Погребальные костры с телами трех погибших дружинников уже отгорели, и я праздновал победу над наемниками с остальными — оставшимися в живых. Древние традиции не меняются: о смерти боевых товарищей арии забывают быстро, громко кричат «скол» и пьют, надеясь на то, что мертвые тоже пируют в чертогах Единого.

Погребальная тризна была устроена в гарнизонной трапезной — длинном, низком помещении с каменными сводами, которое напоминало корабельный трюм, перевернутый вверх дном. Тяжелые дубовые столы были составлены в один огромный ряд, тянущийся от стены до стены. На них теснились деревянные блюда с жареным мясом, чаны с квашеной капустой и солеными огурцами, корзины с хлебом и кувшины с медовухой.

Все мои дружинник были немногим старше меня, все прошли Игры Ариев, но живые эмоции никуда не делись, несмотря на несколько рун на запястье у каждого. Я уже давно не чувствовал себя так хорошо, как этим вечером. Мы смеялись, шутили, хлопали друг друга по плечам и клялись в вечной верности Псковскому княжеству. Животворящая настойка воеводы помогала забыть о потерях, о ранах и разрушенном, залитом кровью ресторане.

Парни заслужили этот праздник. Каждый из них дрался как одержимый, плечом к плечу с товарищами, как учил их Гдовский. Они действовали группами, прикрывали друг друга, и ни один не дрогнул, когда черные тени наемников хлынули через разбитые стены «Ладьи». Это был их первый совместный бой — кровавый и беспощадный. Их боевое крещение, после которого они хотя и не перестали быть разрозненными сыновьями враждующих родов, но стали сплоченной дружиной. Моей дружиной.

Военег Вронский — тот самый четырехрунник, который назвал меня псковским отродьем, сидел напротив меня и пил медовуху с таким яростным остервенением, словно пытался залить ею пожар, бушующий внутри. Он набрался от души и, собравшись с духом, извинился за выходку на площади. Говорил искренне, я чувствовал это, даже не используя Рунную Силу.

— Я тогда повел себя как удов идиот, князь, — сказал он хрипло, сжимая кружку обеими руками. — Назвал тебя отродьем, когда ты только что отрубил дюжину голов предателям. Ты мог зарезать меня на месте — и был бы в своем праве. Каждый арий на площади ждал, что ты это сделаешь.

— Но я не сделал, — заметил я и усмехнулся.

— Потому я и извиняюсь перед тобой, — Вронский медленно кивнул. — Потому что ты, князь, оказался не таким, как я думал. — Видел я, как ты троих положил в ресторане, а каждый был минимум семирунником. Тебе ровня разве что покойный Псковский, упокой его Единый в своих чертогах. Или не упокой — мне плевать, если честно.

Парень был дерзок и пьян. Умен, с понятиями, и не лишен романтики — он произнес душевный тост за погибших, и слова его были искренними, а не казенными. Как и мне, ему было не место среди ариев, но против судьбы не попрешь.

— За наших! — крикнул Вронский, поднявшись со скамьи и расплескав остатки медовухи по столу. — За тех, кто никогда не вернется из боя! За тех, кто не увидит рассвета! За тех, чей пепел сегодня унес ветер!

— Скол! — заревели дружинники хором, и этот рев ударил по стенам трапезной, как осадный таран.

— Скол! — подхватил я, поднимая свою кружку.

Я был не пьян, хотя старательно делал вид, что лыка не вяжу. Мне не составляло большого труда изображать опьянение — достаточно было чуть расслабить мышцы лица, позволить взгляду немного расфокусироваться и добавить в движения легкую неточность. Я хотел, чтобы парни видели во мне не забронзовевшего Апостольного князя, а своего — такого же молодого, горячего и живого.

Алексей Волховский сидел справа от меня, привалившись к стене и скрестив руки на груди, и его серые глаза цепко скользили по лицам дружинников, фиксируя каждое движение, каждый жест, каждый взгляд, брошенный в мою сторону. На самом деле именно для этого он был мне и нужен — слетать с катушек, ввязываясь в драки и пускаясь в загул по элитным домам терпимости Пскова, я не собирался.

— Еще час — и можешь идти, — тихо сказал он, наклонившись к моему уху. — Парни ничего не заметят. Я скажу, что тебя срубило с ног и ты пошел спать.

— Я сыграю так, что тебе даже объяснять ничего не придется? — я усмехнулся и хлопнул друга по плечу.

С дружинниками я попрощался уже за полночь, под истошные вопли «Скол!», от которых звенело развешанное на стенах древнее оружие. Выпив для вида пару глотков медовухи, я еще раз поблагодарил парней и тепло попрощался с ними.

— За князя! — прокричал Вронский, и шестьдесят глоток подхватили: — За Олега!

— За Псков! — ответил я, как и положено. — За нашу землю!

Парни орали «скол» и стучали кружками, обнимались и хлопали друг друга по плечам, они были пьяны и счастливы от того, что заглянули смерти в глаза и вернулись обратно. Я смотрел на них и чувствовал человеческое тепло — настоящее, а не сыгранное.

Алексей проводил меня до двери и остался с парнями, как мы и договорились. Я вышел в коридор, и меня приняла в объятия тишина — густая и плотная, резко контрастирующая с гвалтом, оставшимся за закрытой дверью трапезной.

Я жаждал иных объятий — все мои мысли были о Забаве. Я летел в опочивальню словно на крыльях, надеясь, что она придет, несмотря на пережитое покушение. После показательных боев во время гастролей победителей Игр мы занимались любовью ночи напролет, и воспоминания об убитых Тварях нисколько нам не мешали. Напротив — близость смерти обостряла чувства и делала каждое прикосновение ярче, каждый поцелуй — слаще, каждый стон — пронзительнее.

Миновав двор, освещенный тусклыми фонарями, я вбежал во дворец, взлетел по лестнице и остановился перед дверью в собственную спальню. Пульс стучал в висках — от предвкушения, нетерпения и яростного желания, которое заставляло руны на запястье мерцать чуть ярче обычного.

Внутри кто-то был. Я бесшумно открыл дверь и вошел внутрь. Свет не горел, а камин давно потух. В комнате царил густой мрак, разбавленный лишь тусклым лунным светом, сочившимся через щель между тяжелыми бархатными портьерами. Воздух был теплым и неподвижным, пропитанным запахом остывшей золы.

В комнате меня ждала не Забава — я понял это по запаху. Передо мной материализовалась белесая тень, и я едва успел уклониться от несущего смерть золотого росчерка.

Инстинкт бросил мое тело вправо — прежде, чем разум успел обработать увиденное. Клинок — длинный, тонкий, окутанный призрачным золотистым сиянием, рассек воздух в сантиметре от моего лица, и я почувствовал жар от лезвия на щеке.

Мой меч оказался в руке мгновенно — тело среагировало быстрее мысли, как тысячи раз на Играх и на тренировках с Гдовским. Руны на запястье полыхнули, наполнив мышцы привычным огнем, и мир послушно замедлился. Тени в углах комнаты стали резче, контуры мебели — четче, а фигура противника — более заметной, хотя он по-прежнему оставался полупрозрачным призраком, соткавшимся из мрака и лунного серебра.

Мы закружили по комнате. Незнакомец двигался с такой скоростью, что даже при активированных рунах я едва успевал отслеживать его перемещения. Он перетекал из одной позиции в другую, как ртуть — плавно, стремительно и неуловимо. Его силуэт мерцал, становясь то почти видимым, то исчезающим, словно он балансировал на грани материальности, и не задерживался в одной точке пространства дольше, чем на мгновение.

Он был вооружен кинжалом — не мечом, а именно кинжалом, коротким, но смертоносным. Его клинок горел золотом, а мерцание, окутывающее фигуру, было значительно ярче моего. Тот, кто напал на меня, был высокоранговым рунником. Насколько высокоранговым — я пока не мог определить, потому что он мастерски скрывал свою ауру, не выпуская наружу ни капли рунной энергии сверх необходимого.

Меня спасал лишь меч. Его длина позволяла удерживать призрака на безопасном расстоянии. Короткий кинжал требовал ближнего боя, а подпускать этого человека близко к себе я не собирался. Я описывал клинком широкие, размашистые дуги, создавая вокруг себя светящийся защитный кокон, в который нападающий не мог проникнуть без риска напороться на сталь.

Мой противник это понимал. Он кружил на длинной дистанции, примериваясь и выжидая момент для решающей атаки. Его движения были выверенными и экономными. Он не тратил энергию попусту, не рисковал и не совершал ошибок. Его тактика была проста и эффективна: измотать меня, заставить ошибиться и нанести один-единственный, смертельный удар.

Мне даже показалось на мгновение, что я неплохо держусь в защите. Что мои руны, мой меч и опыт Игр Ариев делают меня достойным противником для этого ночного гостя. Я парировал его выпады, уходил от атак, контратаковал — и ни разу не был задет.

Понимание, что неведомый воин много сильнее меня и играет со мной как кот с мышью пришло не сразу. Он не промахивался — он намеренно бил мимо. Не потому, что не мог достать меня — а потому, что не хотел. При каждом скачке он намеренно сохранял дисстанцию и завершал удары кинжалом в сантиметрах от моего тела. Призрак мог убить меня уже десять раз, и ни разу не воспользовался этой возможностью.

Он проверял меня. Тестировал, оценивал, изучал — как опытный наставник изучает нового ученика на первом занятии. Каждый мой удар, каждое мое уклонение, каждый мой блок — все это фиксировалось, анализировалось и раскладывалось по полочкам. Впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно от того, что я был совершенно беспомощен перед этим незнакомцем.

Он остановился и материализовался передо мной в тот момент, когда мой меч выпал из руки, выбитый неуловимым ударом, и бесшумно упал на толстый ковер. А его кинжал — горячий и жалящий, коснулся острием моего горла. Одно движение кисти — и моя кровь зальет этот проклятый ковер. Одно нажатие — и Апостольный князь Псковский закончит недолгий жизненный путь в собственной спальне.

По мою душу явился князь Тонский, член Имперского Совета и один из лучших воинов Империи. Я узнал его не по лицу, которое было скрыто мраком, а по глазам. Эти ярко-зеленые глаза смотрели на меня во время посадке вертолета Полоцких, когда старик осматривал летную площадку через иллюминатор.

Противостоять двадцатируннику всерьез я не мог при всем желании, и потому замер перед ним как кролик перед удавом. Тонский смотрел на меня с откровенной насмешкой, но без неприязни. В его глазах горели отблески лунного света, и от этого они казались еще ярче и пронзительнее. Лицо князя, изборожденное морщинами, остроскулое, с белоснежной короткой бородкой, было спокойным и даже веселым. Словно он только что закончил утреннюю зарядку и остался доволен результатом.

— А ты неплох, княжич, хотя и пьян, — заключил князь, широко улыбнулся и отступил на шаг. Золотистое сияние клинка угасло, растворившись в темноте, и он убрал оружие за пояс. — Не бойся, я не убивать тебя пришел — захотелось размять стариковские кости…

Голос Тонского был низким, чуть скрипучим, с едва уловимым акцентом, свойственным жителям Твери. В нем звучала интеллигентная ирония человека, который привык наблюдать за миром с высоты своих лет и рун и находить в нем бесконечный повод для насмешки.

— А я и не боюсь, — отшутился я и протянул руку для приветствия. — Вы, кстати, тоже ничего, хотя и трезвы…

Тонский негромко хохотнул — коротко и хрипло, как лает старый лис, и пожал мою руку.

— Дерзость — не лучшая твоя черта, Владлен прав… — старик качнул головой, и еще раз оглядел меня с головы до ног.

— Зачем вы пришли ко мне в столь поздний час? — спросил я, нагнулся и подобрал меч с ковра.

— Познакомиться, — пожал плечами Тонский, и на его устах возникла озорная юношеская улыбка — странная, почти нелепая на этом старческом лице, изрезанном морщинами как кора дуба, пережившего сотни зим. — Таких людей, как ты, нужно знать лично…

— Таких — это каких?

— Удачливых и талантливых, — пояснил старик. — Может, предложишь старику присесть — ведь годы уже не те?

— Годы дают о себе — это было заметно во время боя, — я хмыкнул, указал на чайный столик у окна, рядом с которым стояли два кресла, и нажал на выключатель. Электрические лампы вспыхнули мягким, приглушенным светом, заливая спальню теплым золотистым сиянием. Тени отступили в углы, и комната сразу стала уютнее. — Выпить не предлагаю, ибо ваш визит случился несколько неожиданно…

— Я не пью и тебе не советую, — сказал Тонский, садясь в кресло. — Рано или поздно в состоянии опьянения ты совершишь нечто такое, что будет преследовать тебя всю жизнь.

— Я практически трезв…

— Это было заметно во время боя, — старик снова усмехнулся и указал взглядом на пустующее кресло.

Тон был непринужденным, но его зеленые глаза смотрели на меня с пристальным вниманием, фиксируя каждый мой жест, каждую эмоцию на лице, каждое непроизвольное движение тела.

Я сел и посмотрел старику в лицо. В ярком свете электрических ламп он казался моложе своих лет — его лицо, которое в полумраке выглядело восковой маской, обрело живость и теплоту. Руки — тонкие и жилистые, с длинными пальцами музыканта, лежали на подлокотниках кресла расслабленно и неподвижно. Ни одного лишнего движения, ни одного суетливого жеста. Абсолютный покой хищника, который не видит вокруг себя угрозы.

— И все же: какова цель вашего визита? — я подался вперед, положив локти на колени.

— Я уже ответил тебе — хочу познакомиться в неофициальной обстановке. Если бы мне было столько же лет, сколько правнуку Волховского, сделать это можно было бы проще и естественнее, но что имеем то имеем… — он пристально посмотрел мне в глаза, и пламя в зеленых радужках разгорелось ярче, словно кто-то подбросил дров в костер, тлевший в глубине его взгляда. — Кроме того, я уверен, что мы с тобой дальние родственники. Твоя мать — урожденная княжна Тверская, а мой род берет свое начало в Тверском княжестве. Потому мне вдвойне интересна твоя персона.

— Так какова ваша цель? — не отступал я, стараясь не дать старику увести разговор в дебри.

Тонский сделал паузу и посмотрел в кромешную тьму, царящую за окном. Луна, освещавшая спальню во время нашего поединка, скрылась за тучами, и за стеклом чернела непроглядная пустота, похожая на бездну, в которую можно падать вечно.

— Ты же наверняка задумывался о том, для чего существует Имперский Совет? — задал он риторический вопрос и повернулся ко мне. Его голос прозвучал глубже и серьезнее, утратив ту ироничную легкость, которая сопровождала каждое его слово до этого момента. — Если отбросить всю чушь, которую о нас несут, то истина покажется скучной и неправдоподобной. Мы — единственная стабилизирующая сила Российской Империи. Если двенадцать членов совета договорятся, они могут уничтожить любой род, даже Императорский. Мы можем низвергать или возносить князей и отдельные рода, можем даже захватить власть в Империи…

— И почему до сих пор этого не сделали? — искренне поинтересовался я.

— Объяснять бесполезно — ты поймешь это, лишь получив двадцатую руну и дожив до моих лет, никак не раньше, — старик горько усмехнулся, и морщины на его лице стали глубже. — Древнее правило предписывает — представители Имперского Совета не могут быть посадниками в своих Апостольных княжествах, но дело совершенно не в этом…

Старик подался вперед и посмотрел мне прямо в глаза. Расстояние между нами сократилось до полуметра, и давление его ауры стало ощутимее. Мои руны откликнулись предупреждающим теплом, но я не стал выстраивать защиту. Тонский не угрожал — он пытался донести до меня что-то важное, и для этого использовал не только слова, но и свою харизму.

— Власть скучна, если знаешь, как она устроена и чего стоит обладание ею. Это не приз, а тяжкая повинность…

— Я уже успел ощутить это… — признался я, вспомнив бесконечные стопки документов на своем столе, визиты чиновников и князей, бессонные ночи и постоянное ощущение медленно затягивающейся удавки на шее.

— Ты в самом начале пути, юноша, и поверь — тебе предстоит постичь еще многое. Власть — это не трон, не корона и не золотой меч на груди. Власть — это боль, от которой нет лекарства. Это тысячи решений, каждое из которых может стоить тебе жизни. Это бесконечное одиночество, которое не заполнить ни женщинами, ни друзьями, ни кубками с пивом…

— Князь Волховский опроверг бы вас, он часто намекает, что жизнь быстротечна и полна опасностей, которые могут прервать ее в любой момент…

— А это, княже, зависит только от тебя, — перебил меня старик, и его голос обрел прежнюю насмешливость, словно он вспомнил, что сентиментальность — непозволительная роскошь для члена Имперского Совета. — Ты первый известный мне лично восемнадцатилетний арий, на запястье которого горят одиннадцать рун. Даже если обратиться к легендам, такой был всего один, и имя твоего великого тезки известно каждому жителю Империи…

Олег Мудрый. Основатель Империи, первый среди равных, объединитель русских земель. Легенда, ставшая мифом, миф, ставший историей. Человек, который тысячу лет назад встал во главе разрозненных племен и повел их против Тварей. Человек, чья бронзовая статуя стоит на площади перед Новгородским Кремлем, попирая ногой бронзовую же Тварь.

— Все это хорошо известно и мне, но какое отношение все это имеет к нашей встрече? — я нетерпеливо вскинул брови. — Зачем вы пришли ко мне и устроили этот потешный бой?

— Чтобы проверить — так ли ты перспективен, как говорит о тебе Волховский! — зеленые глаза старого князя вспыхнули, и в этот момент он живо напомнил мне Свята — моего друга, погибшего на Играх. — Твое появление на княжеском троне — не случайность, хотя поначалу мне казалось, что поступок князя Псковского, который объявил тебя наследником, граничит с авантюрой. Игры Ариев и то, как ты себя в них проявил, все поставили на свои места. Ты обладаешь мощным потенциалом, но лишь от тебя зависит — реализуешь ты его в полной мере или сгинешь подобно множеству прочих талантливых, красивых и умных княжичей…

Он произнес последнюю фразу с такой убежденностью, что по спине пробежал холодок.

— Я потерял нить нашего разговора и не могу понять, в чем его смысл? — признался я, устав выслушивать витиеватые фразы старого лиса.

— Я пришел, чтобы сразиться с тобой в тренировочном бою, посмотреть в глаза, считать твои эмоции, поговорить, наконец, — на устах Тонского снова возникла усмешка. — Основная функция Имперского Совета — поддержание баланса сил в Империи. А для этого нужно понимать, что представляет собой каждый перспективный арий в каждом Апостольном роду. Мы должны знать, на что они способны, чего хотят и чем готовы пожертвовать ради достижения цели. Это не праздное любопытство — это наша работа, наш долг перед Империей.

Меня подмывало спросить о том, какие выводы сделал старик обо мне, но я сдержался, потому что он все равно бы мне не ответил. Люди вроде Тонского не делятся своими оценками — они хранят их при себе, как скупец хранит золото в сундуке, доставая лишь тогда, когда это сулит выгоду.

— В Империи грядут перемены? — спросил я вместо этого и откинулся на спинку неудобного кресла, стараясь принять расслабленную позу.

— Да, и мы не в силах им противостоять… — Тонский произнес это тихо, словно размышлял вслух, обращаясь не столько ко мне, сколько к самому себе.

Его взгляд на мгновение стал рассеянным — он смотрел куда-то мимо меня, в пространство, которое видел только он. Пространство, заполненное событиями будущего, контуры которого он, похоже, различал яснее, чем я — обстановку собственной спальни.

— Поэтому вы их поддерживаете?

— Не совсем: скорее стоим над схваткой и стараемся минимизировать ущерб…

— Вы говорите загадками, как и Волховский…

— Многие знания — многие печали, — старик широко улыбнулся, обнажив зубы — удивительно белые и ровные для его возраста.

Эта улыбка преобразила его лицо, на мгновение сделав его моложе, и я поймал себя на мысли, что этот человек наверняка был красив в юности — красив той опасной красотой хищника, которая привлекает и пугает одновременно.

— Если у меня получится переждать бурю в стороне, я без них обойдусь…

— Не выйдет, — уверенно заверил меня Тонский, и улыбка исчезла с его лица. — История идет по спирали и стара как мир. Правящая династия концентрирует в руках все больше и больше власти, а ее данников это не устраивает. Но вместо того, чтобы выступить единым фронтом, они разбились на два…

— И один из них в лице князя Полоцкого призывает меня на свою сторону⁈

— Именно так, княжич, именно так! — Тонский кивнул, и зеленые глаза снова вспыхнули.

— А второй пытается расстроить еще не заключенный союз, убив Забаву?

— С большой вероятностью, — кивнул Тонский и откинулся на спинку кресла, сцепив руки на груди. — Веслава погибла по той же причине. Конкретный заказчик ее убийства неизвестен, но целью было разрушить твой союз с Новгородскими. Устранить наследницу, чтобы ослабить связь между Псковским и Новгородским домами.

— А покушение на меня?

— О нем пока нет информации, и оно не вписывается в существующий расклад сил и намерений, возможно, это происки кого-то из твоих данников…

Тонский отвел взгляд — впервые за весь разговор. Этот жест был красноречивее любых слов: старик чего-то не договаривал.

— Вы пришли, чтобы благословить мой союз с князем Полоцким? — прямо спросил я, устав от хождений вокруг да около.

Если этот ночной визит и этот потешный бой — прелюдия к политическому предложению, то лучше услышать его сейчас, без обиняков.

— Отнюдь! — старик покачал головой. — Предложение второй стороны, а я уверен, что оно последует в ближайшее время, тоже принимать не советую…

— Вы предлагаете хранить верность Императору?

— Империи! — поправил меня старый князь, воздев указательный палец к потолку. — Чем дольше ты будешь сохранять нейтралитет, тем выше будет твоя ценность как потенциального союзника! Пока ты не примкнул ни к одной из сторон, обе будут заинтересованы в твоей благосклонности. Обе будут тебя обхаживать и предлагать выгодные союзы. Но стоит тебе сделать выбор — и ты мгновенно обретешь не только друзей, но и смертельных врагов.

— Не проще ли заинтересованной стороне заменить меня на другую, более приемлемую фигуру? — задал очевидный вопрос я, потому что последнюю сентенцию уже слышал от Волховского.

— Не проще, — ответил Тонский безапелляционно. — Одиннадцать рун на запястье в восемнадцать лет — это не просто рекорд, это заявка на будущее, которое не может игнорировать ни одна сторона. Ты молод, силен, амбициозен и еще не погряз в разборках, которые тянутся веками. Ты чистый лист, на котором каждый хочет написать свою историю.

— И все же, зачем вы пришли? — я задал этот вопрос в третий раз, упрямо возвращаясь к отправной точке.

— Чтобы понять: есть ли у пешки потенциал, чтобы стать ферзем… — Тонский произнес это с легкой улыбкой, но его слегка прищуренные глаза она не затронула.

— И каков ваш вывод? — не удержался я, хотя обещал себе не задавать этого вопроса.

Тонский молчал. Молчал мучительно долго, пока тишина в спальне не стала осязаемой. Ироничная усмешка на его устах исчезла, а выражение лица стало предельно серьезным.

— Как я уже сказал, сохранение баланса сил в Империи превыше всего, и потому Имперский Совет в лице его председателя, то есть меня, поддержит тебя в разумных начинаниях. Но имей в виду: поддержка не означает стопроцентную защиту — ты должен думать и действовать самостоятельно!

— И вам все равно, как именно я буду действовать⁈ — искренне удивился я. — Это такая игра? А на самом деле все давно спланировано, в том числе заголовки газет, которые выйдут через три месяца или полгода?

Вопрос вырвался прежде, чем я успел обдумать его. Во мне говорили усталость и раздражение. Усталость от бесконечных манипуляций, от ощущения, что я — не игрок, а фигура на чужой доске. Раздражение от того, что каждый, кто приходит ко мне с советами, видит во мне не человека, а инструмент для достижения собственных целей, которым можно управлять втемную.

— Нет! — князь Тонский покачал головой и поднялся с кресла одним слитным движением. — Мы не диктуем Апостольным князьям, а лишь даем советы. Совет я тебе уже озвучил, а следовать ему или нет — твоя воля!

Тонский протянул мне руку. Я встал и пожал ее. Рукопожатие было крепким, но недолгим — старик не задержал мою ладонь в своей дольше, чем требовали приличия. Он склонил голову — коротко и уважительно, как равный равному, и шагнул к двери.

У порога он остановился и обернулся. Зеленые глаза блеснули, а на тонких губах мелькнула улыбка — та самая, озорная и юношеская, совершенно не вязавшаяся с лицом столетнего старца.

— Береги себя, княжич, — тихо сказал он. — И береги тех, кто тебе дорог. В грядущей буре выживут не самые сильные и не самые умные — выживут самые удачливые и отважные!