Синее небо, легкие белые облачка, по-весеннему греющее солнышко — все радовало глаз. Весна пришла в Псков робко, словно гостья, не уверенная в том, что ее ждут, но пришла. Воздух пах талой водой и пробуждающейся землей, а ветер, еще недавно жалящий ледяными иглами февральских метелей, касался лица мягко и ласково.

Вертолет с имперским гербом на борту, плавно опускающийся на оцепленную моими дружинниками площадку, не вписывался в идиллическую картинку, но я с нетерпением ждал его приземления. Словно дразня, винтокрылая машина снижалась медленно, подобно гигантской стрекозе, нерешительно выбирающей место для посадки.

Мощь ауры гостей чувствовалась даже на расстоянии. Она давила тяжело и неотвратимо, вызывая дискофорт на грани боли и желание спрятаться куда-нибудь подальше. Я чувствовал это каждой руной на запястье, каждой клеткой своего тела, каждым нервом — и старался не подавать виду.

Князь Полоцкий, его жена и дочка широко улыбались, глядя на нас через иллюминаторы, и приветливо махали руками, словно старые знакомые, прилетевшие навестить дальнюю родню. Их лица лучились такой искренней и заразительной радостью, что на мгновение мне захотелось поверить в подлинность этих улыбок, но я слишком хорошо знал цену улыбкам в мире ариев, чтобы на них купиться.

Сопровождающий важных гостей член Имперского совета, князь Велимир Тонский, внимательно осматривал летную площадку через соседнего иллюминатора. Он не улыбался, не кивал, не поднимал руки в приветственном жесте — лишь смотрел вниз с холодным, оценивающим вниманием хищной птицы, высматривающей добычу с высоты.

— Вот же старый засранец! — с презрением прошептал старик Волховский, стоявший по правую руку от меня. Его выцветшие глаза сузились, а на иссушенном годами лице проступила сеть мелких морщин, которые всегда обозначались ярче, когда старик злился. — Держите ухо востро: невозмутимость Тонского — лишь маска! За ней прячется самый хитрый и беспринципный ум Имперского совета!

Я, Волховский-старший и Алексей стояли на краю площадки, мужественно перенося поднятый лопастями ветер и издаваемый ими грохот, который отражался от стен и создавал оглушающее эхо. Рев двигателей заставлял вибрировать грудную клетку, а воздушный поток трепал полы моего парадного мундира, и золотые позументы бешено метались, напоминая золотые искры, которые высекали мечи ариев во время сражений.

Такая встреча была нарушением древних традиций: Апостольный князь должен встречать других апостольников с женой и детьми, в окружении могущественных родственников, но за неимением оных гостям придется довольствоваться мной одним. Холостой, бездетный восемнадцатилетний князь — зрелище для искушенного в придворных тонкостях глаза довольно жалкое. Впрочем, это было частью моей игры. Пусть думают, что я — мальчишка, робко присевший на краешек Псковского трона. Пусть недооценивают.

Вертолет на мгновение завис над разметкой, а затем приземлился. Пилот выполнил посадку безупречно: колеса коснулись гранита одновременно, машина тяжело осела на амортизаторы и замерла у начала синей ковровой дорожки, расстеленной для дорогих гостей.

Двигатели выключились и рев превратился в свист. Лопасти вращались все медленнее и медленнее, и, наконец, остановились. Наступила тишина, показавшаяся оглушительной после нескольких минут адского грохота. Откидная дверь плавно опустилась на синюю ковровую дорожку, расстеленную от вертолета до парадного входа во дворец, и мы с Алексеем зашагали к вертолету.

Первым по трапу Тонский. Черный, расшитый серебром мундир сидел на старике безупречно и лишь усиливал ощущение опасности, возникающее при виде старика. Он холодно оглядел двор, шеренги гвардейцев, застывших по обе стороны ковровой дорожки с каменными лицами, затем взгляд его зеленых глаз мазнул по мне с Алексеем и на мгновение задержался на старике Волховском. Так смотрят на старого противника, с которым когда-то сыграли ничью и давно ждут реванша. Помедлив мгновение, Тонский едва заметно кивнул старому князю, подал знак рукой и шагнул с дорожки в сторону, уступая проход.

В овальном проеме появился сияющий, словно новый золотой рубль, Апостольный князь Полоцкий. Всеволод Полоцкий был высоким, широкоплечим мужчиной и ровесником моего отца, но выглядел моложе своих лет. Его волосы — густые, когда-то, вероятно, темные, а ныне посеребренные сединой, были зачесаны назад и обнажали высокий лоб, изрезанный едва заметными горизонтальными морщинами. Лицо было красивым и мужественным, с массивной нижней челюстью и ямочками на щеках, которые наверняка появлялись каждый раз, когда князь улыбался. А улыбался он сейчас так широко и щедро, словно встретил любимого сына, а не малознакомого владетеля соседнего княжества.

Он спустился п трапу, а затем обернулся и галантно подал руку жене. Княгиня Полоцкая ступила на ковровую дорожку, и я невольно задержал дыхание: женщина была ослепительно красива. Высокая и стройная, с тонкой осиной талией, она выглядела как старшая сестра Забавы. Золотистые волосы были уложены в высокую прическу, подчеркивающую идеальную форму лица и делающую и без того огромные голубые глаза еще больше.

Следом за матерью появилась Забава. Я увидел ее, и мир на мгновение замер. Она улыбалась — открыто, лучезарно, с тем особенным выражением, которое могло означать все что угодно: от искренней радости до утонченной насмешки. Я же, застыв, словно истукан, не мог отвести взгляд от огромных глаз, которые снились мне по ночам и губ, которые жарко шептали слова любви.

Мне было неловко стоять на середине дорожки и пожирать глазами Забаву, приближающуюся к нам вместе с родителями, но протокол встречи был оговорен заранее, и все следовали ему неукоснительно. Каждый шаг, каждый поклон, каждое слово приветствия — все было расписано в документе, который Козельский подготовил с дотошностью, достойной лучшего применения.

После короткого обмена приветствиями — ритуальных поклонов, рукопожатий и дежурных фраз о здоровье, погоде и радости встречи, наступила неловкая пауза. Тонский и Волховский обменялись взглядами — долгими, тяжелыми и многозначительными. В этих взглядах было все: и застарелая вражда, и взаимное уважение, и настороженность, и что-то еще, чему я не мог подобрать названия.

Старики медленно отошли в сторону и направились к башне, ведя спокойную, неторопливую беседу. Покидая нас, оба члена Имперского совета даже не удосужились принести формальные извинения. Они вполне могли бы сойти за престарелых братьев — оба высокие, сухопарые, седые и опасные, если бы не глаза Тонского. Они были ярко-зелеными, неестественно яркими, словно подсвеченными изнутри. Радужки казались чужеродными на этом суровом, высушенном временем лице — как два изумруда, вставленные в пергаментную маску.

— Уважаемым членам Имперского совета, по-моему, есть о чем поговорить наедине, — сказал Полоцкий, проводив их долгим, задумчивым взглядом, а затем обратил его на нас. — Дамы, вы будете не против, если мы с Олегом уподобимся уважаемым старейшинам, пройдемся по двору и осмотрим его новую княжескую гвардию? А вас проводит во дворец этот симпатичный молодой человек. Ммм…

— Алексей Волховский, — с готовность представился мой адъютант.

Выглядел он великолепно — высокий, подтянутый, с правильными чертами лица и выражением врожденного аристократизма, который невозможно подделать или сыграть.

— С Алексеем⁈ — Полоцкий посмотрел на жену и дочь, вопросительно вскинув бровь.

Эта гримаса была комичной и грозной одновременно — могущественный Апостольный князь, повелитель одного из богатейших княжеств Империи, испрашивал у жены и дочери разрешения с притворным смирением, за которым сквозила абсолютная уверенность в утвердительном ответе.

— Конечно, дорогой! — княгиня обворожительно улыбнулась.

Она была очень красивой женщиной, харизматичной и сексуальной, поэтому слухи о том, что Апостольный князь Полоцкий верен ей аки лебедь, вполне могли оказаться правдой. Верность мужчины определяется не его моральными принципами, а красотой и умом его жены — так утверждал Волховский-старший. Мне лебединая верность точно не грозила, это я понял еще в школе. Впрочем, если рядом со мной будет Забава…

— Конечно, папа! — сказала она, широко улыбнулась, шагнула к моему адъютанту, непринужденно взяла его под локоть и бросила на меня ироничный взгляд — быстрый, как укол рапиры, и столь же болезненный. — Расскажите нам о вашем князе, Алексей⁈

Голос ее был бархатистым, с легкой хрипотцой, которая придавала каждому слову особую чувственность. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, и стиснул зубы, чтобы не выдать смятение.

— Нас ждет праздничный обед, — сказал я с досадой, которую не удалось скрыть полностью. — Алексей проведет вас во дворец…

Ревность — тупая, иррациональная, недостойная Апостольного князя — шевельнулась в груди, как спящая змея, разбуженная нечаянным прикосновением. Я подавил это чувство усилием воли, напомнив себе, что Забава меня дразнит.

Я повернулся к Полоцкому. Князь стоял рядом, заложив руки за спину, и наблюдал за моим лицом с тем откровенным интересом, с каким энтомолог наблюдает за жуком, насаженным на булавку. Он вел себя как хозяин — распоряжался, раздавал указания и определял, кому куда идти.

Я должен был поставить его на место, исходя из древних традиций, но продолжал играть роль неуверенного в себе юнца, который робко присел на самом краешке трона. Эта роль требовала от меня лишь одного — убедительности. И я демонстрировал, что молод, неопытен и управляем. Что мной можно манипулировать, как шахматной фигурой — переставлять с клетки на клетку, жертвовать и разменивать.

Впрочем, играть мне было легко, потому что я ощущал себя немного не в своей тарелке. Чувствовал робость — словно молодой охотник перед матерым хищником, который одним ударом лапы способен переломить ему хребет. Вспоминал юных героев фантастических романов, которыми зачитывался в детстве. Они манипулировали умудренными опытом седыми ариями, заставляя их плясать под собственную дудку, и вертели их на… На клинке вертели. Наверное, потому эти романы и называются фантастическими.

Реальность же была прозаичнее и суровее любого вымысла. Передо мной стоял человек, прошедший десятки Прорывов, убивший столько Тварей и людей, сколько мне в самых кошмарных снах не снилось, и управлявший одним из могущественнейших княжеств Империи, когда меня еще на свете не было.

— Ты ничего не стал менять, — задумчиво сказал Полоцкий, оглядев двор. — Все как при Игоре…

— Дань традициям, — ответил я и пожал плечами.

Я произнес эту короткую фразу с каменным лицом, попытавшись скрыть гнев, проснувшийся во мне при упоминании князя Псковского, но на запястье у Полоцкого мерцало шестнадцать или семнадцать рун, и его было сложно обмануть. Он расшифровал мою реакцию так же легко, как я читал утренние газеты, но не стал заострять на ней внимание — лишь чуть сощурил глаза, пряча усмешку.

— Твой отец был моим другом и очень противоречивым человеком как и все мы, — сказал он, и голос его зазвучал иначе — мягче и глубже. — Сейчас ты, возможно, его ненавидишь, но твоя сыновняя любовь никому не нужна, включая его самого, потому что он пирует в чертогах Единого…

Он помолчал, задумчиво глядя куда-то поверх моей головы, скорее всего на сигнальную башню, увенчанную флагом Псковского княжества, трепетавшим на весеннем ветру.

— Используй его наследие максимально эффективно, — продолжил Полоцкий. — Изучи все записи, допроси этого… М-м-м… Старика, который уже был стариком, когда нам с Игорем было по восемнадцать… Козельского… Все расклады, все планы, все, чем жил твой отец… — Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза. — Негативные эмоции — не лучший наш советчик. Я тебе в отцы гожусь и даю совет как сыну…

В его голосе звучала искренность — или то, что я готов был принять за искренность. С такими людьми, как Полоцкий, невозможно определить, где кончается правда и начинается игра.

— Спасибо! — неискренне поблагодарил его я, и, судя по легкой усмешке, тронувшей уголок губ Полоцкого, он уловил фальшь в моем голосе. — Пройдемся⁈

Князь кивнул, и мы двинулись вдоль строя гвардейцев, застывших по стойке смирно с каменными лицами. Полоцкий шел рядом, небрежно скользя взглядом по лицам бойцов. Я знал, что его небрежность обманчива, — за ней скрывалась острая, цепкая наблюдательность хищника, привыкшего оценивать каждого встречного как потенциальную угрозу или потенциальный ресурс.

Полоцкий не демонстрировал враждебных намерений, но руны на его запястье тревожно мерцали, периодически вспыхивая ярче обычного, и я был напряжен, как туго сжатая пружина, хотя и понимал, что в сражении с высшим рунным шансов у меня нет.

— Хочу сразу расставить точки над ять, пока мы не пустились в утомительные застольные беседы, ослепляя друг друга неискренними улыбками, — сказал князь, когда мы миновали строй дружинников, и лукаво улыбнулся. — Да и вам с Забавой наверняка хочется избавиться от старичья как можно скорее!

Кровь предательски хлынула к лицу, окрасив щеки и уши алым, словно кто-то плеснул на меня кипятком. Я ничего не ответил — любой ответ был бы хуже молчания. Молчание было единственным верным ходом, и я его сделал, хотя молчание далось с трудом.

Полоцкий продолжал идти рядом, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках с каждым шагом. Он не торопился — наслаждался прогулкой, весенним воздухом, видом чужих владений и, вероятно, моим смущением. Мы миновали казарменную арку, и нашим взглядам открылся казарменный двор — просторный, вымощенный гранитной брусчаткой, с тренировочными площадками и оружейными стойками вдоль стен.

— Неспокойно становится в Империи… — тихо произнес Полоцкий, мгновенно утратив прежнюю ироничную легкость. — Стычки между гвардейцами мелких княжеств на спорных территориях… Разброд и шатание среди полукровок, которые все громче требуют равных прав с чистокровными ариями… Революционные настроения среди безруней, которые все чаще оспаривают наше право на власть с оружием в руках… Упадок военной промышленности, которую разъедает некомпетентность, как ржавчина разъедает сталь… Катастрофическое сокращение числа ариев — через пять лет нас останется в два раза меньше, чем сейчас…

Он замолчал, давая мне время осмыслить сказанное. Мы остановились у каменного парапета, ограждавшего тренировочную площадку, и Полоцкий облокотился на него, скрестив руки на груди.

— Медленное, но верное продвижение Тварей вглубь территории Империи… — продолжил он, и я уловил в его ноту, которую я не слышал прежде. Не страх — Полоцкий, казалось, был физически неспособен бояться. Скорее — горечь. Горечь человека, который видит, как рушится мир, построенный его великими предками. — Правящий Род Новгородских уже давно не правит, а лишь пожинает плоды предшественников и усиливает собственную власть… Грядут перемены! Я чувствую это, мой юный друг, чувствую столь же ясно, сколь эти весенние лучи солнца на своем лице…

Полоцкий поднял лицо к небу и зажмурился. В этот момент он перестал казаться могущественным Апостольным князем — рядом со мной стоял мужчина средних лет, измученный грузом ответственности и предчувствием катастрофы. Длилось это буквально мгновение — одну секунду, может быть, две, а затем маска вернулась на место, и передо мной снова возник правитель Полоцкого княжества: сильный, уверенный в себе и смертельно опасный.

Я вспомнил день рождения Императора. Вспомнил молчаливых Апостольных князей, сидящих за его столом с лицами, застывшими в выражении торжественной скуки, за которой пряталась настороженность. Вспомнил их переглядывания — быстрые, воровские, как у заговорщиков на тайном собрании. Вспомнил постоянные недомолвки Волховского, его оборванные фразы и многозначительные паузы, за которыми скрывалось куда больше, чем он решался произнести вслух.

Чтобы понять, что правящие элиты России находятся в состоянии конфликта, не нужно быть пророком. Достаточно иметь глаза, уши и хоть немного мозгов, чтобы сложить разрозненные фрагменты в единую картину. Картину, которая нравилась мне все меньше и меньше.

— Впрочем, я приехал не только для того, чтобы посмотреть в твои синие глаза и оценить стать молодых гвардейцев, — князь оглянулся и окинул взглядом шеренгу бойцов, застывших в отдалении. — У меня товар, а ты купец — так, кажется, сватались наши мудрые предки? Как ты смотришь на то, чтобы взять Забаву в жены?

Вопрос прозвучал так буднично и обыденно, словно князь спрашивал, не хочу ли я выпить чаю или пройтись по двору еще раз. В интонациях Полоцкого не прозвучало ни торжественности, ни волнения, ни даже намека на то, что речь идет о судьбоносном решении, способном изменить расклад сил на всей политической карте Империи. Он задал вопрос. Деловой и прямой, требующий столь же прямого ответа.

— А Забава согласна? — спросил в ответ я, немного опешив от неожиданности, и не смог скрыть заинтересованной интонации.

— А кто ее согласие спрашивать будет? — князь усмехнулся, и в его усмешке мелькнуло что-то первобытное, напомнившее мне о временах, когда невест не сватали, а умыкали. — Да это и не важно — стерпится, слюбится, как любят повторять старики. У тебя на нее даже сейчас стоит — значит семейные узы будут крепкими…

Шпилька была грубой, откровенной и точной — как удар ниже пояса, после которого не остается ничего, кроме тупой боли и злости. Полоцкий бил наотмашь, не выбирая выражений, и делал это намеренно — проверяя мою выдержку, мою способность держать удар, мою умение контролировать собственные эмоции.

Я пропустил шпильку мимо ушей, никак на нее не отреагировав. По крайней мере, внешне. Внутри же все кипело — меня обуревала смесь гнева, смущения и досады. Она клокотала в груди, как расплавленная лава в жерле вулкана, готового вот-вот извергнуться. Но вулкан не извергся. Я удержал его с трудом, стиснув кулаки за спиной до боли в суставах.

— Почему вы предлагаете союз мне? — спросил я, сознательно переводя разговор из русла личного в русло политическое.

На этом поле я чувствовал себя увереннее — здесь были правила, логика и расчет, а не страсть и похоть, от которых сбивалось дыхание и предательски розовели щеки.

— Я не буду нести высокопарную чушь о том, что ты молод и красив и потому являешься прекрасной партией для моей не менее красивой дочурки, — Полоцкий качнул головой, и его голос обрел ту деловую твердость, которая отличает людей, привыкших говорить о миллионах целковых и тысячах жизней с той же легкостью, с какой обычные люди говорят о погоде. — Не буду объяснять в подробностях, что все прочие Апостольные князья давно женаты и в лучшем случае — мои ровесники. Даже про твою шикарную наследственность и будущих здоровых внуках рассуждать не буду. Все это не имеет никакого значения!

Последние слова он произнес резко, почти с раздражением и рубанул воздух рукой, словно отсекая все лишнее, все, что мешало добраться до сути. И я понял, что сейчас начнется разговор — тот, ради которого этот человек пролетел сотни верст, ради которого собирается сесть за один стол с мальчишкой, годящимся ему в сыновья.

Князь вновь посмотрел поверх моей головы на сигнальную башню, которая возвышалась за моей спиной, врезаясь в голубое небо темным каменным клинком. Судя по ослабевшему давлению двух рунных аур, Волховский с Тонским уже стоялми на вершине башни и, возможно смотрели на нас.

Полоцкий перевел взгляд на меня. Улыбка исчезла с его лица, как солнце исчезает за тучей — мгновенно и полностью. Черты лица заострились, глаза потемнели, скулы обозначились резче, и перед мной стоял уже не улыбающийся отец семейства, предлагающий в жены дочь, а грозный Апостольный князь — один из двенадцати, держащих в своих руках судьбу Империи.

— В одиночку ты не выживешь, — уверенно заявил он. — Я предлагаю тебе не только и не столько союз брачный, сколько — политический. Я предлагаю тебе поддержку. Поддержку не только свою, но и других единомышленников из числа апостольников.

Полоцкий положил руку мне на плечо и властно развернул к себе одним слитым движением.

— Наступают нестабильные времена, — продолжил он, понизив голос до полушепота, хотя во дворе нас никто не мог подслушать. — Скоро протекция Императора может стать не защитным амулетом, а черной меткой…

Князь замолчал и посмотрел мне прямо в глаза — пристально, испытующе, словно пытаясь прочесть в них ответ на вопрос, который еще не был задан. В этом взгляде сплелись предостережение, приглашение, угроза и обещание. Как и все в мире ариев, этот взгляд имел множество слоев, и я не был уверен, что различаю все из них.

Помолвка с юной княжной Новгородской была моей силой и слабостью одновременно. Она защищала меня от посягательств других Родов, но одновременно привязывала к правящей династии крепче зачарованных цепей.

— Я помолвлен с Виданой, это уже не секрет, — напомнил я. — И это — не моя воля, а Императора…

— Воля Императора всегда отливается в граните, — согласился Полоцкий, и в его голосе прозвучала ирония — тонкая и едва уловимая. — Но поверь мне — иногда в мире происходят события, которые разрушают даже его!