Улицы Пскова, проплывающие за окнами моего лимузина, казались темными и мрачными. Пришедшая в город весна к вечеру спряталась за свинцовыми тучами, нависшими над крышами, и он погрузился в сумерки раньше обычного. Мокрый асфальт отражал блики фар, и казалось, что автомобиль плывет по черной реке, берегами которой служат каменные стены старинных зданий.

За нами на расстоянии двух корпусов следовал черный внедорожник с четверкой моих лучших дружинников, а впереди, невидимый в потоке городского транспорта, двигался еще один автомобиль с группой, которая проверяла маршрут.

Волховский-старший настоял на усилении охраны, и я не стал возражать. После разговора с Тонским, подробностями которого старик делиться не спешил, мир для него ощетинился невидимыми угрозами, и даже вечерняя поездка по городу превратилась в специальную операцию.

В отличие от Забавы я на вечерние улицы не смотрел — мое внимание было поглощено ею. Я не видел ее больше месяца, но не проходило ночи, чтобы я не вспоминал о ней. Воспоминания приходили непрошенными гостями и бесцеремонно вторгались в мои мысли, заставляя сердце ускоряться, а руны — мерцать ярче.

При встрече Забава повела себя довольно прохладно, ограничившись дежурным приветствием. На обеде в честь прибытия гостей была молчалива, и общалась так, будто выполняла непосильную повинность. Она смотрела на меня равнодушно, как на хорошего знакомого, а не любовника, и приняла мое приглашение в ресторан лишь по настоянию своей матери.

Если бы год назад кто-нибудь рассказал мне, что я буду сходить с ума по девчонке, даже потрясающе красивой, я рассмеялся бы ему в лицо. Арий не сходит с ума по женщинам — арий берет то, что хочет, и идет дальше. Так учил меня наставник. Мужчина, который теряет голову из-за женщины, — мертвый мужчина, не уставал повторять Иван Петрович, и каждый раз я мысленно с ним соглашался.

Сейчас же мне хотелось не смеяться, а плакать. Самое время поверить в существование приворотных зелий, которые старые ведьмы варят из требухи Тварей в избушках на курьих ножках. Потому что иного объяснения моему состоянию я не находил.

Я — одиннадцатирунный арий, Апостольный князь Псковский, победитель Игр, человек, убивший десятки людей и Тварей, сидел рядом с Забавой и едва справлялся с нахлынувшим на него возбуждением. Я являл собой самое жалкое зрелище, которое только можно представить.

— Вот здесь мы гуляли — помнишь? — спросила Забава и указала рукой на главную туристическую улицу, мелькнувшую в просвете между зданиями.

Ее голос звучал легко и непринужденно, но я уловил в нем едва заметное напряжение. Забава Полоцкая, прошедшая через горнило Игр Ариев, наверняка убившая своего несостоявшегося мужа и способная обмануть кого-угодно, нервничала, сидя рядом со мной.

Я собирался прогуляться с Забавой по улицам Пскова, нарядившись бездарями, как это делали мы с Волховским-младшим, но его прадед настоял на поездке в бронированном лимузине. И для его беспокойства было достаточно оснований.

— Я помню наши прогулки! — ответил я и положил руку на бедро Забавы. — И ночи помню! Иногда мне кажется, что две недели, которые мы провели вместе во время гастролей, были лучшим временем в моей жизни!

Это было правдой. То время, наполненное романтикой и страстью, казались теперь обрывком чужого сна. Тогда мы были просто парнем и девчонкой, которые проводили вместе дни и ночи, которые заканчивались слишком быстро.

— Мне было с тобой хорошо — иногда мне казалось, что я влюбилась в тебя без памяти! — сказала Забава, повернулась и обожгла меня взглядом. — Почему ты не позвонил мне?

На этот вопрос у меня не было хорошего ответа. Были лишь оправдания — десятки оправданий, каждое из которых звучало разумно и логично. Но правда заключалась в том, что я боялся. Боялся услышать ее голос и снова потерять контроль. Боялся узнать, что она причастна к смерти Веславы. Боялся признаться себе, что Забава значила для меня больше, чем кто бы то ни было в этом мире.

Я мог бы задать ей тот же вопрос, но тогда наш разговор точно закончился бы выяснением отношений и размолвкой. А я желал иного развития событий. Мудрый Волховский отправил Ладу домой навестить семью, и с момента приземления вертолета Полоцких я думал лишь о том моменте, когда смогу остаться с Забавой наедине. Это было низко по отношению к Ладе, и я это прекрасно осознавал, но плоть слаба, а духу не хватало сил обуздать похоть, которая разливалась по жилам огненной рекой при одном лишь взгляде на Забаву.

— Мы с тобой расстались, тебе предстояло замужество, мне — помолвка, и я решил не мучить ни тебя, ни себя… — ответил я, и голос мой прозвучал до отвращения фальшиво даже для моих собственных ушей.

Забава молча смотрела на меня несколько секунд. За эти секунды на ее лице сменилось несколько выражений — от недоверия к разочарованию, от разочарования к холодной ярости, а затем — к тому особенному выражению спокойного презрения, которое умеют изображать только женщины, когда, оправдываясь, мужчина несет откровенную чушь.

— Я теперь свободна, но твою предстоящую помолвку с Веданой никто не отменял? — с насмешкой спросила Забава, и ее голос стал острым, как кончик клинка. — Что же изменилось? Или твоя Лада недостаточно хороша в постели?

Срань Единого! Только сцены ревности мне не хватало! Я мысленно выругался и попытался сохранить невозмутимое выражение лица, хотя чувствовал, как кровь приливает к щекам предательской волной жара. Забава знала о наших отношениях с Ладой на Играх Ариев и догадывалась о нашей связи здесь, в Пскове.

— Забава, ты же знаешь, что с тобой не сравнится никто! — дипломатично ответил я, и получил в ответ очередной, полный злой иронии взгляд.

Полоцкая была слишком умна, чтобы купиться на лесть, даже искреннюю. Моя лесть и была искренней — Забава действительно была лучшей из всех, кого я знал. Лучшей в постели, лучшей в бою, лучшей в том дьявольском искусстве манипуляции, которому арийских девчонок учили с колыбели. Но сказать ей об этом прямо означало признать свою слабость, а слабость в мире ариев — приглашение к атаке.

Лимузин свернул с проспекта на узкую улочку старого города, мощенную булыжником. Колеса загрохотали по неровной мостовой, и лимузин слегка затрясло. Забава инстинктивно ухватилась за мою руку, лежавшую на ее бедре, и сжала пальцы. Прикосновение было коротким — не более двух секунд, но за эти две секунды мне показалось, что температура в салоне подскочила градусов на двадцать.

Автомобиль медленно подъехал к ресторанчику в тихом районе старого города. Водитель выскочил из-за руля и распахнул дверь, избавив меня от необходимости пускаться в сложные объяснения.

Ресторанчик располагался в одном из самых живописных районов старого города. Казалось, что дышащий стариной, сложенный из крупных речных валунов каменный дом видел ладьи моего великого тезки, который вел дружину в бой с Тварями, но на самом деле это был новодел для туристов. Впрочем, новодел качественный — архитекторы потрудились на славу, воссоздав облик древнерусского подворья с точностью, которая обманывала даже знатоков. Массивные дубовые двери были украшены коваными петлями и заклепками, над входом висел корабельный фонарь, а справа и слева от крыльца стояли древние, корабельные пушки.

Я вышел из машины и подал руку Забаве. Она улыбнулась, словно заправская актриса, и покинула роскошный салон, на миг явив моему взору бедро, мелькнувшее в высоком разрезе голубого вечернего платья.

Мы явно стоили друг друга: ее платье не скрывало, а скорее подчеркивало соблазнительные девичьи прелести, а мой костюм, надетый на голое тело, позволял продемонстрировать мускулистую грудь. И все ради того, чтобы наше фото в модной одежде появилось на страницах светской хроники.

Забава поежилась — ее плечи были открыты, и вечерняя прохлада коснулась обнаженной кожи. Я машинально обнял ее за плечи, и она не отстранилась, а наоборот — прижалась чуть ближе, и я почувствовал, как по ее телу прошла едва заметная дрожь.

Мы вошли в ресторан, и я невольно задержался на пороге. Зал был стилизован под старинную трапезную. Низкие каменные арки, изогнутые подобно ребрам гигантского зверя, поддерживали массивный свод, с которого свисали кованые светильники с восковыми свечами. Свечи горели неровным, дрожащим пламенем, отбрасывая на стены теплые золотистые блики, которые плясали по грубо обтесанным камням.

Мебель была грубой и массивной — столы и лавки, вытесанные из натурального мореного дуба, потемневшего от времени и покрытого тонким слоем пчелиного воска, который придавал древесине благородный матовый блеск. На столах стояла глиняная посуда — кубки, тарелки и кувшины, расписанные традиционными русскими орнаментами.

Официанты, разодетые в небеленые льняные рубища, подпоясанные плетеными кушаками, и обутые в кожаные сапоги, сновали между столиками с ловкостью, которая выдавала в них профессионалов высокого класса. Их движения были плавными и слаженными, как движения актеров в хорошо отрепетированном спектакле.

В дальнем углу зала потрескивал камин — огромный, сложенный из тех же речных валунов, что и стены, с каминной полкой из цельного дубового бруса, потемневшего от дыма и времени. Огонь в нем плясал весело и жадно, пожирая березовые поленья с негромким, уютным треском, и отбрасывал на каменный пол дрожащие оранжевые блики, похожие на разлитое расплавленное золото.

Посетителей в зале было немного — или, вернее, их было ровно столько, сколько нужно. За столиками сидели молодые люди в повседневной одежде ариев. Они пили, ели и негромко переговаривались, но каждый из этих «посетителей» знал свое место, свою роль и свою задачу.

Услужливый администратор, провел нас к столику, установленному в центре зала. Он окинул взглядом декольте Забавы, а затем — мою оголенную грудь, будто сравнивая, кто из нас обнажился бесстыднее, но ничего не сказал, сохранив серьезное выражение лица. Парень вручил нам меню, отпечатанные на грубой, стилизованной под пергамент бумаге, и молча откланялся.

Забава окинула зал цепким, оценивающим взглядом. Этот взгляд я хорошо знал — так она смотрела на арену во время Игр, прежде чем вступить в бой: быстро и профессионально, запоминая расположение предметов, расстояния между ними и возможные пути отступления.

— Необычное место, — сказала Забава, и в ее голосе прозвучала настороженность, тщательно замаскированная под светскую учтивость. — Почему здесь так много молодых ариев?

— Любимый ресторан студентов Псковской академии, — я пожал плечами с напускной беззаботностью. — Минимум пафоса и максимум свободы.

Забава отложила меню и посмотрела мне в глаза. Ее зрачки расширились, а взгляд стал жестким и сосредоточенным — из кокетливой красавицы она в одно мгновение превратилась в бойца, хорошо знакомого мне по Играм Ариев.

— Нас не подслушивают? — спросила она, понизив голос до шепота, и слегка наклонилась вперед.

Моему взору открылась ложбинка между грудей, и мне пришлось приложить титаническое усилие воли, чтобы не опустить взгляд. Я с трудом отбросил похотливые мысли. Мне предстояло выполнить просьбу Императора и обсудить убийство несостоявшегося мужа Забавы и убийство Веславы.

— В «Ладье» не подслушивают, — я беспечно улыбнулся, хотя беспечности во мне было не больше, чем снега в июле. — Именно поэтому мы здесь, а не где-либо еще.

Забава кивнула, приняв информацию к сведению.

— Отец уже предложил меня тебе? — спросила она, вскинув бровь.

— Да, в качестве дополнения к будущему союзу наших княжеств… — ответил я, решив не юлить.

— Я так и думала — иначе зачем было тащить меня в такую даль… — она отвела взгляд и устало посмотрела на свечу, горевшую на нашем столе.

— А ты не хотела лететь в Псков? — искренне удивился я, почувствовав болезненный укол самолюбия.

Забава медленно подняла голову и перевела взгляд на меня. Свет свечей играл на ее лице, подчеркивая идеально очерченные скулы и отбрасывая мягкие тени под длинными ресницами. Она была невозможно, нечеловечески красива в этот момент — и невозможно, нечеловечески холодна.

— Нет, — ответила Забава равнодушно, и это равнодушие обожгло больнее любой пощечины. — Я не хочу ворошить наше прекрасное прошлое, потому что у нас нет будущего. Ты женишься на очередной Новгородской, и я не хочу быть любовницей при Ведане. Не хочу возлежать на вашем ложе — быть наложницей, как называли таких наши предки!

Слово «наложница» она произнесла с такой ядовитой горечью, что воздух между нами, казалось, загустел и потемнел. Разговор с самого начала пошел совсем не так, как я рассчитывал. Глаза Забавы потемнели, а аура излучала если не ярость, то что-то очень близкое к этому чувству.

— Твой отец предлагал взять тебя в жены, а не в любовницы! — возразил я, стараясь говорить как можно мягче.

Забава усмехнулась. Это была усмешка женщины, которая слишком хорошо знала мужчин — наши обещания, клятвы и истинную цену того и другого.

— И ты веришь его бредням? — зло спросила Забава, понизив голос настолько, что мне пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать. Ее духи — что-то цветочное, тонкое, с нотками свежести — ударили в ноздри, и я на мгновение потерял нить разговора. — Он и тебя заразил своими бреднями о равноправном союзе Апостольных княжеств?

— Нет, об этом речи не шло… — начал я, но Забава перебила, подавшись вперед и схватив меня за запястье.

— Послушай меня, если не хочешь закончить свои дни, как твой отец, — скорее прошипела, чем прошептала Забава, и ее глаза сверкнули в полумраке, как у рассерженной кошки. — Не слушай старого идиота и будь верен Императору!

Ее слова обрушились на меня, как ведро ледяной воды. Я ожидал чего угодно — слез, упреков, сцен ревности, даже пощечины, но не этого. Не политического предупреждения, произнесенного голосом, полным тревоги. Забава боялась за меня, и этот страх был настоящим — я чувствовал его через рунную связь так же отчетливо, как чувствовал тепло свечи.

— Я не собираюсь предавать Императора… — начал я, но Забава снова не дала мне договорить.

— Это ты убил Веславу⁈ — перебила меня она, буквально пронзая взглядом.

Я смотрел во взбешенные голубые глаза, вспоминал слова Волховского о том, что руны можно обмануть, но был уверен, что Забава совершенно искренна в своем порыве и подругу не убивала. Она горевала по Веславе. Горевала по-настоящему, глубоко и искренне, как горюют по близкому человеку, которого потеряли навсегда.

— Ты знаешь меня слишком хорошо, чтобы даже думать о таком, — спокойно ответил я, выдержав ее пронзительный взгляд.

Мой голос прозвучал твердо и уверенно, потому что мне не требовалось лгать. Я не убивал Веславу Новгородскую. Какие бы грехи ни числились за моей душой, этого среди них не было.

— Знаю, поэтому и спрашиваю, — ответила она и, успокоившись, откинулась на высокую деревянную спинку кресла. — Ты не похож на святого из легенд клириков…

— Ты — тоже, — отбрил я, и мы оба замолчали.

Очарование момента прошло, возбуждение схлынуло, как волна, обнажившая холодные камни побережья, и я осознал, что напротив меня сидит потрясающе красивая девчонка, которая ведет себя, как прожженная стерва. Которая и есть прожженная стерва. Красивая, умная и опасная, способной очаровывать и убивать с одинаковой легкостью. От этого осознания она не стала менее привлекательной — наоборот. Опасность притягивала меня, как пламя притягивает мотылька. Извечная мужская глупость, погубившая больше ариев, чем все Твари вместе взятые.

Подошел официант — молодой безрунь с лицом, выражавшим профессиональную услужливость. Он принял заказ, не поднимая глаз от блокнота, и исчез так тихо, словно растворился в полумраке. Мы заказали мясо на углях, печеный хлеб и кувшин клюквенного морса — простую, грубую еду, которая идеально вписывалась в атмосферу древнерусской таверны и которая, по правде говоря, была мне гораздо милее изысканных блюд дворцовой кухни.

— Несостоявшегося мужа убила ты? — прямо спросил я, когда официант удалился.

— А ты как думаешь? — ответила вопросом на вопрос Забава, и я сразу почувствовал, что убийца — она.

Меня не прошиб холодный пот, пол под ногами не дрогнул, а мир вокруг не поплыл. Мы совершили немало убийств, и еще одно ничего не меняло. Арий убивает — это его природа, его проклятие и его предназначение. Мы убиваем Тварей, чтобы защитить безруней. Мы убиваем друг друга, чтобы получить руны. Мы убиваем врагов, чтобы выжить самим. А иногда мы убиваем тех, с кем нас заставляют делить постель, потому что альтернатива хуже смерти.

Я посмотрел на Забаву — на ее безупречное лицо, на изящные руки с тонкими пальцами, которые умели одинаково мастерски ласкать и убивать, на огромные голубые глаза, в которых не было ни тени раскаяния. Она была тем, кем была — порождением мира, где убийство является нормой, а совесть — роскошью, которую могут позволить себе лишь те, кому не повезло родиться безрунем.

— Я сделала это, потому что не смогла лечь в постель с этим старым козлом, — уже спокойнее пояснила Забава, и в ее голосе прозвучало не раскаяние, а скорее досада.

Она произнесла это так, словно объясняла, почему вернула в магазин неподходящее платье. Без эмоций, без драматизма, без попытки вызвать сочувствие или понимание. Просто констатировала факт.

— Ты не ответил мне про Веславу… — тихо добавила Забава, и в ее голосе снова зазвенела сталь.

— Я ее не убивал, — заявил я, глядя девчонке прямо в глаза. — Более того, я дал очередной обет. Я найду ее убийцу и живьем скормлю Тварям!

— Иногда твоя наивность умиляет — в этом я была согласна с Веславой! — моя собеседница криво улыбнулась, и в этой кривой улыбке было столько горечи, что мне на мгновение стало не по себе.

Забава отпила глоток морса из глиняного кубка и обвела зал медленным, внимательным взглядом. Я знал, что она делает — считает. Считает молодых ариев за столиками, оценивает их рунный потенциал, прикидывает расстановку сил. Забава делала это автоматически, бессознательно, как дышала — привычка, вбитая годами тренировок и Играми, где каждый первый был потенциальным противником.

— За столиками вокруг нас сидит несколько десятков двадцатилетних парней, и ни один из них не взглянул на мое декольте, — констатировала Забава с усмешкой. — Я было подумала, что ты привел меня в очень специфическое место, но на твою грудь они тоже не смотрят. Что это за спектакль, Олег? Что ты задумал?

Я не мог не восхититься ее проницательностью. Мои дружинники были хороши — Гдовский вышколил их, но Забава раскусила парней за считанные минуты. Она заметила главное — отсутствие естественных мужских реакций. Живой двадцатилетний парень не может не бросить хотя бы один взгляд на декольте такой красавицы. А тридцать таких парней, собравшихся в одном месте — не совпадение, а проявление дисциплины. Военной дисциплины.

— Ты очень проницательна и умна, как и Веслава, — чуть помедлив, сказал я. — А еще потрясающе красива и сексуальна — у меня трусы уже насквозь мокрые! Не отвергай предложение отца о замужестве сразу — вдруг быть с Веданой мне тоже не суждено!

— Не паясничай, Олег, — Забава нахмурилась, затем горько улыбнулась и обвела взглядом зал — медленно и демонстративно.

— Ты намекаешь, что Ведану постигнет та же участь, что и ее сестру? — спросила она тихо, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала нотка неуверенности. — А если я отвечу, что никогда не выйду за тебя, меня убьют эти парни, потому что у тебя рука не поднимется?

Вопрос ударил под дых. Она решила, что я привез ее сюда, чтобы убить. Что вся эта декорация — ресторан, свечи, мясо на углях и клюквенный морс — лишь красивая ширма для казни. И эта мысль причинила мне боль, которая была глубже и острее, чем любая рана, нанесенная клинком.

— Нет, Забава, если моя информация верна, тебя планируют убить вовсе не они, — прошептал я, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Руны на запястье пульсировали ровно и мощно — тревожным золотым светом, который пробивался сквозь манжету пиджака. Они предупреждали об опасности — не конкретной, не осязаемой, а скорее разлитой в воздухе, как запах грозы перед ударом молнии. Эта опасность приближалась — медленно и неотвратимо. Старик Волховский оказался прав. Впрочем, как и всегда.

Забава почувствовала перемену в моем настроении мгновенно. Ее глаза расширились, зрачки сузились до булавочных головок, а тело инстинктивно напряглось, превратившись в боевую пружину, готовую развернуться в любом направлении.

— Опусти правую руку под стол — меч закреплен на правой ножке стола, — сказал я, нащупав холодную рукоять. — Держись рядом со мной и не подставляйся. Ты еще помнишь, как мы сражались на шоу?

Глаза Забавы вспыхнули. Не страхом — азартом. Тем самым темным, пьянящим, смертельно опасным азартом, который охватывает ария перед боем.

Я посмотрел на входную дверь. Затем на окна-бойницы и на кухонный проход в дальнем конце зала. Три точки проникновения. Тридцать моих бойцов. Плюс я и Забава. Плюс бойцы воеводы, окружившие квартал. Казалось бы, достаточно. Вот только интуиция говорила об ином — руны сигнализировали об опасности, которая была несоизмерима с нашими силами.

Мысленно я прокрутил план здания, который заучил наизусть еще утром, когда Гдовский раскатал на столе чертежи и водил пальцем по пожелтевшей бумаге. Ресторан занимал два этажа: внизу — основной зал, кухня и подсобные помещения, наверху — банкетный зал и комнаты персонала. Черный ход вел во двор, откуда можно было выбраться на параллельную улицу через арку старого дома. Это был наш аварийный маршрут эвакуации — если дело примет скверный оборот.

Свечи на столиках дрогнули одновременно — все разом, словно по залу пронесся порыв ветра, хотя окна были закрыты. Виски взорвались болью, руны на моем запястье вспыхнули золотым пламенем, отвечая на угрозу, и я почувствовал, как по телу разливается знакомый жар боевой трансформации.

Входная дверь разлетелась в щепки, выбитая рунным ударом такой силы, что тяжелые дубовые доски, укрепленные коваными полосами, разорвало на куски, словно картон. Обломки дерева и металла хлестнули по залу, сметая посуду со столов и гася свечи. Одновременно взорвались окна-бойницы — узкие каменные проемы, через которые, казалось, не протиснулся бы и ребенок, разрушились, и в образовавшиеся бреши хлынули вооруженные фигуры с пылающими золотом мечами в руках.