Раннее утро выдалось на редкость погожим — словно сам Единый решил приукрасить Псков к визиту моей знаменитой бабки — Апостольной княгини Тверской. После прощания с Полоцкими не прошло и недели — еще кровати в гостевых спальнях не остыли, а моя дражайшая бабуля уже мчалась на встречу, словно сказочная лягушонка в коробчонке.

Яркое весеннее солнце, поднявшееся над крепостными стенами, заливало город щедрым, медово-золотистым светом, в котором даже серые камни Кремля обретали теплый оттенок.

Синее небо, промытое до хрустальной прозрачности, раскинулось над крышами бескрайним куполом, по которому неторопливо плыли белые кучевые облачка — легкие и пушистые, похожие на клочки овечьей шерсти, разбросанные лазурному полотну.

Теплый весенний ветер, пахнущий рекой и молодой листвой, ласково трепал стяги на крепостных башнях и гнал по реке Великой мелкую солнечную рябь, превращая ее поверхность в россыпь ослепительных бликов.

Вертолет прибыл без опозданий — ровно в девять утра, как и было условлено. Тяжелая винтокрылая машина с гербом Тверского княжества на борту зависла над летной площадкой, обдав дружинников и меня тугими порывами ветра, и мягко опустилась на бетон. Лопасти замедлили вращение, и из открывшейся двери по трапу спустилась женщина, при виде которой у меня перехватило дыхание.

Княгиня Ольга Тверская сходила по трапу с грацией актрисы, выходящей на сцену перед тысячной публикой, и каждое ее движение было выверено с безупречной точностью, свойственной женщинам, которые знают цену собственной красоте и умеют ей пользоваться как оружием.

Зеленоглазая блондинка с точеной фигурой, выглядела максимум лет на тридцать, но никак не на свои шестьдесят. Высокая и стройная, с длинными ногами и осиной талией, которую подчеркивал облегающий дорожный мундир, была похожа на подиумную модель. Ее лицо — точеное, с высокими скулами, прямым носом и полными, чувственными губами, было из тех лиц, которые заставляют мужчин терять рассудок, а женщин — зеленеть от зависти.

Золотистые волосы, собранные в сложную прическу, сияли на солнце, словно корона, а ярко-зеленые глаза — глаза моей матери, глаза, которые я помнил с детства, излучали мягкое, обманчиво теплое свечение, за которым таился острый как бритва ум. Кожа ее была безупречной — гладкой, фарфорово-белой, без единой морщинки, словно время обходило эту женщину стороной, не решаясь коснуться ее лица своими безжалостными пальцами.

Вслед за бабкой по трапу спустился сухонький старик в строгом черном мундире с серебряными эполетами — очередной член Имперского Совета, который курировал Апостольное княжество Тверское и, судя по каменному выражению лица, был не слишком доволен поездкой.

Он окинул летную площадку цепким, профессиональным взглядом, задержался на выстроившихся в шеренгу дружинниках, и чуть заметно кивнул, словно оценивая товар на ярмарке. За стариком шагнула еще одна зеленоглазая красавица, в которой я без труда узнал свою двоюродную сестру Искру — та самая кандидатка в невесты, которую я пока не имел чести лицезреть.

Искра была хороша собой — молода, свежа, с тонкими чертами лица и копной рыжевато-золотистых волос, рассыпавшихся по плечам. Она огляделась по сторонам с неприкрытым любопытством, а затем наши взгляды встретились. Зеленые глаза одарили меня многообещающим взглядом, а на полных губах расцвела искренняя улыбка.

После приветственных слов, рукопожатий и неизбежных фотографий для газет, моя бабуля неожиданно отказалась от легкого завтрака и предложила прогуляться. Она выполняла все ритуалы с непринужденной легкостью светской львицы, привыкшей к подобным церемониям, и при этом умудрялась источать то обволакивающее очарование, от которого даже мои дружинники глупо таращились на красавицу, пуская слюни и напрочь позабыв о приличиях.

Член Имперского Совета настоял на сопровождении, и дружинники выстроились вдоль нашего маршрута, образовав живой коридор от ворот Кремля до перекрытой по такому случаю набережной. Это было излишним: у княгини на левом запястье горели восемнадцать рун, и при желании она могла прикончить всех дружинников вместе со мной и потенциальными убийцами, не прибегая к помощи старика.

Мы неспешно прогуливались по набережной реки Великой, и я старался не обращать внимания на сопровождающих нас в отдалении парней. Утреннее солнце играло на воде, разбрасывая ослепительные блики, которые слепили глаза и заставляли щуриться.

На противоположном берегу реки раскинулся старый Псков — невысокие, ухоженные здания с красными и коричневыми крышами, белые пики древних колоколен и широкая прогулочная зона на берегу, заполненная многочисленными кафе и ресторанчиками.

— Красиво у тебя, Олег, — проворковала бабка, замедлила шаг и слегка сжала мой локоть, вынуждая остановиться. Если мои любимые сыновья и дочери отправят меня в отставку, приеду сюда и буду наслаждаться тихой провинциальной жизнью!

Ее голос был мягким и певучим, с едва уловимым тверским акцентом, придающим речи мелодичность колыбельной. У матери был такой же, но она не любила дешевые театральные эффекты и игру слов. Я уже достаточно пообщался с мастерами словесных поединков, чтобы распознать отравленное лезвие за бархатными ножнами.

— Я как будто в сказку попала — здесь все аккуратное и миниатюрное, будто игрушечное! — заявила княгиня, имитируя восторг.

Бабка повела рукой, окидывая панораму на противоположном берегу. Она сделала это с той артистичной небрежностью, которая дается лишь годами практики перед зеркалами дворцовых залов. Старая интриганка сделала комплимент, намеренно подчеркнув провинциальность и незначительный масштаб Пскова в сравнении с белокаменной Тверью. Она действительно поражала масштабом, являя взорам путешественников широкие проспекты, белокаменные дворцы, и уходящие ввысь громады небоскребов.

— В Твери мне тоже понравилось, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, хотя укол достиг цели. — Был у вас во время показательных выступлений, но вы не удостоили меня приглашением встретиться…

Бабка чуть склонила голову, и золотистая прядь, выбившаяся из прически, скользнула по ее щеке. На мгновение выражение ее лица стало задумчивым — но лишь на мгновение. Маска вернулась на место так быстро, что неподготовленный наблюдатель ничего бы не заметил.

— На кой тебе сдалась такая старуха, как я, если рядом была красавица Забава Полоцкая? — княгиня улыбнулась, выгнув бровь, и одарила меня многозначительным взглядом.

Ее зеленые глаза, мамины глаза, Единый ее упокой — смотрели на меня с лукавым прищуром, и в глубине этих глаз плясали искры, похожие на отблески далекого пожара. Упоминание Забавы было не случайным — бабка давала понять, что ей прекрасно известно о наших отношениях с Полоцкой княжной.

— Да и я предпочитаю встречи с юными красавцами типа тебя не для того, чтобы поговорить о политике и родственных узах…

Она произнесла это с такой обезоруживающей непосредственностью и таким бесстыдным кокетством, что я на мгновение потерял дар речи. Бабка флиртовала со мной — со своим собственным внуком, легко и непринужденно, как опытная куртизанка флиртует с зеленым юнцом. Это было одновременно восхитительно и отвратительно, и я почувствовал, как к щекам приливает жар.

— Но в Псков все же приехали… — заметил я, возвращая разговор на твердую почву.

— Должна же я когда-нибудь повидать внука! — бабка усмехнулась и двинулась дальше, увлекая меня за собой.

Ее рука обвилась вокруг моего локтя чуть крепче, и я ощутил силу этих тонких, изящных пальцев — силу, которую могли дать только восемнадцать рун. Она шла рядом со мной, и со стороны мы, вероятно, выглядели как молодая пара на романтической прогулке — настолько юной и свежей казалась эта женщина.

— Ведь посмотреть есть на что! — добавила она, и картинно окинула меня оценивающим взглядом с головы до ног. — Я даже завидую красавице Искре! Впрочем, если она тебе не по нраву, мы можем обсудить иную кандидатуру — Единый велик в своей щедрости и послал тебе трех двоюродных сестер!

— Мне предложили уже трех кандидаток в жены — княжну Новгородскую, Полоцкую, а теперь и Тверскую, — произнес я елейным тоном, намеренно загибая пальцы при перечислении. — Зачем мне еще трое⁈

Я произнес это с той наигранной невинностью, которую перенял у Волховского-младшего. Пусть бабка думает, что я — наивный юнец, не понимающий истинной цены матримониальных предложений. Чем глупее я буду выглядеть, тем больше она расскажет.

— Я же просила — не называй меня на «вы»! — княгиня усмехнулась и обожгла меня пламенным взглядом, от которого стало не по себе.

Взгляд этот был из арсенала женщин, привыкших без особого труда соблазнять мужчин любого возраста и положения. Он был хищным и нежным одновременно, ледяным и обжигающим, и мне пришлось напомнить себе, что передо мной — родная бабка, а не профессионалка из элитного дома терпимости.

— Во-первых, мы родственники, а во-вторых, я привыкла, что твои ровесники обращаются ко мне на «ты»…

Интересно, подумал я, сколько моих ровесников обращались к ней на «ты» в спальне, а не в тронном зале. Мысль была непочтительной, но от правды не убежишь — княгиня Ольга явно не ограничивалась политическими интригами в своих отношениях с молодыми ариями. Ее репутация, дошедшая до меня обрывками сплетен и осторожных намеков Волховского, не оставляла места для сомнений.

— Хорошо, бабушка, — поддел ее я и подмигнул. — Будем на «ты»!

Слово «бабушка» прозвучало как пощечина — легкая, почти ласковая, но безошибочно точная. Я намеренно выбрал именно это обращение, потому что оно напомнило этой вечно молодой красавице о ее истинном возрасте и статусе.

Она на мгновение сощурилась, и в глубине ее зеленых глаз мелькнула едва заметная тень, но уже через секунду она рассмеялась, запрокинув голову и обнажив длинную белую шею. Смех ее был красив, как и все в ней, и я поймал себя на мысли, что начинаю понимать мужчин, которые теряли из-за нее голову.

— Суть в том, внучек, что Полоцкие и я предлагаем тебе полцарства, — произнесла она, разом перейдя от кокетства к делу. — Ты же это понимаешь⁈ Пока — лишь полцарства, но это пока…

Голос ее стал тверже, а хватка на моем локте — ощутимее. Маска обаятельной кокетки не исчезла, но за ней проступили черты хищницы — умной, опытной и не привыкшей проигрывать.

— А мы с тобой так и вовсе одной крови — лишние узы нам вообще ни к чему…

— Тогда зачем… — начал было я, но бабка не дала мне договорить.

— Зри в будущее, Олег! — перебила меня она, и от шутливого тона не осталось и следа. — У вас будут дети, и рано или поздно править начнут они! Вот тогда кровные узы перестанут быть пустым звуком…

Она говорила о моих будущих детях с той деловой расчетливостью, с которой торговцы обсуждают фьючерсные контракты. Дети были для нее не плотью и кровью, а политическим капиталом, инвестицией в будущее, которая должна принести дивиденды через поколение.

Я вспомнил мать, которая бросила все — титул, богатство и положение ради любви к моему отцу, молодому княжичу Изборскому, который был ей не ровня. Мать, от которой бабка отреклась без колебаний и угрызений совести, вычеркнув из жизни, как вычеркивают неудачную строку из черновика.

Восемнадцать лет молчания. Восемнадцать лет, в течение которых эта прекрасная, ослепительная, великолепная женщина знала о существовании внука и не удосужилась даже поинтересоваться, жив ли он.

— Давайте обсудим кое-что поважнее постельных тем… — сказал я, намеренно придав голосу будничную интонацию.

— А именно⁈ — уточнила княгиня Ольга и вопросительно вскинула бровь. — Что может быть важнее⁈

Она произнесла это с искусно разыгранным удивлением, словно брачные вопросы действительно были единственной причиной ее визита, а все остальное — лишь фоновый шум, не заслуживающий внимания. Бабка играла свою роль безупречно, но я уже видел трещины в ее маске — крохотные, почти незаметные, но позволяющие разглядеть за ними ее истинное лицо.

Мы миновали древнюю каменную лестницу, спускающуюся к воде, и свернули на нижний ярус набережной, где прогулочная дорожка шла вдоль самого берега. Здесь было тише — шум города оставался наверху, а до нас доносился лишь плеск воды о камни и крики чаек, кружащих над рекой. Сопровождавшие нас дружинники остались на верхнем ярусе, и иллюзия уединения стала полной.

— Ваши планы, — сухо ответил я, решив, что церемониться более незачем. — Пока у меня есть два предложения взять в жены благородных девиц и полное непонимание того, что будет происходить в Империи дальше. Вы сватаете мне ваших красавиц, прекрасно зная, что я помолвлен с Веданой…

Бабка остановилась и повернулась ко мне. Солнце било ей в спину, окружая силуэт золотистым ореолом, отчего она казалась сошедшей с фрески святой воительницей. Впрочем, древние святые не носили приталенные мундиры с золотым шитьем и не смотрели на мир глазами искусительниц.

— Ведане будет шестнадцать через пару недель, если я не ошибаюсь, — произнесла она тоном, в котором небрежность была отточена до совершенства, — а за это время многое в Империи может измениться…

— Так расскажите мне — что именно? — спросил я, повернувшись к бабке.

В моем голосе появилась жесткость, которую я не пытался скрыть. Хватит кокетства, хватит двусмысленностей и намеков, которые можно толковать и так, и эдак. Я хотел конкретики — сухих фактов: имен, дат и расстановки сил. Хотел понять, что именно готовится в Империи и какую роль уготовили мне в этом спектакле.

— Ты всерьез ждешь, что я раскрою тебе тайный заговор против Императора, чтобы побежать в Великий Новгород и выложить все будущему тестю⁈ — наигранно удивилась бабка, округлив свои прекрасные зеленые глаза.

Она приложила ладонь к груди — жест, полный нарочитого драматизма, словно позаимствованный из дешевого водевиля. Но за этой театральностью скрывалась проверка — бабка прощупывала мою реакцию, как опытный фехтовальщик прощупывает оборону противника серией пробных уколов, прежде чем нанести решающий.

— Как ты вообще мог подумать о заговоре⁈

— Я и не… — начал было я.

— Помолчи, — прервала меня княгиня, и ее ладонь — теплая, сухая и удивительно нежная легла мне на губы, лишив возможности говорить.

Прикосновение было властным и в то же время интимным. Я ощутил запах ее кожи — тонкий, чуть горьковатый, смешанный с ароматом духов. Рунная аура бабки, которую она до этого момента тщательно контролировала, на мгновение коснулась моей — легко, почти невесомо, как шелковый платок касается шеи. Но даже этого мимолетного прикосновения было достаточно, чтобы я осознал разницу в нашей мощи. Моя аура, подкрепленная одиннадцатью рунами, была каплей в море по сравнению с ее. Если бы княгиня захотела убить меня, я бы не продержался и секунды.

— Каюсь, я — плохая бабка, — с деланным сожалением сказала она. — Не качала тебя в колыбели, не целовала в розовую младенческую попу и не рассказывала сказки. Попытаюсь реабилитироваться в твоих глазах…

Княгиня бросила на меня лукавый взгляд, расхохоталась, а затем притянула к себе и поцеловала в лоб. Ее губы были мягкими и теплыми, а руки — сильными, как стальные тиски. Поцелуй был материнским и одновременно собственническим — так целуют тех, кого считают своими по праву.

— Не волнуйся, твоя мужская честь не пострадает, я лишь расскажу тебе сказку, — бабка убрала ладонь от моих губ, провела пальцами по шее и сжала плечо.

Мы продолжили прогулку, и солнечные блики на воде рассыпались перед нами золотой дорожкой, уходящей к горизонту. Впереди, за поворотом реки, виднелась старая пристань с рыбацкими лодками, покачивающимися на мелкой волне.

— В некотором царстве, в некотором государстве жил да поживал один король, — начала бабка нараспев, и ее голос приобрел мелодичность, которой сказительницы завлекают детей в паутину повествования. — Подданные его не любили, скорее терпели — и знать, и простолюдины.

Я слушал, не перебивая, хотя уже понимал, к чему она ведет. Аллегория была прозрачной, как весенний воздух, — слишком прозрачной для человека, привыкшего к закулисным играм. Но бабка, очевидно, намеренно упрощала повествование, чтобы убедиться, что я улавливаю каждый нюанс.

— Царство его было единым лишь потому, что ему угрожал враг заморский. Да не просто угрожал, а уничтожал год за годом, захватывая его версту за верстой. Царь был не глуп, ворога не боялся, но думал только о настоящем. Лишь бы день просидеть, да год продержаться. Данники его умом не блистали, но о будущем беспокоились и били челом царю денно и нощно, предлагая перемены. Они мечтали о единой армии, привлечении к борьбе с ворогом простолюдинов и равенстве всех волостей в царстве.

Бабка говорила размеренно, словно читала молитву — слово за словом, слог за слогом, как у старой сказительницы, вещающей с уличных подмостков.

— Царь же боялся перемен, отказывался от обсуждения предложений и делал все, чтобы усилить свою власть. И тогда в умах князей-данников началось брожение. Как водится, занять трон хотел каждый из них, но все понимали, что трон — один, а их много…

Княгиня замолчала. Мы дошли до каменной скамьи, стоявшей в тени старой ивы, чьи длинные ветви касались воды, и она остановилась, повернувшись ко мне лицом. В ее глазах плясали солнечные блики, а выражение лица было серьезным и сосредоточенным — маска легкомысленной кокетки исчезла окончательно, уступив место лицу опытного политика, привыкшего играть по-крупному.

— И тогда самые сильные из них — злая колдунья и черный маг решили извести Императора, заручившись поддержкой менее решительных данников, — усмехнувшись, продолжил я, давая понять, что аллегорию разгадал.

Бабка посмотрела на меня так, как смотрит учительница на ученика, который ответил почти правильно, но допустил досадную ошибку в самом конце. В ее взгляде смешались одобрение и снисходительность.

— Добрая, прекрасная фея и злой колдун, — мягко поправила она, и на ее устах расцвела улыбка, в которой было столько же яда, сколько и меда. — Я все же предпочитаю, чтобы моя роль в этой сказке была более лестной!

Мы снова двинулись вдоль набережной, и бабка теснее прижалась ко мне, сократив дистанцию до минимума. Я чувствовал тепло ее тела, ее запах и ее дыхание — размеренное и спокойное дыхание хищника, уверенного в своей силе.

— Голоса князей разделились примерно пополам, с перевесом в пользу колдуна, — продолжила бабка, и ее голос зазвучал тише. — Но царь искусно убил его чужими руками…

Княгиня замолчала и пристально посмотрела мне в глаза. Ее зрачки сузились, а взгляд стал пронзительным и острым, как кончик клинка, приставленного к горлу. Было очевидно, что речь шла о моем биологическом отце — князе Псковском.

Я даже ухом не повел. Не вздрогнул, не отвел взгляд, не позволил ни единому мускулу на моем лице выдать бурю, которая бушевала внутри. Продолжал смотреть княгине в глаза, демонстрируя свой интерес — спокойный и сдержанный, хотя мое сердце колотилось как бешеное, а руны на запястье отзывались горячей пульсацией.

— Место колдуна занял его помощник, который звезд с неба не хватал, но в отличие от доброй феи, пользовался доверием соседей…

— Большим, чем добрая фея⁈ — язвительно переспросил я.

— Фея добра не ко всем, к тому же уделы этих скорбных умом данников находятся далеко от ее вотчины, и у нашей прекрасной героини не было возможности нести им свет собственного волшебства…

Бабка провела ладонью по моей груди — жест, который в любом другом контексте мог был истолкован как откровенно сексуальный, но в ее исполнении выглядел собственническим.

— Удел колдуна достался его сыну — молодому, умному и красивому юноше, который носил имя былинного героя, — продолжила она и улыбнулась. — Да и силой княжич был не обижен. А сила будет очень нужна прекрасной фее, когда в нашем сказочном царстве-государстве колдун, фея и царь сойдутся в схватке не на жизнь, а на смерть…

Мы остановились у парапета. Внизу неторопливо несла свои воды Великая, и в ее темной глади отражались облака — белые, невесомые, плывущие по пронзительной синеве как корабли в бескрайнем небесном океане.

— А царю зачем наш ладный княжич понадобился, чем приглянулся? — спросил я, продолжив игру, затеянную бабкой.

— Видимо, хочет привязать к себе, заполучить его Силу и не отдать в лапы колдуна и феи — кто их разберет, царей этих… — произнесла бабка с нарочитой небрежностью и пожала плечами.

За маской безразличия проступило раздражение человека, который привык контролировать ситуацию и неожиданно обнаружил, что контроль ускользает. Император опередил ее, предложив помолвку с Веданой раньше, чем бабка успела разыграть свою партию. И теперь ей приходилось ломать уже сложившуюся конфигурацию, вместо того чтобы строить свою с нуля.

— Поучительная сказка, — мрачно заметил я и отвернулся к реке. — Я уже слышал похожую, но с небольшими отличиями. Мне рассказывал ее один седовласый старец — член древнего магического ордена из вашей сказки…

Бабка, разумеется, поняла, что я говорю о Волховском. Ее глаза на мгновение сузились, а пальцы на моем локте сжались чуть крепче — непроизвольный жест, выдавший настороженность. Волховский и Имперский Совет были для княгини Тверской переменной, которую она не могла контролировать полностью.

— Но какую сказку ни послушай — у нашего юного героя и выбора особого нет, ежели он не хочет сгореть в кострище огненном⁈ — продолжил я, и в моем голосе отчетливо прозвучала горечь, которую мне даже разыгрывать не пришлось.

Княгиня развернулась ко мне и положила обе руки мне на плечи. Ее лицо оказалось совсем близко — я видел каждую ресницу, каждую тщательно замаскированную морщинку, каждую крохотную золотистую крапинку в ее зеленых глазах.

— Он может выбрать умудренных опытом, имеющим политический вес и военную силу советников, которые будут помогать ему править и всегда поддержат в грядущей междоусобице, — вкрадчиво прошептала бабка. — И я бы на его месте выбрала фею — все же родственница, как-никак!

— Я вырос на других сказках, — сказал я, дерзко улыбнувшись. — В них юный царевич убивает старого злого царя вместе с надоевшими народу князьями, получает его царство и принцессу в придачу, а потом живет-поживает и детей наживает…

Бабка медленно провела руками по моим плечам и опустила их. Выражение ее лица менялось плавно, как меняется освещение при заходе солнца за тучу. Улыбка стала тоньше, взгляд — холоднее, а морщинки в уголках губ подчеркнули жесткость, которую я не замечал раньше.

Передо мной стояла не обаятельная кокетка и не молодящаяся светская львица. На меня разочарованно смотрела Апостольная княгиня Тверская — одна из самых могущественных женщин Империи, привыкшая к тому, что ее предложения принимают с благодарностью и без оговорок.

— Эти сказки написаны для маленьких детей и потому безбожно врут, — холодно пояснила она, и я почувствовал нарастающее давление ее рунной ауры. — В реальной жизни юные герои, выбравшие независимый путь, обычно умирают…