чуть в сторону и осмотреться — на всякий случай.

Мы с Галкой пошли вперед — молча, без разговоров. Оба изо всех сил старались делать вид, что ничего особенного не происходит, но я шагал чуть позади — и видел, как ей неуютно — по плечам, по тому, как она то и дело оглядывалась. По пальцам, которые то ложились на рукоять ножа на поясе, то перемещались обратно на ложу фузеи.

Галка нарушила запрет деда — а старик ничего не запрещал без причины.

Мы прошагали метров триста от озера, когда Галка вдруг остановилась.

— Видишь? — Она вытянула руку вперед. — Вон там.

Я не сразу отыскал взглядом небольшую горку камней, заросшую мхом. Когда-то она, наверное, напоминала конус, однако от времени расползлась в стороны. Но и сейчас было видно, что тут поработала рука человека. Да и место выбрали не случайно: на пологом склоне, там, где сосны стояли чуть дальше друг от друга — иначе даже Галка не разглядела бы с такого расстояния.

— Камни сами так не лежат, — сказала она тихо. — Здесь был человек… Или что-то разумное.

Мы подошли ближе, и я, наконец, понял масштаб — странное сооружение доставало мне до пояса. Десятка три сравнительно плоских булыжников, уложенных друг на друга.

— Тур, — сказал я. — Такие кучи камней называют турами. Это или захоронение, или…

— Просто отметка? — Галка присела рядом и заглянула в щель между камнями. — Я бы не стала тут никого хоронить. Лучше уж сжечь.

— Пожалуй.

Я присел, разобрал верхние камни — аккуратно, по одному. Где-то десятый по счету оказался особенно плоским, гладким — и на его поверхности я увидел отметку.

Нацарапанную то ли ножом, то ли штыком штуцера. Грубо, наспех — но разборчиво.

Стрелка указывала на северо-восток.

Я замер. Неровные линии побурели, а вездесущий таежный мох подобрался к ним вплотную — тур мог простоять и год, и два, и все десять. Но одно было ясно: кто-то прошел здесь, за рубежным камнем, и оставил указатель для тех, кому хватит смелости отправиться следом.

— Это знак. — Я провел пальцем по бороздке. — Интересно, кто мог его оставить?

— А ты сам как думаешь, князь? — Галка усмехнулась — коротко, невесело. — Сколько людей прошло здесь за последние лет этак сто-двести?

Объяснять она не стала — все и так было яснее некуда. Ее соплеменники обходили рубежные камни стороной, вольники с солдатами сюда не забирались, и даже княжеские дружины давным-давно не рисковали лезть так далеко на север.

Кроме одной — той, которую увел в Тайгу мой брат прошлой весной.

Я провел пальцем по стрелке. Потом аккуратно положил камень обратно и прикрыл соседним — плоским, побольше, чтобы знак не бросался в глаза. Поискал другие отметки — и не нашел.

Тур был просто туром. Одна стрелка, одно направление — и все.

— Заметили что-то интересное, ваше сиятельство?

Шереметев возник за спиной без почти бесшумно — даже веточка не хрустнула. То ли служба на южных границах не прошла даром, то ли глава телеграфного агентства на самом деле знал о Тайге куда больше, чем соизволил сообщить император.

— Возможно. — Я выпрямился и отряхнул колени. — Думаю, мы на верном пути.

Шереметев посмотрел на меня, потом на тур. Но вопросов задавать не стал — вместо этого жестом подозвал помощников с фотокамерой и принялся что-то строчить в блокноте. И только потом, не отрываясь от письма, продолжил:

— Как раз об этом хотел поговорить, ваше сиятельство. Почему вы велели людям тащиться по грязи? — Шереметев указал на грузовики, которые медленно ползли по низине, объезжая лужи и увязая в раскисшей земле. — Вон там, — Кончик карандаша сместился повыше, выцеливая гребень холма, где почти не росли деревья и сквозь редкий кустарник просвечивали скалы, — грузовики пойдут вдвое быстрее. Мы сэкономим и силы, и топливо.

Галка едва слышно усмехнулась.

И будто в ответ ей над лесом пронесся шум — не ветер, не гром, а что-то живое. Рев, грохот, тяжелые хлопки гигантских крыльев. Звук нарастал, приближаясь — и над верхушками сосен в полукилометре от нас что-то сверкнуло.

Херувим.

Он вынырнул из-за крон — огромная крылатая фигура, залитая белым огнем. Явно не тот бедняга, которого я отпустил на Подкове — этот уже набрал силу, и немалую. И ростом вымахал со Святогора, а может, и крупнее — отсюда было не разобрать, но раскинутые крылья на мгновение закрыли просвет между двумя соснами-великанами целиком. Русая борода до груди, белоснежные перья, полыхающий меч в правой руке — такой же, что у твари, которую я упокоил, только тяжелее и длиннее.

За крылатым великаном, чуть ниже и левее, мчались темные силуэты. Бесы гнали добычу — двое уже заходили с флангов, а третий целил в спину, стараясь не отставать. Наделенные мощью Хаоса твари двигались быстро — пожалуй, даже быстрее херувима.

И не заметили, как жертва превратилась в охотника.

Херувим развернулся — не замедляясь, не набирая высоты, а просто крутанувшись в воздухе всем телом. Крылья хлопнули — всего один раз, коротко и оглушительно — и сияющая фигура метнулась навстречу преследователям.

Ближайшего беса херувима достал мечом. Быстрый удар — снизу вверх, почти без замаха — и клинок рассек темную тушу наискосок, от плеча к бедру. Беса швырнуло вниз — он проломил кроны и рухнул где-то за холмом с треском, от которого вздрогнули стволы.

Второй налетел сбоку — раскрыл пасть, и из глотки ударила раскаленная струя. Алое пламя Хаоса потянулось к херувиму, срезая ветки. Тот не уклонился — подставил левую руку, и огонь ударил в ладонь и рассыпался искрами, не причинив вреда.

Херувим встретил беса, перехватил за плечо и швырнул вниз. Тот ударился о склон холма, проехался по траве, оставляя за собой уродливую неровную борозду — и замер.

Третий попытался удрать. Заложил вираж, сложил крылья, нырнул за деревья — но не успел. Два ослепительно-белых луча ударили из глазниц херувима, прочертив в просвете между деревьев раскаленные полосы, от которых хвоя на ближайших соснах осыпалась пеплом. Лучи перехватили беса в полете, разрезав надвое — легко, будто того и не защищала налитая мощью аспекта бронированная шкура, не уступающая крепостью доспехам из кресбулата.

Обе половины рухнули в лес, кувыркаясь и дымясь, а херувим уже добивал последнего противника — того, что копошился на склоне, силясь подняться. Опустил взгляд — спокойно, без спешки — и лучи прошли наискосок, от макушек деревьев к земле.

И по пути перепахали склон холма — тот самый гребень, где почти не росли деревья и куда Шереметев хотел направить грузовики.

Трава вспыхнула и погасла. Борозда от лучей тянулась метров на сто — ровная, оплавленная, толщиной в человеческое бедро — а может, и больше.

Херувим расправил крылья — и взмыл вверх. Набрал высоту в три взмаха и исчез за соснами на северо-востоке, оставляя за собой тишину и обугленные ветки.

Я обернулся. Шереметев не сдвинулся с места. Не удрал, не спрятался за дерево, даже не присел — все так же стоял с белым как бумага лицом. И только через несколько мгновений смог заставить себя полезть в боковой карман — за портсигаром.

Пальцы не слушались — портсигар выскользнул и упал в мох. Шереметев нагнулся, поднял, попытался открыть, но так и не смог — руки тряслись.

— Матерь милосердная, — выговорил он наконец. Голос был ровный — выучка все-таки сказывалась — но на полтона выше обычного. — Я и подумать не мог… Что это было? Кто? Этот ваш херувим, или?..

— Это Тайга, ваше сиятельство. — Я с улыбкой похлопал Шереметева по плечу. — Вы скоро привыкнете.