— Не знаю, друг мой. — Воскресенский остановился, переступив порог, окинул взглядом убранство и поправил очки. — Понимаю, что в непростые времена людям свойственно обращаться к вере, но… Должен сказать, все это весьма сомнительно.

В храме пахло свежим деревом. Не воском и старым камнем, как в обители матушки Серафимы, а совсем иначе. Сруб поставили всего пару месяцев назад, и бревна еще не успели до конца просохнуть. Снаружи на стенах смола проступала темными каплями, да и здесь то и дело поблескивала в неровном свете свечей. Кое-где из щелей между венцами тянуло сквозняком, и тонкие язычки пламени вздрагивали, отбрасывая длинные тени.

Совсем не похоже на величественный полумрак храма в Орешке. Скромная бревенчатая изба в два этажа, кое-как втиснутая между лазаретом, казармой и стеной частокола. Несколько образов Светлых на свежеструганных полках, подсвечники — всего четыре штуки из потемневшей меди — да лавки вдоль стены, на которых смогли бы уместиться от силы полторы-два дюжины человек.

Небогато — но было еще кое-что. Невидимое глазу, однако почти осязаемое.

То же самое, что витало в воздухе под древними сводами — только пока еще слабое и тонкое, будто росток, едва пробившийся сквозь влажную весеннюю землю. Тепло, которое шло не от свечей и не от печки за стеной — а откуда-то изнутри самих бревен, из-под половиц, из наполненной ароматом воска тени между образами, где, казалось, ничего не было.

Загадочная мощь, которую я чувствовал всякий раз, поднимаясь по каменным ступеням в обитель матушки Серафимы, здесь только угадывалась — но с каждым днем все заметнее.

Сестра Илария работала — как умела. На ее хрупких плечах держался лазарет крепости, однако она успевала понемногу наполнять силой и храм.

— Да ладно вам, Дмитрий Иванович. — Я протянул руку к свечам. Огоньки послушно вспыхнули и потянулись к ладони, почуяв аспект в моей Основе. — Никогда не помешает выслушать еще одно мнение. К тому же вряд ли вы станете отрицать, что служительницы Праматери обладают особым знанием.

Профессор не ответил. Нахмурился, сцепил руки за спиной и сделал вид, что увлечен созерцанием внутреннего убранства храма. Хотя разглядывать было, прямо скажем, нечего — разве что образа Светлых на полках. В них не было и трети того изящества и богатой палитры, которыми блистал храм в Орешке — видимо, работал подмастерье, а может, и вовсе какой-нибудь вольник, когда-то обучавшийся ремеслу — но недостаток умения он искупал старанием, бережно выводя на отшлифованных досках каждую линию, каждый мазок.

Впрочем, вряд ли Воскресенский изучал храмовую живопись — просто не хотел со мной спорить.

Я его понимал. Для старика профессора храм Праматери уж точно не был местом, где следовало искать истину или ответы на вопросы, перед которыми пасовала наука. Впрочем, и воинствующим безбожником он себя, похоже, не считал — иначе не стоял бы сейчас здесь, переминаясь с ноги на ногу.

Явился — из уважения ко мне, а может, и из любопытства — но все же явился.

— Не поймите меня неправильно, Игорь Данилович. — Воскресенский сделал пару шагов вперед. — Я нисколько не сомневаюсь в женской мудрости и опыте матушки Серафимы, однако вы едва ли станете спорить, что образование служительниц…

— Не так уж сильно отличается от вашего, профессор.

Знакомый голос раздался за спиной. Негромкий, но чистый — и от него свечи разом вздрогнули.

Матушка Серафима стояла в дверях. И выглядела совсем не так, как в Орешке — не тихая служительница у алтаря, терпеливо ожидающая непутевого князя. Белое одеяние мягко сияло — куда ярче тусклых огоньков на подсвечнике! — и свет этот был не отраженным, не заемным.

Он шел изнутри, густой и теплый, и на мгновение показалось, что это не знакомая диакониса переступила порог деревянного сруба, а одна из Пресветлых Сестер сошла с образа, чтобы наставить неверующего на путь истинный. Обычно матушка Серафима не нуждалась в подобных эффектах. Не стремилась к демонстрации — ни силы, ни мудрости, ни собственной значимости.

Но для Воскресенского, видимо, решила сделать исключение.

И, надо признать, подействовало: профессор подобрался, расправил плечи, и в его взгляде вдруг мелькнул… нет, не трепет, пожалуй — скорее осторожность — будто в храме вдруг появилась не диакониса, а еще один ученый муж из московской Академии. Равный по весу в столичном сообществе и даже количеству монографий — но при этом сделавший имя на теориях, взгляды на которые сам Воскресенский…

Скажем так, не разделял.

— Не так уж сильно отличается, — повторила матушка Серафима, переступая порог. — Особенно в той его части, что касается фундаментальных наук.

Голос прозвучал иначе, чем обычно. Полнее, глубже — будто одновременно заговорил целый хор из всех углов тесной бревенчатой избушки. Свечи качнулись и выпрямились, застыв по стойке смирно.

— Доброго дня, матушка. — Воскресенский изобразил учтивый поклон, однако в его глазах не прибавилось ни капли смирения. — Не ожидал увидеть вас здесь.

— Так далеко от города? Я не привязана к храму, хоть многие и думают иначе. Сестра Илария занята в лазарете, и ей понадобилась помощь. К тому же сегодня особенный день.

— Скоро сюда приедет его величество. — Я чуть приподнял бровь. — Так вы поэтому?..

— Нет. — Диакониса покачала головой, и сияние ее одежд чуть потускнело. — У меня свои причины быть здесь, князь. Надеюсь, ты не возражаешь.

— И в мыслях не было. Более того — я рад, что вы здесь, матушка. Нисколько не сомневаюсь в мудрости сестры Иларии, однако у нас с профессором вопрос не из простых.

— Полагаю, ты хочешь поговорить о тех несчастных, которые превратили себя в порождения Тьмы?

Я не стал удивляться вслух. Хотя повод, пожалуй, имелся — я не имел привычки болтать лишнего, и Галка тем более, однако слухи о прихвостнях Годунова, которые почти превратили себя в бесов, видимо, добрались уже и до Орешка. Крепость Боровика разрослась, народу прибавилось — и каждый третий считал своим долгом поделиться новостями с родней за Невой.

— Не стоит удивляться, князь. — Диакониса смотрела так, будто насквозь видела все, что промелькнуло у меня в голове. — Не ты один стал свидетелем подобного. Недобрая сила наступает с севера, и люди ищут в моем храме защиты и совета. Но есть и те, кто выбирает иной путь.

— Темные ритуалы? — Воскресенский кашлянул, и козлиная бородка взметнулась, как копье, готовое к бою. — Должен сказать, я не верю в…

— В то, что люди порой ошибаются? — Диакониса повернулась к нему с улыбкой. — В таком случае вы чересчур наивны для своих лет, профессор.

Воскресенский поморщился. Вряд ли матушка Серафима желала его обидеть — подобное было не в ее правилах — однако фраза вышла чересчур колючей.

— Я не верю в то, — сухо произнес он, поправляя очки, — что можно зарезать пару зверушек на жертвенном камне и обрести аспект. Уверен, все происходит иначе. Я не биолог и не врач, однако кое-что смыслю в науках о человеческом теле. То, что произошло с этими людьми — просто мутация под воздействием внешней среды, ускоренная в сотни и тысячи раз. Не более того.

— Не сомневаюсь, — кивнула диакониса — и продолжила уже будничным тоном. — Все происходит именно так, как вы описываете. С точки зрения естественных наук гипотеза очевидна и почти безупречна.

Воскресенский едва заметно улыбнулся, торжествуя — но, похоже, преждевременно. Матушка Серафима вряд ли бы была так уж подкована в подобных спорах, однако положение обязывало ее знать ответы на самые разные вопросы — и порой весьма непростые.

— Однако она никак не объясняет, — продолжила она, выдержав паузу, — почему с одними людьми это происходит, а с другими — нет.

Воскресенский, набравший было в легкие воздух для финального удара, осекся. В храме вдруг стало так тихо, что я услышал, как потрескивает фитиль одной из свечей. И шорох снаружи — ветер по крыше. А может, кто-то из гридней прошел мимо, не догадываясь, что за бревенчатой стеной наука и вера только что обменялись первыми выпадами.

— Люди, которых князь привел в крепость, десятилетиями жили в Тайге. Однако почему-то не превратились в бесов. А кому-то оказалось достаточно всего нескольких недель. Я не знаю, насколько… — Диакониса чуть помедлила. Видимо, пыталась подобрать нужное слово — но в конце конце произнесла то, что ей самой не очень-то нравилось, — Насколько эффективны эти темные ритуалы. Однако мне ясно одно — люди сами делают это с собой. Не Тайга.

— И как вы можете это объяснить? — Воскресенский сложил руки на груди. — Просто захотели — и все?

— Не знаю, — ответила Серафима. Просто и спокойно, без тени неловкости. Она, в отличие от профессора, не стеснялась подобного. — Наука объясняет процесс, но едва ли даже самый точный расчет сможет измерить силу человеческой воли. На это способна только вера.

— Если бы ее было достаточно, — Глаза Воскресенского за толстыми стеклами очков чуть сузились, прищурясь, — все бы стали Одаренными. Или, по меньшей мере, превратились в этих тварей с крыльями — уж не знаю какого цвета.

— Боюсь, именно это нас и ждет. Если род людской не выдержит испытание могуществом.

Профессор нахмурился, но возразить ему, похоже, оказалось нечего. Битва взглядов длилась секунду, может, две — и Воскресенский первым отвел глаза. В московской Академии он наверняка одержал бы победу или хотя бы не сдался так легко, но здесь, в крохотном деревянном храме, диакониса будто черпала силы из окружения.

И, кажется, выстояла, хоть и не без труда — Воскресенский продолжал морщиться, но, похоже, уже успел сообразить, что русло спора свернуло туда, где от всех его научных аргументов уже не было особого толку.

— Если честно, мне не так важно, как и почему это происходит с людьми, — проговорил я — нарочито-громко, чтобы уж точно подвести черту под дискуссией, которая ненароком могла и продолжиться. — Но если старик Годунов научился превращать своих бойцов в бесов — я обязан принять меры.

— Едва ли, князь. — Диакониса повернулась ко мне. — Наделять Даром под силу только Праматери. Человек же может вручить лишь свою душу Тьме — но не стать ее владыкой. И тот, кто думает иначе — или глупец, или сумасшедший.

— И не подумаю спорить. — Я пожал плечами. — Но если мой враг поставил производство бесов на поток — неважно, кому они подчиняются. Мой долг — сообщить императору. И как можно скорее.

— Разумные слова, друг мой.

Воскресенский шагнул к двери, на ходу поправляя ворот пиджака. Не убегал — степенно удалялся, оставив за собой если не последнее слово в споре, то хотя бы уверенность в собственной правоте. Но вдруг остановился у порога, обернулся — и я заметил, что недовольство в глазах старика сменилось тревогой.

— Магия Тайги всегда была опасной, — негромко произнес он. — Однако в последнее время она рождает чудовищ, которых даже наши далекие предки никогда не встречали. И я могу только догадываться, что ждет Пограничье через полгода или год.

Замолчав, Воскресенский снова покосился на диаконису. Но уже без вызова — желание услышать ее ответ на этот раз казалось вполне искренним.

Видимо, потому, что свои ответы у профессора уже закончились.

— Это мне не ведомо. — Диакониса мягко улыбнулась. — Будущее скрыто от служительниц Праматери так же, как оно скрыто и от ученых мужей — даже умнейших из вас.

— Однако мы в силах хотя бы просчитать закономерности, — не удержался Воскресенский.

— А мы — в силах поверить, что человеку под силу изменить ход вещей.

Матушка Серафима явно больше не желала спорить — но и молчать не стала. Она первой шагнула через порог, и свет, наполнявший храм, чуть поблек, будто часть его ушла вместе с ней.

— Так или иначе, ответы на все загадки там, на севере, — продолжила диакониса, оборачиваясь на ходу. — И я надеюсь, что Игорю Даниловичу под силу туда добраться.

— Вот с этим я согласен! — подхватил Воскресенский, шагая за ней следом.

Посмотрел на меня — и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не ожидал увидеть. Не восхищение — скорее сдержанная тревога человека, который понимает, какие опасности может таить путь, в который мне рано или поздно предстоит отправиться. И… пожалуй вера. Слово старику бы точно не понравилось, однако в его глазах я видел именно веру.

В то, что этот самый путь мне под силу.

— Если кто-то и сможет выяснить, что творится в Тайге, то это князь Костров, — закончил Воскресенский — уже еле слышно, вполголоса.

— Вижу, не только его величество ждет, пока я отправлюсь в дорогу, — усмехнулся я.

— Нет, не подумайте! — Воскресенский тряхнул головй, едва не уронив очки в утоптанный мох под ногами… — Я не смею торопить вас, друг мой. Подготовка такого похода — дело ответственное… Жаль, что я не смогу отправиться с вами и своими глазами увидеть все чудеса, которые ждут вас в Тайге.

Последние слова профессор произнес с такой тоской, что я вдруг понял — он и правда променял бы половину оставшихся лет жизни на возможность хоть на миг оказаться в сотне-другой километров к северу отсюда — там, куда мне предстоит отправиться. И прикоснуться к тайнам загадочной земли за Невой.

Загадочной — и слишком суровой и опасной, чтобы туда мог отправиться старик.

— Ваше место здесь, профессор.

Диакониса чуть замедлила шаг и взяла Воскресенского под руку. То ли в знак примирения, то ли просто чтобы помочь ему идти. Я мог только догадываться, сколько матушке Серафиме лет. Они с профессором вполне могли оказаться ровесниками — только он полагался исключительно на собственный Дар, а ее тело питала сила неизмеримо более масштабная и могучая, чем мастерство одного-единственного мага.

И сейчас этой силы хватало обоим — рука об руку Воскресенский и диакониса ступали легко и свободно, будто сбросив сразу целый век — на двоих.

— А вы, Игорь Данилович, — Серафима вновь повернулась ко мне. — Собираетесь рассказать все его величеству? Поедете в Орешек?

— Нет. Зачем? — Я пожал плечами. — Просто подожду. Государь сам будет здесь через пару часов.