После боя мечами не машут — так говорили наши великие предки. На то они были и великие. Воины, получившие первые Руны, заложившие основу Империи и спасшие ее от хаоса первых Прорывов в каменных стенах крепостей, которые стоят по сей день. А мы, презренные потомки основателей, в подметки им не годились и потому разбирали случившееся в «Ладье» по горячим следам, пока руны на моем запястье продолжали тревожно пульсировать, не желая переходить в спящий режим.

Мой безопасный кабинет, горящий камин, тьма за окном и привычный уют, никак не вязались с тем, что произошло в ресторации и моим настроением. Поленья в камине потрескивали размеренно и лениво, выбрасывая снопы оранжевых искр, которые гасли так же стремительно, как мои надежды отыскать заказчиков покушения.

Неровные отсветы пламени плясали на гобеленах и портретах моих предшественников — Псковских князей, глядевших на меня из тяжелых золоченых рам с выражением надменного неодобрения. Казалось, каждый из этих мертвецов хотел сказать: «Мы бы на твоем месте не допустили подобного безобразия в сердце столицы княжества, мальчишка!».

Я сидел в своем мягком кожаном кресле, даже не сняв окровавленных лохмотьев, в которые превратился мой костюм. Пиджак был рассечен от левого плеча до локтя — именно туда пришелся удар наемника, который едва не стоил мне руки. Дежурный целитель заживил рану, и кожа под разорванной тканью была чистой, гладкой и розовой, как у новорожденного.

За приставным столом расположились Волховский-старший, Гдовский и воевода. Три старика — три столпа, на которых держалось мое шаткое правление. Три хищника, каждый из которых был опаснее целой стаи волков, и каждый по своим собственным, одному ему ведомым причинам решил помогать мне править Апостольным княжеством и двумя десятками князей, которые годились мне в отцы и деды.

Волховский сидел, как всегда, прямо и неподвижно — черный, расшитый серебром мундир безупречен, словно старик только что вернулся с парадного смотра, а не примчался ко мне среди ночи, узнав о нападении. Его неизменная трость стояла, прислоненная к подлокотнику кресла, и задумчивый взгляд голубых глаз, похожих на осколки зимнего льда, был прикован к серебряному набалдашником в форме волчьей головы.

Гдовский устроился справа от Волховского, привалившись к высокой спинке кресла и вытянув ноги в запыленных сапогах. Его грубо высеченное лицо с глубокими складками от крыльев носа к уголкам плотно сжатых губ было спокойным. Он провел на Играх Ариев больше лет, чем я прожил на свете, и кровавая резня в ресторане была для него рядовым эпизодом.

Воевода Гросский занял кресло слева — массивный и широкоплечий, он заполнял его целиком. Кустистые седые брови были нахмурены, а глубоко посаженные серые глаза смотрели из-под насупленного лба сосредоточенно и мрачно.

Полоцкие уклонились от участия в разговоре, и я ясно ощутил недоверие, которое князь даже не пытался скрыть. Когда Алексей передал князю приглашение на совещание, Всеволод Полоцкий выслушал его с каменным лицом, а затем коротко и сухо ответил, что княгиня нездорова, а Забава слишком взволнована и нуждается в отдыхе.

Формулировка была безупречно вежливой, но подтекст читался яснее ясного: Полоцкий не желал обсуждать произошедшее в присутствии Волховского и воеводы, представлявших Имперскую власть. Его недоверие, вызванное покушением, висело в воздухе — плотное и осязаемое, как утренний туман над болотом, и отравляло наши отношения сильнее, чем запах крови, все еще стоявший у меня в ноздрях.

Тонский тоже не явился. Член Имперского Совета заперся в отведенных ему покоях и приглашение ответил молчанием — ледяным, непроницаемым молчанием человека, который знает больше, чем готов рассказать. Наверняка он просчитывал все возможные причинно-следственные связи, перебирая их с методичностью часового механизма.

— Все убитые наемники — профессионалы, — заявил воевода, нарушив затянувшееся молчание. Его густой, рокочущий бас заполнил кабинет, отразившись от стен и потолка. Он положил перед собой на стол несколько листов бумаги. — Мы уже получили ответ Имперской канцелярии. Некоторые служили в княжеских гвардиях — Суздальской, Галицкой, Черниговской, и прочих. Все отставные, все с безупречными боевыми послужными списками, и все с репутацией тех, кто берется за любую грязную работу, если цена устраивает. — Он помолчал мгновение и добавил, понизив голос. — В Имперской гвардии не отметился никто из них. Из нашего княжества — тоже никого.

— Этого следовало ожидать, — сухо заметил Волховский и задумчиво посмотрел на меня.

Его пальцы медленно поглаживали серебряную волчью голову на набалдашнике трости — привычный жест, который свидетельствовал о напряженной работы мысли.

— Как думаешь, — обратился он ко мне, и его голос стал мягким, почти участливым, хотя глаза оставались холодными и цепкими, — целью был ты или Забава?

Я попытался вновь погрузиться в начало боя — вернуться мысленно в тот момент, когда входная дверь «Ладьи» разлетелась в щепки и черные фигуры хлынули в зал. Ничего не получилось — меня все еще кружило в эмоциональном шторме, в хаотичном водовороте из ярости, тревоги и адреналиновой эйфории. Мысли путались и наскакивали одна на другую, как волны Ладоги в бурю.

— Не знаю, — честно признался я, откинувшись на спинку кресла. — Троица самых сильных бойцов напала на меня, это правда. Но это естественно, учитывая, что я одиннадцатирунник и представлял для них наибольшую угрозу. Любой грамотный командир направил бы лучших бойцов на самого сильного противника — это азы тактики, которую еще в школе преподают.

Я помолчал, прикрыв глаза. Перед мысленным взором возникло лицо Забавы — окровавленное, с растрепанными золотистыми волосами, залитое потом и чужой кровью, и в то же время — невыносимо, нечеловечески красивое. Лицо милой девушки, которая стояла над обезглавленным телом с мечом в руках, словно богиня войны из старинных легенд погибшего мира. Если целью нападения была она, то наемники чудовищно просчитались, недооценив дочь Полоцких.

— Нужно было оставить в живых хотя бы кого-то из нападающих! — с досадой сказал Гдовский, и его суровое лицо скривилось, словно от зубной боли. — Мертвые не отвечают на вопросы. Языка бы нам сейчас — хотя бы одного, пусть и полудохлого. Ребята выжали бы из него все!

— Бесполезно! — взгляд серых глаз воеводы обратился на меня, и я увидел в них то, что редко демонстрировал этот жизнерадостный, хотя и пожилой богатырь — холодную, расчетливую злость. — Уверен, что все члены цепочки, ведущей к заказчику, уже мертвы. Работали профессионалы, а они не оставляют ниточек, ведущих к заказчикам и лишних свидетелей.

Живые наемники поведали бы ровно столько же полезной информации, сколько рассказывают трупы — ничего. Заказчик наверняка позаботился о том, чтобы обрубить все концы задолго до начала операции. Воевода был прав — вся посредники, которые могли привести к кукловоду, наверняка были ликвидированы. Так же, как в случае с убийством Веславы. Мы имели дело не с любителями, а с профессионалами высочайшего класса, за которыми стояли деньги, связи и ресурсы, доступные лишь горстке людей во всей Империи.

Воевода помолчал и посмотрел на Волховского.

— Тебе Тонский что-нибудь путное сказал? Намекнул хотя бы?

Волховский поджал тонкие бескровные губы и медленно покрутил трость между пальцами — серебряная волчья голова описала полный оборот, блеснув в отсветах камина, и замерла, уставившись на воеводу крошечными глазками.

— Ничего важного, за исключением неподтвержденной информации о возможном нападении, — произнес старик. Его голос прозвучал ровно, но я уловил за этой ровностью едва заметное напряжение. — Тонский сообщил мне о возможной угрозе сразу после прилета. Без подробностей, без имен, без конкретики — просто предупреждение, что вечер может оказаться богатым на неприятности. Именно поэтому я настоял на усиленной охране и бойцах воеводы вокруг квартала.

— Спасибо и на этом, — нехотя прокомментировал я. — Если бы не его предупреждение, я бы сейчас горел на погребальном костре. Мы пришли бы в «Ладью» вдвоем с Забавой, без тридцати дружинников за соседними столами, и дюжина профессиональных наемников разделала бы нас как свиные туши на бойне.

На самом деле Тонский повел себя странно, но я решил не заострять внимание на этом факте. Либо старик не обладал достаточной полнотой информации о покушении и потому отпустил Забаву в город со мной, либо все это — часть какой-то игры, и девчонке ничего не угрожало. Хотелось надеяться на первое, но чем Единый не шутит…

— Ты бы отбился — я уверен! — усмехнулся Гдовский, и его грубое лицо на мгновение озарилось той хищной, белозубой усмешкой, которую я так хорошо знал по Играм. — Не зря же я тебя на Играх гонял, не жалея ни собственных сил, ни твоей шкуры!

— Отбился бы он, как же, — проворчал Волховский и раздраженно провернул в руках трость.

Старик поджал губы и посмотрел на меня с выражением, в котором тревога мешалась с плохо скрываемым гневом. Тонкая синеватая жилка на виске пульсировала заметнее обычного — верный признак того, что Волховский близок к тому, чтобы потерять хладнокровие.

— Я не имею права указывать Апостольному князю, как ему жить и чем заниматься в свободное от государственных дел время, но с этой минуты вы с Алексеем даже носу из Кремля не высунете! Конспирологи удовы…

— Остынь, — мягко сказал воевода словно укротитель, разговаривающий с разъяренным зверем. — Мои ребята постоянно сопровождали парней, патрулировали маршруты, контролировали периметр…

— А мы делали вид, что сопровождения не замечали, — парировал я, криво усмехнувшись. — Играли в кошки-мышки, наслаждались мнимой свободой…

— Хватит! — перебил меня Волховский. — Игры закончились!

Старик выпрямился в кресле, и двадцать рун, скрытых под рукавом мундира, замерцали ярче. Я ощутил давление — не болезненное, но достаточно сильное, чтобы каждый из нас ощутил физический дискомфорт.

Совершенно не к месту в памяти всплыла крылатая фраза: «Игры Ариев не заканчиваются никогда», и я мысленно усмехнулся и опустив взгляд, чтобы мои проницательные собеседники не прочитали все по глазам.

— Мы собрались, чтобы обсудить ситуацию или меня? — задал вопрос я и оглядел собеседников, переводя взгляд с одного старика на другого. — Если меня, то мое присутствие не требуется! Я могу пойти к себе, принять ванну, смыть чужую кровь с рук, а вы продолжите обсуждать мои многочисленные недостатки в более комфортной обстановке!

— Успокойся! — раздраженно сказал Волховский, и на его изборожденном морщинами лице проступили красные пятна — редчайшее зрелище, свидетельствующее о том, что старик по-настоящему взволнован и не считает нужным это скрывать. — Мы тоже владеем сим искусством — искусством паясничать и огрызаться, когда обстоятельства требуют серьезности и сосредоточенности! — Он помолчал мгновение, взял себя в руки, и его голос снова обрел привычную ровность. — Успеешь еще к своей Забаве. В самом деле — должна же она отблагодарить тебя за спасение!

Последняя фраза была произнесена с той особой интонацией, которую Волховский использовал, когда хотел уязвить собеседника, не переходя границ приличия. В его устах слово «отблагодарить» приобрело такое количество дополнительных смыслов, что кровь прилила к щекам горячей и предательской волной.

Я счел за лучшее промолчать. К тому же старик был прав — я с нетерпением ждал, когда этот разбор полетов закончится, а Забава наверняка ждала меня. По крайней мере так мне хотелось думать.

— Что тебе предлагал Полоцкий? — спросил Волховский после длинной паузы, в течение которой старик буравил меня льдисто-голубым взглядом с такой интенсивностью, что мне стоило усилий не отвести взгляд. — Руку и сердце дочери в обмен на полцарства?

— Да, — коротко ответил я, не видя смысла скрывать подробности разговора. — Плюс союз с непоименованным объединением Апостольных княжеств…

— А вот это уже интересно! — оживился воевода, подавшись вперед, и кресло под ним протестующе скрипнуло. — Кто у нас в Империи против кого дружит? Какие княжества объединились? Под чьим знаменем? Это куда важнее, чем сватовство и матримониальные игрища!

— Не знаю, — ответил я, покачав головой. — Всерьез мы поговорить не успели — за обедом обсуждали всякую чушь…

Я не надеялся, что Полоцкий выложит мне все карты в первый день знакомства. Он осторожен, терпелив и расчетлив — как все Апостольные князья, пережившие не один десяток Прорывов и не один дворцовый переворот. Скорее, он прощупывал почву, оценивал мою реакцию и пытался понять, насколько я управляем и насколько готов идти на риск.

— Союз — это, конечно, замечательно, — заявил воевода, вмиг став серьезным, и маска веселого балагура слетела с его лицо. — Но я не рекомендую тебе лезть в Пасть Твари по собственной инициативе — шпионы Императора повсюду! В этом Кремле, среди твоих чиновников, среди твоих дружинников, возможно — даже среди тех, кто сидит за этим столом. Любое слово, любой жест, любой неосторожный кивок в сторону Новгородского может быть истолкован как измена. А измена — это смертный приговор, причем не только тебе, но и всем, кто окажется рядом.

— Я и не собирался, — ответил я, нахмурившись, и руны на запястье отозвались теплой, предупреждающей пульсацией, словно соглашаясь с моим решением.

Воевода откинулся на спинку кресла и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. Ритм был неровным и выдавал внутреннее напряжение, которое старый воин умело скрывал за маской грубоватого спокойствия. Гросский думал, и думал он, судя по выражению его лица, не о медовухе.

— Полоцкий — хитрый старый лис, — негромко произнес воевода, обращаясь не столько ко мне, сколько к самому себе. — Но он не дурак, и на открытый мятеж не пойдет. По крайней мере — не сейчас и не в одиночку. Вопрос в том, кто с ним заодно, и каковы их истинные намерения. Союзы между Апостольными княжествами — штука хрупкая, как весенний лед на реке. Наступишь — и провалишься.

— Именно поэтому любой союз — палка о двух концах, — подхватил Гдовский, впервые за весь разговор проявив интерес к политической стороне дела. — Присоединишься к одному лагерю — автоматически наживешь десяток врагов из другого. Останешься в стороне — будешь одинок и уязвим. Классическая ловушка, из которой нет красивого выхода.

Я промолчал. Меня начала тяготить эта встреча. Я ощущал себя школяром, которого вызвали к директору и отчитывают всем педагогическим составом — строго, обстоятельно и с непоколебимой уверенностью в собственной правоте. И не то, чтобы это задевало мое — просто разговор не имел практического смысла.

— Каковы будут наши дальнейшие действия, мудрые мои советники⁈ — обратился я к собеседникам, намеренно приправив голос толикой юношеской бравады, и скрестил руки на груди. — Как вы справедливо заметили, думать я могу только о женских прелестях, но вы-то с вашими сединами…

— Не паясничай! — перебил меня Волховский, нахмурившись так, что его седые брови сошлись на переносице. — Мы тоже владеем сим искусством! Спешу напомнить, что на троне сидит твоя сиятельная задница, а не наши три, и опасность угрожает именно ей! Сам что думаешь⁈

— Не знаю, — честно признался я и пожал плечами. — Мне кажется, что убийство Веславы и сегодняшнее покушение не связаны, но это лишь догадки, построенные на интуиции, а не на фактах…

— Мы даже не знаем, на кого покушались, не говоря уже о заказчике, — задумчиво произнес Гдовский, почесав подбородок тыльной стороной ладони. — Если целью был ты — это одна история. Если Забава — совсем другая. А если оба сразу — третья, и самая паршивая из всех.

— На Забаву, — заявил я, озвучивая неожиданно пришедшую в голову мысль. Она вспыхнула в сознании ярко и внезапно, как рунный клинок вспыхивает золотом при активации, и я озвучил ее прежде, чем успел обдумать. — И не для того, чтобы расстроить наш возможный союз. Кто-то очень хочет поссорить меня с Полоцкими. Хочет так сильно, что аж кушать не может!

— Почему ты так решил? — спросил Волховский, сузив глаза и сверля меня взглядом — тяжелым и пронзительным, ощутимым почти физически. — Это может быть покушением на тебя — ведь одно уже было⁈

— Интуиция, — я снова пожал плечами. — Как вы справедливо заметили, мы с Алексеем проводили в Пскове почти каждый вечер, и об этом знала Имперская гвардия. А если знала гвардия, то знали все! Меня можно было убить десятки раз — тихо, быстро и без свидетелей.

Лицо воеводы скривилось, будто от оскомины, и он промолчал — лишь хмыкнул неопределенно и покачал головой. Его молчание было красноречивее слов — Гросский прекрасно понимал, что его гвардейцы, сопровождавшие нас, не смогли бы предотвратить засаду рунников. Воевода был честен с самим собой, и эта честность, пожалуй, была одним из главных его достоинств.

— Меня можно было убить тихо, в узких переулках старого центра, именно поэтому целью был не я, — продолжил мысль я, и с каждым словом моя уверенность крепла все больше. — Заказчик хотел публичности. Хотел превратить убийство Забавы в шоу, которое увидит вся Империя. Хотел развести нас с Полоцкими по разные стороны. Полоцкий никогда не простил бы мне гибели дочери. Не простил и записал бы в кровные враги, как велят традиции предков.

— А самый важный зритель этого шоу — Император… — задумчиво произнес Волховский, глядя на ярко горящие поленья в камине. Отсветы красного пламени легли на его изрезанное морщинами лицо, придав ему сходство с древним языческим идолом, щедро одариваемого кровью жертв. — Убийство Забавы в присутствии Олега уничтожило бы любую возможность союза между Псковом и Полоцком. Более того — оно могло бы спровоцировать вооруженный конфликт между двумя княжествами, что ослабило бы их обоих и сыграло бы на руку тому, кто стоит за этим.

— Именно, — кивнул я.

Волховский помолчал еще несколько мгновений, глядя на огонь, а затем резко выпрямился — так резко, что его трость покачнулась и едва не упала. Старик поймал ее с ловкостью, невозможной для человека его возраста, и решительно постучал ею по полу.

— Я предлагаю продолжить разговор завтра, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Мне нужно срочно переговорить с Тонским. Переговорить по горячим следам, эмоции свежи, а маски еще не надеты. Тонский знает больше, чем говорит. Старый змей всегда знает больше, чем говорит. И я постараюсь вытрясти из этого зеленоглазого змея каждую крупицу правды, даже если придется спустить с него пару шкур!

Волховский перевел взгляд на меня. Его выцветшие голубые глаза были как всегда непроницаемы, но в их глубине их мерцало что-то, похожее на отеческую тревогу.

— Тебя можно оставить этой ночью одного? — спросил он, вскинув брови. — Ты же будешь хорошим мальчиком и не покинешь стен Кремля?

— Обещаю! — я кивнул, встал с кресла и вздохнул с облегчением — искренним и глубоким.

— И зачем мы только собрались⁈ — недовольно проворчал воевода, тяжело поднимаясь с кресла и расправляя плечи. Он повернулся к Гдовскому и подмигнул ему — весело и заговорщически, разом утратив мрачную серьезность. — Я предлагаю обсудить у меня в трапезной стратегические задачи взаимодействия Императорской и княжеской гвардии. Задачи эти, прямо скажем, архисложные и требуют обстоятельного рассмотрения. Медовуха у меня свежая — на прошлой неделе бочку откупорили, первый сорт!

Гдовский кивнул и широко.

Я хмыкнул. Похоже, этой ночью трезвым останется только старик Волховский. Впрочем, я подозревал, что Волховский не пьет, потому что не может себе позволить утратить контроль хотя бы на мгновение. Двадцать рун на запястье — это не только безудержная мощь. Это бремя, которое невозможно снять ни на секунду.

Волховский удалился первым, бесшумно и стремительно, как тень, мелькнувшая в дверном проеме. За ним, громко обсуждая достоинства различных сортов медовухи, ушли воевода с Гдовским.

В одиночестве я оставался недолго. В приоткрытом дверном проеме нарисовался Волховский-младший. Он прошел к моему столу, уселся на край и посмотрел на меня — молча и вопросительно.

— Сегодня вечером я планирую пуститься во все тяжкие — присоединишься? — спросил я.

— Княже, я люблю тебя как брата, но только как брата! — осклабился Алексей, и на его губах появилась нахальная улыбка — привычная и дерзкая.

— Шут гороховый! — фыркнул я и махнул рукой. — Пьянка намечается с дружиной. Парни прошли первое общее боевое крещение, и я хочу посидеть с ними. Лично. Не как князь — как боевой товарищ. Они потеряли троих, и я должен быть рядом с ними этой ночью. Должен выпить за погибших, посмотреть в глаза выжившим и сказать все то, что говорят в таких случаях.

— Но ты же сам запретил… — начал Алексей, вскинув бровь.

— Помню, — отмахнулся я. — Есть вещи важнее дисциплины и уставов — например, то, что люди, рисковавшие ради тебя жизнью, должны знать, что ты это помнишь и ценишь. Дружина, в которой князь пирует с бойцами после сражения, сильнее дружины, в которой князь отсиживается в кабинете, подсчитывая потери.

— А я тебе зачем?

— Воевода прислал нашим бойцам два ящика медовухи, а она очень коварна. Пьется как вода, бьет по голове как кувалда, и наутро ты не помнишь ни собственного имени, ни того, что натворил накануне. Мне нужен рядом надежный товарищ, который…

— Который не даст пуститься во все тяжкие с головой? — с ухмылкой перебил Волховский, и его серые глаза блеснули привычным озорством, которое я так ценил.

— Не зря тебя прадед уму-разуму учил, не зря! — я ухмыльнулся в ответ. — Идем, парни уже ждут!