Мир взорвался. Не метафорически — буквально. Камни, казавшиеся незыблемыми, треснули и разлетелись осколками, впуская в уютный полумрак ресторана холодный ночной воздух и чужаков. Кованые светильники сорвались с потолка и обрушились на столы, разбрасывая горящие свечи, и огненные капли воска горячими брызгами разлетелись по залу.

Воздух, еще мгновение назад пропитанный запахами жареного мяса, клюквенного морса и тонкими цветочными духами Забавы, теперь нес в себе привкус каменной пыли, гари и того особого, металлического запаха, который всегда предшествует большой крови.

Я рванул меч из-под стола раньше, чем первый нападающий переступил через обломки выбитой двери. Руны на запястье вспыхнули пульсирующим золотым светом, наполняя тело привычным жаром, и мир вокруг послушно замедлился — звуки стали ниже, движения окружающих — плавнее, а мое восприятие обострилось до такой степени, что я видел каждую каждый всполох на рунных клинках нападающих.

Их было больше десятка. Они двигались с убийственной слаженностью — не толпой, не сворой, а единым боевым организмом, каждая часть которого знала свое место и свою задачу. На них были черные доспехи — никаких родовых гербов, никаких эмблем, никаких меток, по которым можно опознать заказчика. Профессиональная анонимность, доведенная до совершенства.

Все они были как минимум пятирунниками. Дюжина пятирунников — это мощь, способная снести небольшую крепость. Это профессионалы, убивающие за деньги, холодные, расчетливые, начисто лишенные того безрассудного азарта, который заставляет юных ариев на Играх бросаться в бой очертя голову.

На нас напали наемники высшего разряда, чьи услуги стоят дороже, чем годовой доход иного провинциального княжества. Кто-то не поскупился. Кто-то вложил целое состояние, чтобы превратить этот вечер в мою последнюю трапезу. Мысль мелькнула и погасла — сейчас было не время для анализа. Аналитику оставим живым.

Нападающие мгновенно оценили ситуацию — встретить в зале несколько десятков бойцов они явно не ожидали, но это их не остановило. Строй наемников подобно черной ртути, стремительно перетек из наступательной формации в атакующую. Профессионалы потому и профессионалы, что способны перестроиться на лету, мгновенно оценив ситуацию и выбрав единственно верную тактику боя.

Они распределили цели — хладнокровно и расчетливо, как опытные охотники распределяют зверя на облаве. Большая часть бросилась на дружинников, а остальные — тройка самых сильных устремились на нас с Забавой. Они шли сквозь хаос перевернутых столов и летающих осколков с неумолимостью боевых машин, не сбавляя шага.

Они были семи- или восьмирунниками. Я почувствовал это по плотности их аур, по мощи рунного давления, которое обрушилось на меня. Семь или восемь рун — это уже не наемник, это элитный боец, равный командиру княжеской дружины. Каждый из этих троих стоил десятка моих дружинников, и вместе они представляли угрозу, от которой по спине пробежал ледяной холодок.

— Ко мне! — крикнул я Забаве, и она уже была рядом — с пылающим золотом мечом в руке, с горящими рунами на запястье, с тем безумным огнем в глазах, который я всегда видел на шоу, когда мы вдвоем убивали Тварь. Ее платье — то самое, голубое, с высоким разрезом — было забрызгано каплями воска и испачкано пылью, а золотистые волосы растрепались, но в эту секунду она была особенно прекрасна.

Не сговариваясь, мы сорвались в скачки. Троица — тоже. Мир замедлился окончательно. Сторонний наблюдатель увидел бы перед собой лишь наши мерцающие неоном силуэты и размытые золотые росчерки, скользящие между столами и колоннами, сталкивающиеся, разлетающиеся и сталкивающиеся вновь.

Время превратилось в густой сироп, пространство стало вязким и податливым, а реальность распалась на серию стоп-кадров, между которыми мы перемещались со скоростью, недоступной обычному восприятию. Мир вокруг превратился в янтарь, а я был живым существом, способным двигаться внутри этой застывшей смолы.

Первый удар принял я. Передний из тройки — высокий, широкоплечий, двигающийся с непостижимой для его веса грацией, обрушил на меня диагональный рубящий, целясь от правого плеча к левому бедру. Классический убийственный разрез, который при должной силе и скорости делит человека надвое.

Я хорошо знал этот прием, но то, как его исполнил этот человек, не имело ничего общего с учебными приемами. Это был удар мастера, удар, в который были вложены годы тренировок и десятки убитых противников. Я отбил его встречным блоком. Наши клинки столкнулись с оглушительным лязгом, и руки загудели от удара — парень был очень силен.

Второй атаковал справа — низким, подсекающим ударом в ноги, и я перескочил через его клинок, одновременно парируя третьего, который метнулся мне за спину. Я ушел скачком, и его меч рассек воздух там, где мгновение назад была моя шея. От удара третьего я ушел перекатом, и вскочил на ноги, снова принимая боевую стойку.

Я был быстрее их и сильнее — одиннадцать рун давали мне ощутимое преимущество перед любым из тройки. Но мне приходилось прикрывать девчонку, и это ограничивало свободу действий. Я не мог позволить себе размашистых атак, не мог уходить в длинные скачки, не мог оставить Забаву без прикрытия даже на мгновение. Она была семирунницей — серьезным бойцом, способным в одиночку уложить одного из троих, но лишь одного. При одной мысли о том, что ее клинок может не отбить чей-то удар, внутренности сжимались в ледяной комок, от которого перехватывало дыхание.

Парни были опытными бойцами — каждый лет на пять старше меня. Пять лет — это тысячи часов тренировок, сотни боев, десятки Прорывов. Я тоже провел достаточно боев, чтобы потерять им счет, и приключений у меня было столько, что хватило бы на десять жизней, но годы — это годы. Опыт нельзя заменить ни талантом, ни количеством рун.

Их техника была безупречной. Они атаковали скоординированно, прикрывая друг друга и не оставляя мне ни секунды передышки. Один наступал — двое фланкировали. Один отступал — двое давили.

Парни кружили вокруг нас, и их черные доспехи мелькали в полумраке разгромленного зала подобно теням, обретшим плоть и смертоносные клинки. Стоило мне сосредоточиться на одном — второй бил сбоку, а третий заходил со спины. Стоило мне отвлечься на защиту Забавы — все трое наседали одновременно.

Забава сражалась рядом — мы бились вдвоем, как на показательных выступлениях. Она прикрывала мне левый фланг, я — ее правый. Мы все еще двигались словно единый механизм, и каждый знал, где находится партнер, каждый чувствовал его следующее движение раньше, чем оно начиналось. Наши тела помнили друг друга и в бою, и в постели.

Забава ушла от рубящего удара скачком вправо, крутнулась волчком и контратаковала, целя в сочленение доспеха под левой рукой противника. Ее клинок скользнул по черной стали, высекая сноп искр, но не пробил — сила рун не позволила. Нападающий отшатнулся и тут же атаковал снова, обрушивая на Забаву серию быстрых колющих выпадов, каждый из которых мог стать смертельным. Она парировала — один, другой, третий — и отступила на шаг, скользнув по залитому морсом каменному полу.

Я бросился ей на помощь, но второй противник перекрыл мне путь. Его меч взметнулся в высоком замахе, и я нырнул под удар, одновременно нанося короткий тычок в корпус. Клинок уперся в нагрудник и соскользнул, но сила удара, усиленная одиннадцатью рунами, отбросила противника на несколько шагов. Он врезался в перевернутый стол, разметав обломки глиняной посуды и остатки чьего-то ужина.

Третий нападающий — командир, судя по тому, что двое остальных подстраивались под его движения, использовал мгновение, когда я повернулся к Забаве, и атаковал сбоку. Я почувствовал его скачок интуитивно — руны вспыхнули, обжигая запястье, и я рефлекторно выставил блок, но на долю секунды опоздал. Клинок противника скользнул по моему левому предплечью, рассекая рукав пиджака и кожу под ним. Боль обожгла руку от локтя до запястья, и теплая кровь потекла по пальцам, заливая рукоять меча.

— Срань Единого! — прорычал я сквозь стиснутые зубы и контратаковал, вложив в удар всю злость, которая клокотала внутри. Злость на себя — за то, что подставился, как новичок. Злость на наемников — за то, что посмели прийти. Злость на того, кто послал их, — за то, что решил, будто дюжины бойцов достаточно, чтобы убить меня. Недооценка врага — смертный грех, но кто сказал, что я не грешен?

Вокруг меня шел бой. Зал «Ладьи», еще минуту назад бывший уютной стилизованной трапезной с глиняной посудой и свечами в кованых подсвечниках, превратился в арену для массовой бойни. Мои дружинники — тридцать молодых бойцов, объединенные в группы, противостояли нападающим в черных доспехах. Они сражались не в одиночку, как на Играх Ариев, а совместно, как учил Гдовский, и имели реальные шансы на победу, несмотря на то что каждый из них по отдельности уступал нападающим в рунной мощи.

Звон мечей. Крики раненых — хриплые, надсадные, полные боли и ярости. Кровь — алая, горячая, хлещущая во все стороны, заливающая каменный пол, забрызгивающая стены, столы и лица сражающихся. Запах — густой и тяжелый, вызывающий тошноту.

Ресторан напоминал преисподнюю, описанную в древних манускриптах клириков, темную, душную, наполненную огнем, криками и смертью. Только вместо Тварей здесь были люди в черных доспехах, а вместо служителей Единого — молодые парни, чья единственная вина заключалась в том, что они поклялись служить мне.

Тройка моих противников перегруппировалась и снова атаковала — одновременно, с трех направлений. Они не собирались отступать и давать мне передышку. Я ушел скачком вверх — подпрыгнул, оттолкнувшись от пола обеими ногами, и мир мигнул, перенеся меня на два метра выше.

Мой меч описал широкую дугу и врубился в наплечник противника с такой силой, что черная сталь лопнула, и клинок вошел в плоть. Горячая кровь брызнула мне в лицо, нападающий захрипел и полетел в сторону, снося столы и стулья собственным телом.

Я приземлился, его напарник стремительно развернулся и нанес удар — слепой, отчаянный, но чудовищно мощный. Его золотой клинок рассек воздух рядом с моим виском — так близко, что я почувствовал жар от лезвия. Еще пара сантиметров — и мои мозги украсили бы каменную стену «Ладьи».

Мой ответный удар был точным и смертельным. Клинок вошел в щель между нагрудником и набедренником — узкую полоску незащищенной плоти на уровне пояса. Лезвие пронзило мышцы живота, прошло навылет и вышло из спины. Нападающий дернулся, и его глаза расширились от боли. Я провернул меч и выдернул его из тела. Парень рухнул на каменный пол, и я вздохнул с облегчением — стало одним врагом меньше.

— Олег, справа! — крикнула Забава, и я едва успел развернуться.

Отброшенный на пол боец поднялся на ноги и обрушил на меня серию молниеносных ударов — сверху, справа, снизу, наискось. Каждый был наполнен такой силой, что при блокировании моя раненая рука отзывалась чудовищной болью. Парень был разъярен гибелью товарища, перестал думать о защите и атаковал безрассудно, вкладывая в каждый удар всю свою рунную мощь.

Я отступал, парируя удар за ударом, и искал брешь в его обороне. Ее не было — даже обезумев от ярости, боец оставался профессионалом. Его техника была безупречной, а движения — экономными и точными. Но ярость его все же подвела — она делала удары сильнее, но предсказуемее. Рубящие шли по одним и тем же траекториям, колющие целили в одни и те же точки. Паттерн начал проступать сквозь хаос, как рисунок проступает на ткани, и я ждал нужного момента, чтобы атаковать.

Пять лет разницы в опыте. Тысячи часов, проведенных на тренировочных площадках. Сотни реальных боев. Все это давало ему преимущество, которое я компенсировал лишь за счет двух-трех лишних рун на запястье. Рунная Сила — великий уравнитель, но даже она не может полностью стереть разницу в мастерстве. Зато преимущество в Рунах обеспечивает разницу в скорости, и я им воспользовался.

Скачок, и мир вокруг мигнул, словно кто-то переключил слайд в проекторе. Я оказался за спиной врага, раньше, чем он успел отреагировать на мой маневр и нанес удар в незащищенное сочленение между наспинником и задней пластиной шлема. Клинок вошел в шею, рассек позвонки и вышел спереди, пробив горловую защиту.

Парень захрипел, его тело дернулось, и он рухнул на колени. Я выдернул меч одним резким рывком, и из раны хлынула кровь — густая, почти. Убитый повалился лицом вниз, ткнувшись забралом в каменный пол. Его меч выпал из разжавшихся пальцев и с тихим звоном откатился в сторону, к ножке перевернутого стола.

Забава кружила рядом, связывая боем командира. Их поединок был красив — если слово «красота» вообще применимо к схватке, в которой каждое мгновение может стать последним. Они перемещались скачками, возникая то здесь, то там, и золотые клинки скрещивались с такой частотой, что глаз едва успевал фиксировать удары.

Командир был опасен. Опаснее двоих, вместе взятых. Он двигался с ленивой, кошачьей грацией — так двигаются бойцы, для которых сражение давно стало рутинной, скучной работой. Каждый его удар был рассчитан и выверен с хирургической точностью. Он не тратил силы впустую — не рубил с плеча, не размахивался для эффектных ударов, а бил коротко, сухо и точно.

Прежде чем я успел броситься на помощь Забаве, сознание взорвала острая, обжигающая боль в левой руке — такая сильная, что перед глазами на мгновение потемнело. Я скосил взгляд и увидел, что рукав моего пиджака распорот от плеча до локтя, а из глубокого пореза хлещет кровь. Один из наемников, который сражался с моими дружинниками, на мгновение вырвался из их кольца, и попытался меня убить.

Тот, кто нанес мне этот удар, уже лежал на полу — двое моих дружинников добили его раньше, чем он успел замахнуться во второй раз. Парни стояли над его телом, тяжело дыша, и их мечи были красными от крови — своей и чужой.

Я стиснул зубы так, что заскрежетала эмаль, и загнал боль вглубь — туда, где она не мешала думать и действовать. На Играх я научился сражаться с ранами, которые свалили бы с ног любого безруня. Научился превращать боль в топливо для ярости, а ярость — в скорость и силу удара.

Я присоединился к Забаве. Двое на одного — нечестно, скажет кто-то. Честность — это роскошь, отвечу я, в бою есть только живые и мертвые. Я предпочитал первую категорию.

Забава кружила вокруг командира, нанося быстрые отвлекающие удары, а я давил с фронта, вынуждая его защищаться. Он отступал — медленно, расчетливо, не теряя контроля за пространством, но отступал. Его клинок по-прежнему мелькал с пугающей скоростью, парируя удары и контратакуя, однако преимущество было на нашей стороне. Командир был силен в одиночном бою, но сразу двоим противникам противостоять не мог.

Я атаковал справа и нанес рубящий удар в плечо, который он отбил встречным блоком. Забава немедленно нанесла колющий выпад слева, целясь под руку, и командир был вынужден развернуться к ней, открыв мне спину. Я воспользовался мгновением и рубанул по ногам коротким, хлестким ударом, который рассек наколенник и оставил на его бедре длинную кровоточащую рану.

Парень дернулся от боли, захромал, но не остановился. Он продолжал сражаться — яростно и безнадежно, словно зверь, загнанный в угол и понимающий, что обречен. Его движения стали резче, а удары — сильнее. Так дерутся люди, которым нечего терять. Я был уверен, что именно так сражались мои друзья на Играх — Свят и Юрий, когда пришла их последняя минута.

Мы теснили командира к стене. Шаг за шагом, удар за ударом, отбирая у него пространство и надежду. Забава фехтовала с ледяным хладнокровием. Каждый ее удар был точным и расчетливым, каждое движение — продуманным на два хода вперед. Она не тратила сил впустую, не поддавалась эмоциям, не совершала ошибок. Идеальная машина для убийства в платье от лучшего портного Полоцка.

Я отвлекся и огляделся. Бой вокруг нас постепенно стих. Мои дружинники расправлялись с последними из наемников. Последний из них рухнул на каменный пол, сраженный одновременными ударами двух бойцов. Его черные доспехи со скрежетом проехались по залитым кровью камням, и он замер, разбросав руки в стороны, как сломанная кукла.

Я вернул все внимание командиру. Он стоял, прижавшись спиной к каменной стене, и тяжело дышал. Кровь из раны на бедре стекала по ноге и оставляла на полу темные следы. Его меч был поднят, но острие дрожало — от усталости, от потери крови, от понимания того, что конец близок.

Через прорезь забрала на меня смотрели глаза. Холодные, серые, не выражающие ни страха, ни мольбы. Глаза профессионала, который знает, что проиграл, но не собирается просить пощады. Я уважал этот взгляд. Уважал и ненавидел одновременно, потому что за этим спокойным достоинством стояли трое моих мертвых дружинников, чьи тела остывали на каменном полу.

Убивать его я не хотел. Мне нужно было знать, кто послал этих людей, кто заплатил за мою смерть, кто стоит за нападением. Мертвый командир не расскажет ничего. А живой — расскажет все. Рано или поздно, добровольно или под давлением, но расскажет. На предстоящем допросе наши дружинники будут очень убедительными — в этом я не сомневался.

Я вычерпал почти все запасы рунной силы, но на пару скачков ее еще оставалось. Переместившись в пространстве, я оказался позади командира и полоснул его клинком по сухожилиям обеих ног. Ноги парня подломились, и он рухнул коленями на камни. Я нанес удар рукоятью меча в затылок, и командир упал на камни лицом вперед.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Пот заливал глаза, смешиваясь с чужой кровью, и мир был окрашен в красноватые тона, словно я смотрел на него через рубиновую линзу. Кровь капала с моего клинка, смешиваясь с кровью, которая уже покрывала пол скользким, липким слоем. Моя левая рука горела огнем, мне срочно была нужна перевязка.

И тогда Забава закричала. Это был не крик страха и не крик боли. Это был вопль ярости — чистой, первобытной, звериной ярости, которая рвалась из груди, как лава из жерла вулкана. Она подняла меч двумя руками, взлетела над каменным полом в невысоком прыжке, и ее клинок описал сияющую золотом дугу, направленную прямо в шею командира.

Я мог бы остановить ее. Мог бы перехватить руку, отбить клинок, встать между ней и лежащим на полу человеком. Мог бы — но не стал. Потому что в глазах Забавы я увидел то, что видел когда-то в глазах собственного отражения — ненависть, боль и темную решимость убивать.

Голова командира покатилась по каменному полу, оставляя за собой темно-красный след. Забрало раскрылось от удара, и из-под него показалось лицо — обычное лицо обычного убийцы, который пришел за моей жизнью и потерял свою. Только в этот момент я понял, что сражение закончено.

На меня навалилась тишина — оглушительная и давящая. После грохота битвы — после звона мечей, криков, хрипов, и лязга стали о камень — эта тишина казалась неестественной, словно кто-то выключил звук и оставил лишь мерный стук моего сердца. Оно колотилось как бешеное, гоня по венам адреналин, и каждый удар отдавался в ушах, словно удар барабана.

Я медленно огляделся. Столы были перевернуты или разбиты в щепки. Каменные арки потрескались, кованые люстры лежали на полу, а каменная крошка устилала окровавленный пол, смешавшись с осколками глиняной посуды, разбитыми кувшинами и растоптанными скатертями.

Мои дружинники стояли вокруг и смотрели на нас с Забавой. Свои бои они уже закончили — их противники лежали на полу, среди обломков мебели, в лужах крови, расползающихся по камням, словно огромные кляксы. Некоторые были ранены — их перевязывали товарищи, рвавшие для этого собственные рубахи и скатерти. Некоторые обессиленно опустились на пол и пустыми глазами смотрели на учиненный нами разгром.

Мы потеряли всего троих, их тела все еще лежали среди поверженных наемников в черных доспехах. Я обвел взглядом выживших. Они смотрели на меня и ждали. Ждали слов, которые облекут кровавую бойню в нашу героическую победу, слов, ради которых стоило проливать кровь в будущем.

— За Псков! — закричал я, оглядев парней, вскинул руку вверх и обнял окровавленную Забаву. — За Псков!

Я прижимал к себе Забаву, чувствуя, как ее тело дрожит от адреналина и эйфории, которая настигает каждого, кто заглянул смерти в глаза и отвернулся живым. Ее золотистые волосы, залитые чужой кровью, прилипли к моей щеке, и я с болезненным наслаждением вдыхал запах пота, крови, металла и цветочных духов — невозможное, абсурдное сочетание, которое навсегда запечатлелось в моей памяти. Она прижималась ко мне всем телом, и я чувствовал стук ее сердца — частый и неровный, похожий на барабанную дробь. Оно билось в унисон с моим, словно наши сердца на несколько мгновений синхронизировались.

— За Псков! — нестройным хором прокричали дружинники, и в этот момент в зал ворвались гвардейцы воеводы.