Утро выдалось пасмурным. Низкие свинцовые тучи ползли над крепостными стенами, цеплялись за шпили башен и сочились мелкой моросью, которая не решалась стать дождем. Лопасти вертолета медленно вращались, нагнетая тугие волны воздуха, которые с монотонным рокотом обрушивались на летную площадку, и я, стоя у края ковровой дорожки, щурился от бьющих в лицо тяжелых капель.

Я провожал Полоцких в одиночку. Это как нельзя лучше соответствовало моменту и моему настроению. Гвардейцы выстроились по периметру площадки в безупречную шеренгу, и их темно-синие парадные мундиры поблескивали от влаги. Воздух пах сыростью, выхлопными газами и нарастающей тревогой — запахами, которые всегда будут напоминать мне об этом прощании.

Апостольный князь Полоцкий вел себя замкнуто и холодно. Он смотрел на меня отстраненно, даже надменно. На его лице не было ни следа того показного радушия, которое он демонстрировал пару дней назад во время прибытия в Псков.

— До свидания, княжич, — глухо произнес Апостольный князь, но мою руку все же пожал. — Не скажу, что визит оказался приятным и полезным, но состоявшемуся знакомству я все же рад. Жду в гости и постараюсь обеспечить твою безопасность!

Последние слова он произнес с нажимом — едва уловимым, но достаточным, чтобы их подтекст ужалил больнее открытого обвинения. Обеспечить безопасность. В его устах это звучало как упрек в некомпетентности. Как напоминание о том, что в моем городе, под моей защитой, на его дочь было совершено покушение.

— Непременно вас навещу! — соврал я, глядя князю в глаза, и крепко пожал протянутую руку.

Покушение изменило все. Полоцкий больше не доверял мне несмотря на то, что я спас его дочь. Длинный и тягостный разговор с князем, состоявшийся прошлым вечером, развеять возникшее недоверие не помог. Я приводил аргументы — логичные, выверенные, подкрепленные фактами и свидетельствами. Я объяснял, что наемники были наняты извне, что ни один из них не имел связи с Псковским княжеством, что мои дружинники сражались со мной плечом к плечу.

Князь слушал с непроницаемым лицом, кивал в нужных местах, но его молчание было красноречивее любых слов. Он не отказался от сделанного мне туманного предложения вступить в некий союз Апостольных князей, но подробностями не поделился. Дверь осталась приоткрытой, но щель стала значительно уже.

Я проводил взглядом удаляющуюся по ковровой дорожке широкоплечую фигуру князя и посмотрел на Забаву. Она была все так же красива и сексуальна — даже в дорожном мундире строгого кроя, с небрежно собранными волосами и без яркой косметики, которая подчеркивала совершенные черты ее лица. Под глазами залегли темные круги — глубокие, почти фиолетовые, словно кто-то провел широкой кистью по нежной коже. Ее глаза были красны от слез, которые она пролила этой ночью в одиночестве, потому что ко мне так и не пришла.

Забава стояла передо мной в трех шагах, и эти три шага были шире пропасти. Ветер, поднятый лопастями, трепал ее волосы — золотистые пряди хлестали по лицу, и она не убирала их, словно прячась за этой живой завесой. Ее глаза блестели от влаги и горечи, которая настигает нас, когда мы осознаем, что нечто важное и прекрасное заканчивается навсегда.

— Прощай, Олег, — тихо сказала она, и ее губы задрожали. — Я не забуду все то, что было между нами, но, видимо, Единый нам не благоволит…

Я ожидал услышать нечто подобное, и потому отреагировал на ее слова спокойно, с показной холодностью. Эта холодность была нужна и ей и мне — места для неопределенности в нашей жизни больше не было. Мы должны были расстаться, и было неважно — случай тому виной или чья-то злая воля.

Покушение провело между нами черту, которую невозможно стереть. Мы оба понимали, что черта эта нарисована чужими руками, но она была реальной, и перешагнуть через нее означало бы подвергнуть опасности и ее, и меня, и хрупкий мир между нашими княжествами.

— Прощай, Забава! — ответил я, подавив желание обнять девчонку и крепко прижать ее к себе. — Просто знай: если ты позовешь, я всегда приду…

Мои слова были правильными и как нельзя лучше соответствовали моменту. Слова воина и политика, а не мальчишки, которого корежило от желания схватить эту девчонку за руку и не отпускать никогда. Я произнес их ровным голосом, глядя ей в глаза, и каждое слово далось мне тяжелее, чем удар мечом по броне соперника на арене.

Княжна Полоцкая вздернула подбородок, ее глаза гневно сверкнули, и резко развернувшись на каблуках, она последовала за отцом. Спина Забавы была прямой, плечи развернуты, а походка — чеканной. Девчонка расплачется в вертолете, когда выстроившиеся по периметру площадки гвардейцы не смогут увидеть ее лица.

Она явно ожидала от меня других слов — горячих, отчаянных и безрассудных, которые смели бы холодную стену между нами, но не в моих правилах рубить хвост кошке по частям. Чистый разрыв милосерднее долгого прощания. В этом я убедил себя во время бессонной ночи, борясь с желанием выйти на балкон и выть на луну, словно бездомный пес. Арии не плачут и не воют. Арии всегда стискивают зубы и идут дальше. Но кто сказал, что арии при этом ничего не чувствуют не чувствуют?

Утро я провел в тягостных раздумьях. Сон не шел — я лежал на широкой кровати, глядя в потолок, где рассветные тени рисовали узоры, похожие на карту Империи. Я отчаянно пытался понять, что происходит в стране, исходя из отрывочных сведений, которые перепадали мне по крохам, но в голове выстраивалась лишь общая схема — расплывчатая, как акварель под дождем. Разрозненные факты не складывались в цельную картину. Покушения, союзы, предупреждения, намеки и догадки — все это кружилось в голове подобно осенним листьям на ветру, не желая складываться в логичную последовательность.

Мне снова хотелось оказаться на Полигоне, где не приходилось сомневаться в друзьях, врагах и стоящих передо мной целях. На Играх Ариев все было просто: вот враг — убей его; вот друг — прикрой его спину; вот цель — достигни ее любой ценой. Там не было туманных намеков, двусмысленных улыбок и дружеских рукопожатий, за которыми маячит предательство. Там была честная, понятная, кровавая простота, по которой я с каждым днем тосковал все сильнее.

Тонский лишь молча кивнул мне на прощание. Он жал мою руку и пристально смотрел в глаза, словно пытаясь разглядеть в них нечто, сокрытое под многослойной броней из показного безразличия и юношеской бравады. Взгляд его зеленых глаз, насмешливый и пронзительный одновременно, задержался на моем лице чуть дольше, чем требовал протокол. Тонкие пальцы, обманчиво хрупкие на вид, стиснули мою ладонь с силой, которую невозможно было ожидать от столетнего старика, и тут же отпустили. Мне показалось, что он хотел что-то сказать во время рукопожатия, но передумал.

Я дождался когда винтокрылая машина поднялась над землей, качнулась на ветру, набрала высоту и исчезла за крепостной стеной, растворившись в свинцовом небе. Постояв у края дорожки еще мгновение, я зашагал во дворец. Арии не плачут, напоминал себе я, поднимаясь по каменным ступеням крыльца, и ветер бил в спину, гоня меня прочь от Забавы, и всего, что было между нами. Арии не плачут — они стискивают зубы, загоняют боль вглубь и продолжают идти.

— Тебя дед ждет, — сказал мне Волховский-младший, встретив меня в дверях приемной. — Ждет в твоем кабинете — я не смог его задержать!

— Давно? — спросил я, хотя ответ значения не имел.

— Около часа. Велел привести тебя сразу, после того, как проводишь гостей. — Алексей помолчал мгновение и добавил тише. — Он в хорошем расположении духа. Относительно хорошем.

Я хмыкнул. «Хорошее расположение духа» Волховского-старшего отличалось от плохого лишь количеством яда в голосе и длиной пауз между колкостями. Я поблагодарил друга кивком, расправил плечи и открыл тяжелую дубовую дверь кабинета.

Волховский-старший сидел за моим столом и задумчиво перебирал свежие газеты. Картина была до того провокационной, что я невольно усмехнулся про себя: старик восседал в моем кресле с таким видом, словно это кресло принадлежало ему по праву рождения, а я был лишь гостем, которому позволили попользоваться чужой мебелью.

— Все утро твоей физиономией любуюсь, — сообщил старик и бросил газеты на приставной столик.

Газетные листы разлетелись, явив мою фотографию на первых полосах, сделанную до взрыва в «Ладье». На ней я обнимал Забаву за тонкую талию и белозубо улыбался, словно киноактер.

— И как — нравится? — язвительно поинтересовался я.

— На троне будешь смотреться хорошо, — съязвил в ответ он. — У Тонского, кстати, такое же мнение.

— На каком троне⁈ — вырвалось у меня прежде, чем я успел совладать с голосом.

Волховский проигнорировал мой вопрос. Вместо ответа он откинулся в моем кресле, сцепил пальцы на груди и одарил меня острым и проницательным взглядом, от которого хотелось спрятаться за кремлевской стеной.

— Не важно — ты же мечтаешь сбросить с себя оковы власти и вновь стать мальчиком на побегушках? — старик усмехнулся, и в его усмешке было столько снисходительного превосходства, что руны на моем запястье откликнулись раздраженной пульсацией. — Так присаживайся в кресло для посетителей!

Взгляд льдистых глаз стал серьезным и резко контрастировал с иронией князя. Старик меня провоцировал и проверял: сохраню я контроль над эмоциями или нет. Контроль я сохранил, хотя это стоило мне усилий — после бессонной ночи и прощания с Забавой мои нервы были натянуты как тетива лука. Видеть мне не хотелось никого, но выбирать не приходилось: старик явно пришел не для того, чтобы вывести меня из равновесия. Провокация была лишь прелюдией, увертюрой перед основным действием, суть которого Волховский раскроет лишь тогда, когда сочтет нужным.

Я сел и посмотрел на фото, отпечатанные на первых полосах газет. Камера запечатлела нас с Забавой на ступенях дворца до покушения — мы широко улыбались и выглядели счастливыми. Два молодых ария — красивых, уверенных в себе, излучающих беспечную радость и ощущение, что весь мир лежит у ног. Фотография лгала, как лгут все фотографии — она показывала мгновение, вырванное из потока времени, и замораживала его, превращая в вечность. Но вечность эта была фальшивой, потому что через несколько часов после этого снимка мы с Забавой стояли по щиколотку в крови, среди тел наемников, убитых нами в разгромленном ресторане.

— О покушении нигде ни слова? — спросил я на всякий случай, хотя в ответе не сомневался — информационный контроль в Империи работал безупречно.

— Все гладко, — Волховский кивнул, и его тонкие пальцы привычно сжали серебряный набалдашник трости. — Не должно безруням даже задумываться о том, что можно посягнуть на жизнь Апостольного князя в его же собственном городе! Одно дело — слухи, которые ползут по базарам и трактирам. Другое — газетные заголовки. Слухи можно опровергнуть, заголовки — нет.

— Вы же пришли сюда не для того, чтобы мои фото обсуждать? — спросил я, отмерив ровно столько дерзости, сколько позволяла ситуация.

Грань между допустимой юношеской колкостью и непочтительностью я научился чувствовать с точностью до полутона благодаря урокам Волховского.

— Почему бы и нет? — старик широко улыбнулся и властная маска превратилась в лицо усталого, но не утратившего чувства юмора старика. — Все приятнее, чем интриги, Единый их забери!

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Волховский замолчал и уставился на карту Империи, которая была изображена на гобелене, висевшем справа от стола. Выцветшие нити формировали контуры двенадцати Апостольных княжеств — Великую Русь, объединенную тысячу лет назад Олегом Мудрым и с тех пор балансирующую на грани единства и распада.

— Я очень надеялся, что Императору удастся разрядить взрывоопасную ситуацию, и этого разговора не состоится, но события уже не остановить, — сказал он после длительной паузы. — Они развиваются слишком быстро, и времени на подготовку у тебя уже нет.

Я смотрел на карту и молча внимал старику, не перебивая и не задавая уточняющих вопросов.

— Новгородское княжество мысленно закрашиваем красным цветом — это цель, — наконец, прервал молчание Волховский, указав тростью на гобелен. — Твое, Псковское княжество — синим, ты занимаешь нейтральную позицию. Ростовское, Тверское, Рязанское, Суздальское и Брянское красим зеленым, а Переяславское, Галицкое, Полоцкое, Волынское и Смоленское — желтым. Таков нынешний расклад сил в Империи. Зеленые и желтые нацелились на красных и хотят заполучить в свои ряды синего, чтобы их чаша весов перевесила…

Князь перевел взгляд на меня, откинулся на спинку кресла и устало вздохнул.

— Пока они пытаются договориться лично с тобой, потому что хотят соблюсти внешние приличия и не создавать опасный прецедент, но когда и если поймут, что их усилия напрасны, начнут договариваться через твою голову — с князьями-данниками…

— С моими данниками? — переспросил я.

— С твоими данниками, — подтвердил Волховский.

— А Император смотрит на это сквозь пальцы и ничего не предпринимает? — искренне удивился я. Мое удивление было вполне искренним — до этого момента я, несмотря на все предостережения старика, все еще верил, что Императорская власть способна удержать ситуацию под контролем, двадцать рун на запястье каждого члена Имперского Совета — достаточная гарантия стабильности, и тысячелетний порядок не может рухнуть за несколько месяцев.

— Почему же, предпринимает, но ему нечего предложить, кроме оружия и Императорской гвардии, по крайней мере, так он думает… — Волховский произнес эти слова с едва уловимым презрением.

— А на самом деле?

— А на самом деле никто не знает, как будут развиваться события, и какую позицию займут воеводы на местах, — Волховский пожал плечами и вновь посмотрел на карту. — Даже мы, в Имперском Совете, ни в чем не уверены. Воеводы клянутся в верности Империи и правящему Роду, но как они поведут себя, если начнется война, не знает никто, даже они сами. Воеводы — это не рунный клинки, которые бьет туда, куда направишь, это люди с собственными амбициями, страхами и интересами. Их верность Великому Новгороду будет зависеть от его дипломатических или военных успехов, в коих я сомневаюсь…

Я молчал, переваривая услышанное. Картина была мрачной — мрачнее, чем я предполагал. Империя, которая казалась мне незыблемой, как каменные стены Псковского Кремля, оказалась хрупкой конструкцией, стоящей на фундаменте из взаимных клятв и взаимного же недоверия. Стоило этому фундаменту дать трещину — и вся конструкция сразу зашатается.

— Значит, войны не избежать? — задал очевидный вопрос я.

— Боюсь, что нет, — Волховский покачал головой.

— Почему Император не присоединился к одной из группировок? — спросил я, глядя на карту и перекраивая огромные территории, мысленно окрашивая их в другие цвета.

— Он пытался, но лидеры ему отказали. Новгородским никто не доверяет уже много веков… — Волховский замолчал, не закончив начатую фразу.

— Лидеры⁈ — переспросил я.

Волховский чуть подался вперед и понизил голос, словно стены кабинета могли слышать.

— С одним из них, Апостольным князем Полоцким, ты только что попрощался, а второй, точнее, вторая — скоро пожалует в Псков, чтобы увидеть внука, хотя восемнадцать лет делала вид, что тебя не существует…

Бабка. Мать моей матери. Женщина, которая отреклась от дочери, вопреки ее воле вышедшей замуж за княжича Изборского, который был ей не ровня. Восемнадцать лет молчания и показного безразличия подошли к концу, и теперь она приедет в Псков. Приедет, потому что внук внезапно стал интересен — не как родная кровь, а политическая фигура.

Горечь поднялась из глубины — густая, жгучая, отдающая полынью. Я вспомнил мать — ее улыбку, ее теплые руки и нежный голос. Она никогда не отвечала на мои вопросы о бабке. Просто молчала, и это молчание было красноречивее любых проклятий.

— Значит, моя бабка метит в императрицы, а Апостольный князь Полоцкий — в Императоры? — удивленно спросил я.

— Да, княжич, и заметь, последний предлагает тебе руку и сердце своей дочери! — Волховский произнес это с тонкой усмешкой, в которой смешались ирония и что-то похожее на восхищение масштабом разворачивающейся интриги.

— Чем глубже в Прорыв, тем больше Тварей, — пробормотал я.

Старая поговорка обрела новый смысл. Прорыв откроется не в ткани реальности, как обычно, а в самой структуре Империи. И оттуда полезут не когтистые и клыкастые, покрытые хитином Твари, а двуногие хищники в дорогих мундирах, с золотыми мечами в руках и рунами на запястьях.

— А чего они хотят помимо свержения Новгородских?

— Власти и денег — никаких существенных изменений в Империи никто не планирует, насколько мне известно, — мрачно ответил Волховский, и его тонкие губы исказились в гримасе разочарования. — Ты, я полагаю, ни власти, ни денег не хочешь⁈

Вопрос был задан тоном, не допускающим лжи. Волховский смотрел на меня в упор, и казалось, что его пронзительный взгляд проникает через все мои ментальные барьеры, как рунный клинок проникает сквозь самую прочную броню.

— Не хочу, — ответил я, почти не покривив душой, потому что гипотетическая власть была нужна мне лишь для того, чтобы изменить Империю, которая все последние годы упорно шла к катастрофе. Власть ради власти — нет. Власть ради перемен — возможно. Но признаться в этом старику я был все еще не готов.

— Может, уступишь княжеский трон добровольно? — спросил Волховский, лукаво улыбнувшись и вскинув бровь. — Времени на раздумья и сомнения осталось мало, но оно еще есть…

Я снова взглянул на карту Российской Империи. Псковское княжество было небольшим цветным пятном на огромном гобелене, одним из двенадцати. Маленьким и уязвимым, зажатым между не могущественными соседями. Возможно, древняя карта вскоре станет лишь напоминанием о былом величии Руси, а Псков будет поглощен ими — проглочен и переварен, как десятки других городов и княжеств, не имеющих статус апостольных.

— А о Тварях заговорщики позабыли? — спросил я, уходя от ответа.

Вопрос был не столько уточняющим, сколько риторическим, но в нем звучала настоящая тревога — тревога, которая грызла меня с первого дня на троне. Игры Ариев, политические интриги, борьба за власть — все это было фоном, декорациями, на которых разворачивалась главная драма: противостояние человечества и Тварей. Прорывы открывались регулярно, и каждый забирал жизни новых и новых ариев — тех самых, которые теперь готовились убивать друг друга.

— Слава Единому, Твари — существа неразумные, и не могут воспользоваться междоусобицами, — терпеливо пояснил Волховский. — Прорывы будут открываться, как и раньше, а арии — защищать безруней. Так было тысячу лет, и так будет впредь. Какие бы войны ни вспыхивали между нами, Прорывы закрываются всегда — это закон, который нельзя нарушить, ибо он выше любой политики.

Я слушал и думал о том, что Волховский ошибается — или намеренно упрощает картину. Твари были неразумными, да. Но их не становилось меньше. Прорывы открывались все чаще, и с каждым годом из них лезли все более сильные и многочисленные противники. Междоусобица между княжествами назревает в самый неподходящий момент. Арии будут убивать друг друга с удвоенной силой, а Твари продолжат лезть из Прорывов. Простое уравнение, результат которого означает лишь одно — скорый конец Империи.

— Если начнется война, ариев станет меньше, — возразил я.

— Это скажется на нас не сразу, — ответил старик. — Апостольные князья живут сегодняшним днем и о далеком будущем думают в последнюю очередь, в отличие от тебя. — Он помолчал мгновение, и его взгляд снова стал острым, как лезвие кинжала. — Так что насчет трона — бросаешь или оставляешь себе⁈

Волховский смотрел на меня внимательно, не мигая. Его серьезный взгляд никак не вязался с ироничной улыбкой на губах. В этом несоответствии было что-то жуткое — словно человек улыбается тебе и одновременно примеряется, куда воткнуть нож. Старик ножа за пазухой не держал, но его вопрос был острее любого клинка.

Игры Ариев не заканчиваются никогда. Это я уже уяснил. Двенадцать крепостей на Полигоне сменились двенадцатью же Апостольными княжествами, а строгие наставники — не менее строгими членами Имперского Совета. Правила изменились, масштабы выросли, ставки стали смертельно высокими — но суть осталась прежней. Выживает сильнейший. Побеждает хитрейший. И дело было за малым — захватить все Апостольные княжества, либо примкнуть к лидерам, которые способны это сделать. Третий путь гарантированно вел только к погребальному костру, в этом я даже не сомневался.

Я посмотрел на Волховского — прямо, открыто, не пряча ни сомнений, ни решимости, которая поднималась из глубины души, как магма поднимается из жерла вулкана. Посмотрел так, как смотрит арий, принявший решение и готовый нести за него ответственность — перед живыми и мертвыми, перед теми, кого он поведет за собой, и перед теми, кого может потерять.

— Я не готов уступить трон добровольно, — твердо заявил я. — Даже вам!

Мой голос прозвучал ровно и уверенно. Ни колебаний, ни бравады — только спокойная решимость, которая удивила меня самого. Руны на запястье полыхнули золотом, словно одобряя мой выбор, и я ощутил мгновенный прилив сил.

— Что ж, тогда давай обсудим варианты развития событий и наших действий, — удовлетворенно предложил старик и откинулся на спинку моего кресла.

Морщины на лице старого князя разгладились, а на устах появилась едва заметная улыбка. Волховский медленно и задумчиво вращал трость между пальцами, глядя сквозь меня, и я понял, что он тоже принял решение. Не сегодня — давно, возможно, в ту самую ночь, когда впервые меня увидел. А сейчас лишь получил подтверждение тому, что его решение было верным.

Впереди простиралась неизвестность — огромная, пугающая и захватывающая одновременно. Война, которую невозможно предотвратить. Бабка, которую невозможно простить. Забава, которую невозможно забыть. Империя, которую невозможно спасти, не разрушив старый порядок. И я — мальчишка с одиннадцатью рунами на запястье, сидящий в кресле для посетителей в собственном кабинете, напротив старика, который знал ответы на все вопросы, не торопился ими делиться и манипулировал мной, словно гуттаперчевой куклой.

Игры Ариев не заканчиваются никогда, и есть лишь один способ не проиграть. Мне придется играть не по установленным правилам, а написать свои собственные.