Бабка со своей немногочисленной свитой улетела сразу после провальной попытки заполучить меня в союзники. Ни со стариком из Имперского Совета, ни с очередной кандидаткой в супруги я даже поговорить не успел. Не очень-то и хотелось, убеждал себя я, хотя это был очевидный самообман.

Знакомство с членом Совета, курирующим Тверь, было необходимо по стратегическим мотивам, а зеленоглазая нимфа манила меня как магнит. Я с удовольствием провел бы с ней пару горячих ночей, но девчонка была мне нужна не для этого. Я хотел узнать из первых уст, что происходит в Апостольном Тверском княжестве.

Оба плана пошли Твари под хвост, а через неделю после визита моей прекрасной родственницы под Псковом открылся Прорыв. Было странно, что их не случалось за все время моего пребывания на троне, чему не уставал удивляться старик Козельский, но этот компенсировал все.

Весть принесли ранним утром. Я только-только успел закончить тренировку с дружинниками на казарменном плацу и предвкушал горячий душ, когда дежурный влетел в казарму с лицом, на котором было ясно написано, что помыться не получится.

К Прорыву мы прибыли быстро — он еще не успел разрастись, а деревья и кустарник вокруг не почернели и не скрючились. Ближние сосны стояли нетронутыми — только хвоя чуть потускнела и приобрела металлический отблеск, как будто кто-то прошел по ней исполинской кистью, смоченной в расплавленном серебре.

Я стоял перед синим полупрозрачным пузырем, накрывшим значительную часть леса, и медлил. Я вспомнил, как на Играх бросился в Прорыв, не раздумывая ни секунды, и это едва не стоило мне жизни. Тогда я был неопытным мальчишкой, уверенным в собственной непобедимости. Мальчишкой я так и остался, но теперь обладал одиннадцатью рунами на запястье, длинным списком убитых противников за спиной и титулом Апостольного князя. Обретенный жизненный опыт помогал не бросаться сломя голову туда, откуда можно не вернуться.

Все парни из моей дружины прошли Игры Ариев и имели опыт боев с Тварями, но сражаться в Порталах им еще не приходилось. Они переминались с ноги на ногу за моей спиной, и я отчетливо ощущал страх, который источали несколько десятков рунных аур. Не панику и не ужас, а именно нормальный страх воина, который заставляет двигаться точнее и думать быстрее.

Гдовский стоял рядом, прислонившись плечом к стволу исполинского дуба, и невозмутимо смотрел в лесную даль — туда, где под зеленым пологом леса разливалось мерцающее неоновое свечение.

— Третий или четвертый уровень, — с досадой сказал он и покачал головой. — Мы потеряем много ребят…

— Воевода на помощь не придет? — спросил я без особой надежды на положительный ответ и посмотрел на бывшего наставника.

— Даже не подумает, — хмуро ответил Волховский-старший, который возник рядом настолько бесшумно, что я едва не вздрогнул. Он опирался на свою неизменную трость с серебряным набалдашником, а его безупречно отглаженный черный мундир смотрелся странно и неуместно. — Слишком низкий уровень угрозы. А мне, как члену Имперского Совета, даже находиться здесь запрещено…

— Так почему ты здесь, а не в своем кабинете в Кремле? — язвительно спросил Алексей, стоящий по левую руку от меня, и зло зыркнул на деда.

Волховский-младший был облачен в военную форму, на поясе висел меч, а на запястье сияла золотом пара рун. Со времени Инициации прошло достаточно времени, чтобы он перестал морщиться от запаха крови, но недостаточно, чтобы смотреть на приближающийся бой без смеси возбуждения и страха, которая читалась в каждом его движении.

— То ли из-за непутевого правнука, то ли из-за неопытного молодого князя — еще не решил, — холодно отбрил его старик, даже не удостоив взгляда.

Алексей открыл было рот, чтобы начать пикировку, но я предупреждающе поднял руку. Мой адъютант настоял на своем участии в предстоящем бою, несмотря на мои возражения. У него на запястье было всего две руны, но он уперся как старый мерин, и я уступил. Парень должен был получать боевой опыт не только снося головы душегубам и насильникам.

Прорыв пульсировал словно огромная медуза. Сам я медуз не видел, но в старых хрониках наши предки всегда использовали именно такое сравнение. По поверхности колеблющегося пузыря пробегали яркие неоновые всполохи, и он переливался всеми оттенками синего. Периодически изнутри портала прорывался свет — такой же холодный, как взгляд голубых глаз старика Волховского.

— Ну, давай, Олег — твой выход, — шепнул Гдовский, толкнув меня плечом, и тем самым вывел из оцепенения.

Я повернулся к дружинникам и оглядел их неровный строй. Шестьдесят пар глаз смотрели на меня, стараясь спрятать мучивший их страх под масками нетерпения и любопытства. Военег Вронский стоял в первых рядах, скрестив руки на груди, и его серые глаза были абсолютно спокойными. Этот не боялся, а терпеливо ждал.

— Вы — лучшие воины, что есть у Псковщины. Каждый из вас прошел Игры, видел кровь, потерял множество товарищей и все равно стоит в этом строю, — спокойно произнес я, отказавшись от лишнего пафоса и длинных театральных пауз. — Внутри этого удого пузыря нас ждут Твари. Много Тварей. Они пришли на нашу землю, и нам предстоит их в нее втоптать. Не ради Императора, меня или княжества, а ради тех, кто живет в наших домах. Ради матерей, отцов, сестер и братьев. И я и вы знаете, что нужно делать, так давайте же сразимся так, чтобы ни одна Тварь не покинула Прорыв!

Криков поддержки не было, как не было и аплодисментов. Впрочем, я на них и не рассчитывал. Парни смотрели на меня, не отводя взглядов, и старались скрыть свой страх даже от самих себя, но каждый из них прекрасно осознавал, что этот бой может оказаться последним.

— Действуем малыми группами, что бы ни случилось! — деловито добавил Гдовский, выдержав приличествующую моменту паузу. — Мы с Олегом будем поддерживать вас! Волховский, от Вронского ни на шаг!

Алексей кивнул — коротко, без лишних слов.

Я оглянулся на Волховского-старшего. Старик все так же смотрел на купол с бесстрастным выражением лица, опершись на свою неизменную трость двумя руками. Я даже предположить не мог, о чем или о ком он думает. Его взгляд был абсолютно непроницаемым, но характерная поза выдавала внутреннее напряжение.

— Береги себя, — сказал он, не повернув головы, и я не понял, к кому он обращается — ко мне или к Алексею.

— Постараемся, — ответил я за нас обоих, пока его правнук не выдал очередную колкость, и направился к мерцающему мареву.

Через полупрозрачное силовое поле я шагнул как безрунь — без скачков и дешевой демонстрации княжеской удали. Это напоминало нырок в холодные глубины Ладоги: заложило уши, сдавило грудь, а картинка перед глазами немного расфокусировалась, будто смазанная толщей воды.

Это ощущение прошло через секунду, но появилось мерзкое послевкусие: металлический привкус на языке и зуд на коже, словно от воздействия слабых разрядов электричества — многочисленных, но недостаточно мощных, чтобы причинить боль.

Тварей из Прорыва лезло немало. Транслируемая ими мощь оглушила и продолжила давить на разум. Я поморщился, тряхнул головой, попытавшись избавиться от неприятного чувства, сделал несколько шагов вперед и оглянулся.

Дружинники появлялись в Прорыве, материализуясь внутри голубого купола один за другим. Изнутри он был похож на огромный колышущийся мыльный пузырь — казалось, ткни его посильнее, и он лопнет.

Радужная пленка переливалась всеми оттенками синего спектра и ритмично пульсировала. Воздух внутри ощущался плотнее, чем снаружи, но в этом я уверен не был.

Впервые в жизни мне в голову пришла пугающая мысль: а что, если эта штука действительно схлопнется? Останемся ли мы живы, а если да, то где окажемся в следующее мгновение? Я отогнал эту мысль — сейчас было не время для философских упражнений.

Через мгновение рядом появились Гдовский и Алексей. Волховский-младший шагал, схватившись руками за голову: переход через границу Прорыва дезориентировал его гораздо сильнее, чем остальных. Он сильно побледнел, а на лбу выступила испарина. Гдовский же выглядел собранным, как всегда, он прошел через сотни таких порталов и давно выработал способность не замечать первую волну дезориентации.

Лес внутри Прорыва выглядел неправильно и чужеродно. Кора отливала металлическим блеском, словно покрытая тончайшей пленкой ртути. В трещинах пульсировал слабый синий свет — равномерно, как сердцебиение спящего. Иголки светились неоном, а трава под ногами хрустела как битое стекло, хотя на ощупь оставалась мягкой.

Само пространство внутри Прорыва подчинялось иным законам. Расстояния обманывали — дерево, казавшееся далеким, вдруг оказывалось в паре шагов, а ближайший куст при попытке обогнуть его отдалялся, словно мираж в пустыне. Перспектива искажалась, создавая оптические иллюзии, от которых начинала кружиться голова.

Гравитация тоже вела себя странно — иногда шаг получался слишком легким, подбрасывая тело вверх, а иногда ноги словно прилипали к земле, требуя усилий для каждого движения. Это были мелочи, но они накапливались и давили на разум, создавая постоянный фоновый дискомфорт — как монотонное раздражающее гудение, которре нельзя заглушить.

— Не разделяемся! — напомнил Гдовский, и его голос прозвучал неожиданно глухо, словно издалека. — Твари сами на нас выйдут!

Первая Тварь показалась через минуту, будто услышав его. Она возникла между двумя дубами, словно соткалась из воздуха — сначала не было ничего, потом появился силуэт, а затем он обрел плотность и цвет.

Тварь была размером с крупную собаку, напоминала паука и передвигалась на восьми лапах, каждая из которых заканчивалась серповидным когтем, длиной сантиметров двадцать. Ее туловище покрывали глянцево-черные хитиновые пластины, которые светились синим неоном по краям, словно их обвели светящейся краской. Голова в привычном понимании отсутствовала — широкое туловище венчал округлый выступ с россыпью алых фасеточных глаз, и жвалами, которые напоминали садовые ножницы.

Тварь замерла на долю секунды, анализируя ситуацию, а затем прыгнула на меня. Я ушел скачком влево, активировав руны, и мир послушно замедлился. Воздух стал текучим и почти осязаемым, а звуки — низкочастотным рокотом и ржавыми скрипами.

Тварь проплыла по воздуху там, где я только что был, описала короткую дугу и приземлилась в двух метрах от меня. Когти вошли в землю, как в масло, и она приготовилась к следующему прыжку.

Тварь была невелика, чего нельзя было сказать о ее ранге, а пространство внутри Прорыва давало ей очевидное преимущество — в отличие от нас, она двигалась здесь легко, как рыба в воде.

Мой меч вспыхнул золотом. Я сделал выпад, метя в сочленение между двумя хитиновыми пластинами на боку — классическое уязвимое место всех Тварей. Клинок вошел в щель между пластинами, но не глубоко — Тварь резко отпрянула от меня, сопроводив маневр визгом, от которого заломило виски, и хлестнула ближайшей лапой, целясь в мои ребра.

Я сделал шаг назад и встретил удар блоком. Клинок лязгнул о коготь, и рука онемела до локтя — сила удара была нешуточной для существа такого размера. Здесь, внутри Прорыва, Твари были сильнее, чем снаружи — я знал об этом, но мне не хватало банального опыта сражений.

Вокруг меня уже шла битва. Дружинники столкнулись с первой волной Тварей — менее крупных, чем моя, но не менее агрессивных. В какофонии звуков я отчетливо различал звон мечей, громко звучащие команды, а также рев монстров. Гдовский работал на правом фланге, помогая парням, и на его помощь рассчитывать не приходилось.

Моя Тварь переориентировалась и атаковала снова — на этот раз стелясь по земле и метя передними лапами в ноги. Я увернулся от когтей, одновременно нанося рубящий удар по верхушке щитообразной головы.

Клинок снял с нее плоский хитиновый щиток и обнажил мягкую, бледно-желтую плоть — нервный узел или что-то на него похожее. Тварь подпрыгнула, ее движения стали менее скоординированными, и несколько лап дернулись в разные стороны, словно потеряли связь с мозгом.

Я воспользовался моментом, подскочил ближе и вонзил меч в истекающую слизью плоть. Тварь мгновенно обмякла, завалилась набок, и лапы забились в предсмертных судорогах. Из-под хитиновых пластин потекла голубая кровь — густая, маслянистая, с резким химическим запахом, от которого перехватывало дыхание.

Я оглянулся. Дружинники сражались группами, как приказал Гдовский. На земле уже лежали первые раненые, но убитых еще не было. Вронский руководил тремя ближайшими к нему группами с такой уверенностью и хладнокровием, словно всю жизнь только и делал, что водил бойцов в Прорывы.

Алексей держался рядом с ним, как было приказано, и работал мечом — аккуратно, без лишних движений, больше уклоняясь, чем атакуя. Две руны дарили ему скорость выше среднего, но не давали той запредельной мощи, которая позволяет пробить хитиновую броню насквозь. Парень это понимал и бил в сочленения хитиновых пластин, как когда-то и я.

Сначала на нас хлынули мелкие Твари — размером с крупную кошку. Они передвигались стаями по восемь-десять особей и атаковали слаженно, словно роли между ними были четко распределены: одни отвлекали, другие нападали с флангов, а остальные ждали момента, чтобы совершить решающий бросок. Против них хорошо работали широкие рубящие удары с максимальной амплитудой — я уничтожал три-четыре особи за один замах, а группы дружинников добивали остальных.

Следующая волна выплеснула на нас монстров покрупнее — ростом по пояс, с вытянутыми конечностями и длинными шеями, покрытыми черными острыми гребнями. Они предпочитали сражаться один на один и обладали неприятной привычкой предугадывать движения противника.

Откуда в них эта способность я не знал и знать не хотел, и жалел о том, что не знал бестиарий твареведов наизусть. Против них хорошо работала непредсказуемость: резкая смена направления, ложный выпад или удар с неожиданного угла.

Крупные держались отдельно, словно командиры при армии, они напоминали крабов, с двумя массивными клешнями вместо и хвостом с шипастым набалдашником на конце. Против них мы с Гдовским работали парой, что было единственным правильным решением.

Наставник сражался так же, как всегда — экономно, точно, без лишних движений. Каждый его удар достигал цели или дарил возможность атаки, которой я неизменно пользовался. Мы не говорили почти ничего — в бою слова излишни, когда партнер понимает тебя с полудвижения.

Тварей становилась все больше, и Рунная Сила таяла на глазах. Ее приходилось щедро расходовать на каждого краба, а крабы эти перли из эпицентра один за другим и отступать не собирались.

Примерно через час я обнаружил, что дышу ртом, а моя форма насквозь мокрая от вонючей, голубой крови и прилипла к телу. Мне казалось, что поток Тварей не закончится никогда, но постепенно он начал иссякать.

Обычно это чувствуется раньше, чем видится — изменение в общем рунном фоне Прорыва. Давление ослабевает, как давление в котле, когда выпускают пар. Поток Тварей редеет, и арии начинают продвигаться к эпицентру червоточины — в синеватый полумрак между деревьями, откуда появляются захватчики.

Так произошло и в этот раз. Неудержимый поток иссяк, и оставшиеся невредимыми дружинники добивали раненых Тварей и прочесывали ближние кустарники в поисках уцелевших.

Постепенно группы собирались на небольшой поляне, неся на руках раненых и убитых. Кто-то смеялся — нервно и слишком громко, кто-то ругался, а кто-то садился на землю, не в силах стоять на ногах от усталости.

Я смотрел на парней и не верил своим глазам: мы слишком легко отделались, хотя Гдовский преполагал тяжелый бой и большие потери.

От толпы отделился широко улыбающийся Алексей. Он был залит голубой кровью Тварей с головы до ног. Маслянистые пятна покрывали его форму, лицо и руки — он выглядел как человек, искупавшийся в луже медного купороса.

Гдовский, стоявший рядом со мной, посмотрел на него с недоумением, а затем тоже улыбнулся и показал Волховскому большой палец, поздравив с боевым крещением.

— Мы победили, — закричал Алексей, и его голос звенел от торжества, которое я помнил с Игр, торжества бойца, который только что выполнил задачу и понял, что избежал цепких лап смерти.

В следующее мгновение меня накрыл выплеск Силы. Не моей — чужой. Мощной, давящей, ударившей в виски подобно двум пудовым кулакам одновременно. Меня отшвырнуло назад, и я чудом удержался на ногах, схватившись за ближайшую березу.

Тварь появилась словно ниоткуда. Она будто материализовалась из воздуха — я даже моргнуть не успел. Никакого предупреждения, никакого нарастания рунного давления, которое предшествует появлению сильной особи.

Она была огромной. Черная, как сгусток ночи, оформившийся в плоть и хитин. Выше меня на голову, похожая на помесь черного лимузина и майского жука. Для огромного тела ее голова была непропорционально маленькая, но из нее торчало четыре загнутых рога, каждый размером с мою руку.

Хитиновая броня была черной, как антрацит. По ней пробегали неоновые узоры, переливающиеся и завораживающие, как нефтяная пленка на воде.

Такую Тварь я видел впервые. Она снесла Волховского, словно тяжелый грузовик — пешехода. Не атаковала специально, не целилась — просто ударила, сметая со своего пути.

Один из рогов задел Алексея по касательной, и этого оказалось достаточно. Парня отбросило метров на шесть — он пролетел по воздуху, врезался в толстый ствол старой сосны и медленно сполз по нему на землю.

— Алексей! — крикнул я, и хотел было броситься к нему, но Тварь развернулась ко мне.

Таких сильных я еще не встречал. Давление ее рунной ауры было несопоставимо ни с чем из того, что мне доводилось ощущать раньше. Мгновение она стояла и смотрела на меня россыпью алых фасеточных глаз, расположенных полукругом на маленькой голове, а затем атаковала.

Я активировал руны в очередной раз и мир замедлился. Он расцвел неоном и золотом и стал прозрачным, словно хрусталь. Я видел каждое движение Твари — как работают ее мышцы под бугрящимися хитиновыми пластинами, как переносится вес с одной конечности на другую, как поднимается поворачивается голова для удара рогом.

Я применил скачок, приземлился ей на спину и ударил мечом в то место, где маленькая голова соединялась с огромным туловищем. Клинок прошел в сантиметре от цели — Тварь дернулась именно в тот момент, когда я коснулся им хитина, и лезвие скользнуло по черной броне, не пробив ее. Я едва успел оттолкнуться и уйти в следующий скачок, потому что огромный хвост поднялся для удара.

— Держи ее! — рявкнул Гдовский.

Я не успел ответить, потому что уже держал — привлекал внимание Твари к себе, прыгая вокруг нее и нанося удары, которые не пробивали броню, но не давали сосредоточиться на других целях. Тварь вертелась, пытаясь достать меня, и эти хаотичные движения немного нарушало ее координацию — маленькая голова на большом теле означала ограниченный угол зрения.

Дружинники уже расправились с прочими, слабыми Тварями, сбросили минутное оцепенения, и присоединились к нам. Первая группа ударила по ногам — резко и слаженно, четырьмя клинками одновременно. Тварь взревела — не от боли, скорее от раздражения, и ударила хвостом, сметя двух парней как фишки с игровой доски.

— Ноги! — крикнул кто-то из дружинников.

— Под брюхо! — добавил другой.

Бойцы работали, как должны работать — слаженно и без паники, как их учили. Отвлекали, разматывали, заставляли тратить силы на лишние повороты. Броню они пробить не могли — для этого у них не хватало рун на запястьях, но отвлечь могли. Создавали хаос, в котором я и Гдовский атаковали.

Он появился справа от меня, его меч ярко сиял золотом. Командир не тратил времени на слова — мы поняли друг друга без них и синхронно бросились вперед. Я атаковал слева, а он справа с небольшой задержкой, целясь в одну и ту же ту же точку.

На этот раз Тварь не успела уклониться — я удерживал ее внимание на себе, и наставник зашел с незащищенного фланга. Его клинок вошел в основание шеи с правой стороны. Не глубоко, но попал именно туда, куда нужно. Тварь оглушительно взревела и рванулась назад, вырвав клинок из руки Гдовского. Его меч остался торчать в черном бронированном панцире.

— Туда! — я указал на торчащий клинок. — Туда же!

Тварь бесновалась — тряслась и подпрыгивала, как необъезженная лошадь, пытаясь избавиться от инородного предмета в своем теле, и воя при этом от боли.

Дружинники облепили ее со всех сторон, нанося удары в брюхо, под хвост и по задним конечностям. Каждый из них знал, что их удары почти не могут причинить вред высокоранговому монстру — но вместе они создавали достаточно шума и движения, чтобы она не могла сосредоточиться.

Я переместился в пространстве, использовав остатки Рунной Силы, и оказался позади Твари. Она не контролировала пространство сзади — ее голова была повернута вправо, к источнику боли от клинка, застрявшего в основании шеи.

Я ударил в основание хвоста. Не по хитиновой части, а в сочленение, туда, где он крепилась к туловищу. Клинок вошел глубоко, Тварь взвыла и рванулась вперед, хвост дернулся и ударил меня по касательной. Я пролетел несколько метров, упал, перекатился и вскочил на ноги. Если бы не одиннадцать рун на запястье, на ноги я бы больше не поднялся.

Тварь оглушительно завизжала, и резко крутнулась вокруг собственной оси. Дружинники отхлынули в стороны, а Гдовский отвлек ее, указав мне рукой на челюсть с секущими воздух жвалами. Я скачком переместился вперед, прямо под нижнюю челюсть Твари, и ударил мечом снизу вверх, вложив в удар все оставшиеся силы. Мой пылающий золотом клинок вошел в промежуток между рогами, и Тварь вздрогнула.

Она скорее застонала, чем заревела, и замедлила вращение, все же протащив меня по земле пару метров. Я выпустил рукоять, отпрыгнул назад и остановился, переводя дух и наблюдая за агонией монстра сквозь пелену синеватого дыма, который поднимался от голубой крови, вытекавшей из смертельной раны.

Когда Тварь тяжело осела на землю и исторгла последний рык, я бросился к старой березе — туда, где лежал Волховский. Его форма была разорвана — там, где бивень прошел по касательной, ткань лопнула от плеча до бока, обнажив кожу с тянущейся по телу длинной и глубокой раной. Она уже не кровоточила.

Рядом с Алексеем лежал меч — погасший и безжизненный, как и его хозяин.

Я сделал несколько шагов на негнущихся ногах, рухнул на колени перед другом и приложил пальцы к его шее.

Сердце не билось.

Где-то очень далеко — в другом измерении или в другой жизни — кричали дружинники. Одни смеялись, поздравляли друг друга с победой и требовали одобрения Гдовского.

Мир продолжал существовать и двигаться, и ему было совершенно безразлично, что происходит здесь, у старой березы, где лежит парень с двумя рунами на запястье и серыми глазами, в которых отражается мое побледневшее, искаженное гримасой боли лицо.

Я сидел на траве, зарывшись пальцами в испачканные кровью волосы, и медленно раскачивался взад и вперед. Больше всего мне хотелось запрокинуть голову к небу и завыть, словно одинокий волк на луну, но я не мог себе этого позволить.

Апостольные князья так себя не ведут.

Я поднял на руки еще теплое тело, поднялся на ноги и медленно зашагал к мерцающему далеко впереди куполу.

Мои глаза застилали слезы, но я не плакал. Арии не плачут, но это не мешает им скорбеть и нести в сердце память о погибших друзьях до самой смерти. До того мгновения, когда мы встретимся с ними в Небесных Чертогах Единого.