Зима, наконец, закончилась. Солнце появлялось на небе все чаще, пробиваясь сквозь рваные клочья облаков робкими, еще холодными лучами, которые не столько грели, сколько дразнили обещанием тепла. Снег на крышах Кремля потемнел и осел, превратившись из белоснежного покрывала в грязно-серую кашу, сочившуюся влагой. С карнизов свисали сосульки — длинные, прозрачные, похожие на хрустальные кинжалы, и капель стучала по каменным подоконникам с монотонным упорством древнего палача.

Откинувшись на спинку кресла, я смотрел в окно своего кабинета и тосковал о свободе. Каменный подоконник был широким — на него можно было усесться, подтянув колени к груди, что я иногда и делал, когда никто не видел Апостольного князя Псковского за «работой».

Мой просторный кабинет, обставленный массивной дубовой мебелью, с портретами предшественников на стенах казался мне склепом. Красивым, просторным, отделанным дорогим деревом и позолотой, но склепом. Местом, куда приходят, чтобы медленно умереть от скуки, погребенным под грудой документов, отчетов, прошений и докладных записок.

На столе передо мной высились три неровные стопки бумаг, каждая — толщиной в палец. Левая — входящая корреспонденция: письма от зависимых князей, прошения, отчеты управляющих, и бесконечные докладные записки. Средняя — документы на подпись: указы, распоряжения и финансовые ведомости. Правая — то, что я уже рассмотрел и подписал, она была самой тонкой.

Я стал пленником золотой клетки, ощетинившейся рядами золотых клинков княжеских гвардейцев, но гораздо страшнее была рутина, которая засасывала меня с головой.

Все катилось своим чередом: утренние тренировки с дружиной на казарменном плацу, затем — быстрый завтрак, холодный душ и работа с документами, от которой рябило в глазах и ныла шея. Потом встречи с членами правительства, одна за другой — нескончаемая череда лиц, имен и проблем, каждая из которых требовала пристального внимания и мудрого княжеского решения.

После обеда — постижение вековой мудрости Волховского-старшего. Эти встречи были самыми ценными и одновременно самыми изматывающими. Старик обладал энциклопедическими знаниями об истории Империи, Апостольных Родах, их тайных и явных союзах, застарелых конфликтах и хитросплетениях политических интриг, уходящих корнями в глубь веков.

Он рассказывал обо всем этом неспешно, обстоятельно, с многочисленными отступлениями и паузами, во время которых испытующе вглядывался в мое лицо, проверяя — усвоил ли я сказанное. Иногда мне казалось, что старик нарочно испытывает мое терпение, растягивая объяснения, которые можно было уложить в пять минут, на целый час.

Вечера принадлежали Алексею — мы вели задушевные интеллектуальные беседы, затягивавшиеся далеко за полночь. Мой адъютант оказался удивительным собеседником — начитанным, острым на язык, с неожиданно глубоким пониманием людской природы.

Мы спорили о политике и философии, обсуждали лекции его прадеда, прочитанные книги и конструировали возможное будущее Российской Империи. Он не боялся возражать мне, не лебезил и не подстраивался под мое мнение, и за это я ценил его больше, чем за что-либо другое. А еще я ценил его за то, что помимо заумных бесед, мог обсудить с ним все, что угодно, не боясь быть самим собой.

Жаркие ночи принадлежали Ладе. Она приходила в мои покои после полуночи — тихо, словно призрак. Ее шаги были неслышными, а присутствие я чувствовал раньше, чем видел — руны откликались на приближение девушки мягким, теплым сиянием, словно приветствуя давнюю знакомую.

Мы не говорили о прошлом. Не говорили о предательстве, о Тульском, о месяцах разлуки, о слезах на балконе и моих жестоких словах. Не говорили о будущем — о Видане Новгородской и моей свадьбе, которая маячила где-то на горизонте, словно грозовая туча. Мы просто были вместе — здесь и сейчас, в темноте княжеских покоев, где единственным светом было золотое сияние рун на наших запястьях.

Это был островок тепла и человеческой близости посреди океана лжи, интриг и политических игр. Лада была якорем, не позволяющим сорваться во все тяжкие в моменты, когда золотая клетка сжималась до размеров гроба, и я начинал задыхаться от бессильной ярости.

Лада — тоже Волховская. Эта мысль неизменно вызывала у меня кривую усмешку. Три Волховских под одной крышей: прадед, правнук и правнучка. Козельский беспокоился не зря — любой другой счел бы их потенциальной угрозой, и рассадником заговора, но мне было плевать.

Если бы не ежедневные послеобеденные визиты князей, я бы взвыл от тоски. Впрочем, и от этих встреч тоску хотелось запить чем-нибудь покрепче клюквенного морса.

Старики приняли меня в качестве Апостольного князя. Приняли — и начали опасаться всерьез. Произошло это не одномоментно. Сначала случилась казнь мятежников на площади, затем — формирование новой княжеской дружины из сыновей тех самых князей, которые приходили ко мне на поклон, а довершили дело слухи о помолвке с дочерью Императора, снова превратившие Олега Псковского из выскочки в потенциального члена правящей семьи.

Каждый из этих факторов по отдельности не был решающим. Но вместе они сплелись в удавку, которую я набросил на шеи зависимых князей — не затянув до конца, но дав почувствовать ее остроту. И старики, прожившие жизни с такими же удавками, поняли — со мной лучше не конфликтовать.

Общаться с ними не доставляло никакого удовольствия. Их фальшивые улыбки вызывали оскомину, подобострастные речи — тошноту, а их прозрачные попытки выведать мои планы — раздражение. Они приходили ко мне не для того, чтобы обсудить дела своих княжеств, а чтобы прощупать почву, оценить расстановку сил и занять наиболее выгодную позицию при новом дворе.

Я свел общение с данниками к коротким встречам и обсуждению рабочих вопросов, которые Алексей упорно называл политическими. «Рабочие вопросы — это когда крыша течет и нужен плотник, — язвительно поправлял он меня, перебирая документы. — А когда князь Вронский жалуется на князя Островского из-за спорных охотничьих угодий, а за этим стоит столетний конфликт, замешанный на крови, деньгах и женщинах — это политика, Олег.».

Политика. Власть на кончиках пальцев. И дело было не в рунах — дело было в магии общения. Магии, которой меня не учили ни в детстве, ни на Играх. Магии, которую я постигал на ходу, допуская ошибки и набивая шишки. Магии, изрядно сдобренной чужим страхом, которому нужно было давать выход.

Волховский-старший не уставал повторять, что страх — лучший инструмент власти, эффективнее любого меча и любой руны. Но пользоваться им нужно аккуратно, как хирургическим скальпелем, а не как боевым топором. Перегнешь палку — и страх перерастет в ненависть, а ненависть — в заговор. Недодавишь — и тебя сочтут слабаком и сожрут, не подавившись.

Протокольные съемки для Имперского телевидения раздражали меня особенно сильно. Телевизионщики приезжали дважды в неделю — целая бригада безруней с камерами, микрофонами, осветительными приборами и бесконечными требованиями. «Князь, повернитесь к свету! Князь, улыбнитесь! Князь, скажите что-нибудь вдохновляющее! Князь, можно еще один дубль?»

Я старался быть лапочкой. Белозубо улыбался в камеру и произносил мудрые не по годам речи, тексты которых писал специально нанятый человек. Позировал на фоне Кремля, на фоне дружины, на фоне заснеженных полей Псковщины. Играл роль молодого, энергичного и прогрессивного князя, заботящегося о своем народе, — и играл, надо признать, неплохо.

Моя популярность росла день ото дня. Имидж женоубийцы — человека, по чьей вине погибла Веслава Новгородская, постепенно развеивался, как утренний туман под лучами солнца. Молодой, красивый, одиннадцатирунный князь, победитель Игр Ариев снова стал популярной фигурой. Женщины были в восторге, а мужчины проникались уважением. Рейтинги ползли вверх, как ртуть в термометре за окном.

Владлен Волховский начал ворчать. Старик, привыкший везде видеть опасность, хмурился и качал головой, перебирая газетные вырезки на моем столе.

— Все идет уж слишком хорошо, — раз за разом повторял он, постукивая иссохшим пальцем по лакированной столешнице. — В нашем мире, Олег, затишье — верный предвестник бури. Когда тебя хвалят со всех сторон и зализывают до ягодиц, жди удара.

— Вы слишком мнительны, — отвечал я, откидываясь в кресле.

— Мнительность — профессиональная деформация всех ариев, доживших до моего возраста, — парировал Волховский, и его блеклые, выцветшие глаза на мгновение обретали яркость. — Вскоре Новгород, обеспокоенный ростом популярности молодого фотогеничного князя, даст тебе тяжелую затрещину. Это закон политической гравитации: чем выше поднимаешься, тем больнее падать. И тем больше желающих подтолкнуть!

Я не разделял его опасений. По крайней мере, не полностью. Потому что молодой фотогеничный князь был нареченным дочери самого Императора, слухи о чем просочились в прессу и стали главной светской новостью зимнего сезона. Я не подтверждал и не опровергал слухи. Несмотря на то, что память у безруней была короткой, как у золотых рыбок, о новой свадьбе говорить было рано, потому что пепел Веславы еще не остыл.

Император со мной не общался. Ни разу с того дня, как я покинул Великий Новгород — не позвонил, не прислал гонца и не передал записки, если не считать короткого послания, привезенного Волховским.

С Имперской канцелярией взаимодействовал Козельский, и, судя по его докладам, никаких проблем, требующих моего вмешательства, не возникало. Бюрократическая машина Империи работала исправно, перемалывая тонны бумаг и выплевывая тонны новых, и моя роль в этом процессе сводилась к подписанию документов и произнесению дежурных фраз перед камерами.

Тем не менее, интуиция старика Волховского не обманывала. Меня тоже тревожило, что все идет слишком уж гладко. Слишком спокойно, слишком предсказуемо, слишком неправдоподобно. В мире ариев не бывает «слишком хорошо» без последующего «слишком плохо».

Дни тянулись, как расплавленная смола, — вязко, медленно, с тягучим, липким ощущением ожидания опасности. Я словно оказался в центре антициклона, где царило полное спокойствие, в то время как вокруг бушевали ветры и ураганы. И это спокойствие не успокаивало, а настораживало, потому что где-то рядом зрел ураган.

Телефон на столе зазвонил и вырвал меня из череды бесплодных размышлений. Я отвернулся от окна, с неохотой оторвавшись от созерцания весеннего неба, и поднял трубку.

— Пожаловал господин Козельский, ему назначено на одиннадцать утра, — напомнил мне Алексей голосом, в котором деловитость секретаря сочеталась с едва уловимой ноткой приятельской теплоты, и замолчал, ожидая распоряжений.

— Пусть заходит, — сказал я и нажал клавишу отбоя.

Отношения с Алексеем полностью восстановились после бурного объяснения, которое мне не хотелось вспоминать. Парень сам протянул мне руку примирения — в буквальном и переносном смысле. Он пришел ко мне однажды вечером с бутылкой водки в руке, встал на пороге кабинета с выражением упрямой решимости на бледном лице и сказал: «Я не уйду, пока не выскажу все, что о тебе думаю!». С этого дня все встало на свои места.

Иногда мы вдвоем выбирались в город, одевшись как безруни. Спрятав лица в складках модных среди молодежи цветных капюшонов, мы бродили по узким улицам старого города, заходили в магазинчики и чайные, и старались хот бы на время погрузиться в нормальность.

Эти вылазеи были глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере дворцовой жизни. Они напоминали мне, что за стенами Кремля существует мир — настоящий, живой, не замешанный на крови, рунах и политике. Мир, в котором люди покупают книги, едят пироги и не думают о политических раскладах.

Волховский-старший недовольно ворчал.

— Мальчишеская бравада! — бушевал он, расхаживая по моему кабинету и размахивая руками. — Князь, переодетый безрунем, слоняется по городу, как герой третьесортного романа! Что будет, если тебя узнают? Что будет, если кто-то нападет?

В ответ я неизменно обнажал запястье, на котором мерцали одиннадцать рун, и молча поднимал бровь.

— Убивают даже двадцатирунников! — желчно повторял старик, но в его голосе звучала не злость, а беспокойство. — Убивают подло, исподтишка, когда жертва меньше всего этого ожидает. Олег, руны — это не стопроцентная гарантия от смерти, тебе ли не знать!

Я слушал его, кивал, обещал быть осторожнее — и продолжал выбираться в город при первой возможности. Потому что мне была нужна эта связь с реальностью. Связь, которую золотая клетка Кремля разъедала, как ржавчина разъедает железо. Потому что князь, оторванный от своего народа, мертвый вождь. Может, не физически, но духовно — точно.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился Козельский. Старик держался молодцом, несмотря на довольно преклонный возраст. Прямая спина, четкая походка и ясный взгляд выдавали в нем человека, не привыкшего сдаваться ни годам, ни обстоятельствам.

Козельский тащил на себе неподъемный воз административных обязанностей — от хозяйственных нужд Кремля до дипломатической переписки с Имперской канцелярией — и ни разу не пожаловался на усталость или нехватку сил. По крайней мере, в моем присутствии.

— Добрый день, князь! — сказал управляющий, степенно прошествовал к столу и с облегчением опустился в приготовленное специально для него кресло.

— Доброе утро!

Козельский положил на стол видавшую виды кожаную папку, развязал истрепавшиеся тесемки, раскрыл папку и протянул мне верхний лист — плотную бумагу с напечатанным текстом, графиками и диаграммами.

— Ваша популярность в княжестве растет, — удовлетворенно отметил он, постучав пальцем по одному из графиков. Красная жирная линия на нем уходила вверх почти вертикально, словно боец, карабкающийся на крепостную стену. — Телевизионные сюжеты дают хороший эффект. Люди видят молодого, обаятельного и деятельного князя. Это внушает им надежду на перемены к лучшему.

Я взял лист и посмотрел на цифры.

— Женщинам нравятся сказки про принцев и принцесс, — я кисло улыбнулся и показал пальцем на диаграмму. — Мужчины относятся ко мне с гораздо меньшим восторгом!

— Лиха беда начало, — возразил старик, подняв палец. — Тренд вполне неплох! Дайте время — мужчины оценят вас по делам, а не по внешности.

— Гораздо больше меня интересуют настроения наших князей… — сказал я, отложив лист в сторону.

Популярность среди безруней — хорошая штука. Она дает легитимность, создает иллюзию народной поддержки и мешает потенциальным заговорщикам действовать открыто. Но реальная власть в Апостольном княжестве держится не на безрунях, а на двадцати трех княжеских родах, чьи бойцы и руны — единственная сила, способная защитить Псковщину от Тварей. И реальные настроения членов этих родов значили для меня больше, чем любые рейтинги.

— Они не ропщут, и это уже хорошо, — Козельский усмехнулся. — Казнь мятежников сделала свое дело — самые горячие головы остыли, а самые хитрые решили подождать и понаблюдать. Никто не хочет стать следующим примером для остальных. Но, — он поднял палец, — это затишье временное. Страх — скоропортящийся продукт. Его нужно подпитывать или заменять чем-то более долговечным. Я бы объединил их каким-нибудь значимым общим делом…

Глаза старика за стеклами очков сверкнули — старый лис прощупывал меня, пытаясь таким нехитрым маневром выведать планы. Козельский был мастером подобных ходов — он не спрашивал напрямую, а создавал ситуацию, в которой собеседник сам выкладывал карты на стол. Но пока я был не готов их продемонстрировать.

Мне был нужен повод, чтобы объявить об увеличении гвардии. Шесть десятков бойцов — слишком мало для полноценной обороны княжества. Я планировал увеличить ее как минимум втрое больше — а лучше впятеро. Но расширение гвардии неизбежно вызовет вопросы — и у зависимых князей, и у Имперской канцелярии. «Зачем Апостольному князю такая армия? Не готовит ли он мятеж? Не замышляет ли переворот?» Эти вопросы зададут обязательно, и ответы должны быть убедительными, а реальная угроза убедительнее любых слов. Прорыв или какой-то вооруженный инцидент, который продемонстрирует, что нынешних сил недостаточно и развяжет мне руки.

В том, что такой повод рано или поздно наступит, я даже не сомневался. Прорывы случались регулярно, и каждый следующий, по наблюдениям Волховского-старшего, был мощнее предыдущего. А вооруженные инциденты в нашем беспокойном мире случались еще чаще, чем Прорывы.

— Придумаем что-нибудь, — беспечно отмахнулся я, изобразив на лице выражение юношеской беззаботности.

Периодически я напоминал всем своим поведением, что перед ними легкомысленный юнец, которого интересуют только девки и сражения на мечах, а княженье — лишь способ получить то и другое. Это было частью моей стратегии — и, пожалуй, самой простой ее частью.

Козельский чуть заметно поджал губы — он не купился на мою мнимую беспечность, я видел это по его глазам. Но промолчал, приняв правила игры. Старик был слишком опытен, чтобы настаивать там, где настаивать бесполезно.

— Что с бюджетом? — спросил я, переходя к главным вопросам.

— Тиун потирает руки от счастья, — Козельский позволил себе довольную улыбку, и его лицо на мгновение помолодело лет на двадцать. — Впервые за долгие годы наши доходы покрыли расходы, и нам осталось еще немало. После снижения податей налоговые поступления от зависимых княжеств идут без задержек — никто не хочет рисковать, демонстрируя неплатежеспособность. Экономия на содержании дворца, которую вы одобрили…

— Попросите его попридержать отчеты и пока не направлять их в Имперскую канцелярию! — перебил старика я, изучив цифры.

— Хорошо, князь, — Козельский кивнул, не задав ни одного вопроса.

— Канал по доставке Тварей работает? — спросил я, понизив голос, хотя в кабинете мы были одни.

Твари были нужны для обучения дружинников и наращивания их рунного потенциала. Без Тварей — никаких новых рун. А без новых рун дружина останется тем, чем была — сборищем молодых ариев с двумя-тремя рунами на запястье, годных лишь для караульной службы.

— С перебоями, — старик поджал губы, и между его бровями залегла глубокая вертикальная складка. — Судя по всему, ими начали интересоваться многие княжества. Спрос на живых Тварей вырос — за последний месяц цены поднялись вдвое.

Я потянулся к невысокой стопке газет, лежавшей на краю стола. Газеты я теперь читал каждое утро — эту привычку мне привил Козельский. Волховский ему вторил. «Газеты — зеркало Империи, — неустанно повторял он. — Кривое, мутное, искажающее реальность, но другого у нас нет. Научись читать между строк, и будешь знать больше, чем половина членов Имперского Совета из тайных донесений». Я взял верхнюю газету и протянул ее управляющему.

— Вы это видели?

«Самый страшный Прорыв за последнее столетие!» — гласил набранный крупным шрифтом заголовок. Под заголовком красовалась фотография, от которой по спине пробегал холодок. На ней была изображена поверженная Тварь размером с боевой вертолет, окруженная убившими ее Имперскими гвардейцами. Чудовище лежало на боку посреди поля, вспаханного его собственным телом при падении.

Гвардейцы стояли вокруг туши с выражением усталого торжества на лицах. Их доспехи были покрыты черной слизью и кровью, а головы едва доставали до нижнего края хитиновой брони.

Тварь уничтожили в Прорыве недалеко от Ростова. Газета сообщала, что бой длился шесть часов, в нем участвовало более трехсот рунников. О потерях не было сказано ни слова, но они явно были немалыми.

— На нашей памяти у нас подобное случалось? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет! — старик покачал головой, даже не взглянув на фотографию — он наверняка ее уже видел. — В Псковском княжестве Прорывы случаются чаще, чем в других регионах Империи, — это вы знаете. Но таких крупных Тварей у нас не появлялось ни разу. Самая большая, которую я помню, была размером с грузовик, и мы потеряли шесть человек, прежде чем ее удалось уничтожить. Если такой Прорыв случится рядом с Псковом, без помощи Империи и соседей нам не обойтись.

Он произнес последнюю фразу деловым тоном, но подтекст был очевиден. Шесть десятков молодых ариев, большинство из которых имеет по две-три руны — это не армия. Это лакомый корм для Твари подобных размеров. Даже мои одиннадцать рун не помогут, если из Прорыва выползет нечто подобное тому, что изображено на газетном снимке. Против такого монстра нужны десятки опытных рунников с семью-восемью рунами на запястьях и несколько высокорунных князей, возможно, даже членов Имперского Совета. Получить все это мы могли, лишь договорившись с соседними Апостольными княжествами.

Что ж, наступала пора более близкого знакомства с Апостольными Родами Империи. Наверняка они уже получили информацию о том, что на псковском троне я закрепился, и время на меня тратить стоит.

— К нам решил пожаловать князь и княгиня Полоцкие, — сообщил Козельский, словно прочитав мои мысли.

— Полоцкие? — переспросил я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. Сердце, предательски дрогнув, ускорило ритм. Перед внутренним взором возникло лицо Забавы Полоцкой. И не только лицо.

— Они намерены прибыть без свиты, — продолжил Козельский, внимательно наблюдая за моей реакцией, — и я позволил себе подтвердить визит, потому что отказ означал бы оскорбление. Ссориться с ними по пустякам — непозволительная роскошь для любого княжества, тем более — для нас…

Старик говорил что-то еще — о дипломатическом протоколе, о необходимости подготовить парадные покои, о меню торжественного ужина и расписании мероприятий. Он смотрел мне в глаза, его губы двигались, слова складывались в предложения — но я не слышал ни одного из них.

Я так и не позвонил Забаве. Не выполнил поручение Императора — он хотел, чтобы я выяснил обстоятельства гибели жениха Забавы — Богуславского. Хотел, чтобы я понял, причастна ли к его смерти сама княжна. И причастна ли она к гибели Веславы.

Я предпочел остаться в неведении, потому что не хотел слышать правду из уст, которые сводили меня с ума. Не хотел видеть ложь в глазах, которые снились мне по ночам. Не позвонил, потому что боялся узнать, что Забава — убийца.

Она наверняка приедет в Псков. Княжна — главный козырь Полоцкого Дома в любых переговорах. Умная, красивая, обаятельная, прошедшая через горнило Игр Ариев и закаленная в огне придворных интриг. Забава была идеальным дипломатическим оружием — она умела очаровывать, убеждать и манипулировать с изяществом, которому позавидовал бы любой опытный царедворец.

Голос Козельского вернул меня к реальности.

— Князь? Вы меня слушаете?

— Да, — я встряхнул головой, прогоняя образ красавицы, который преследовал меня по ночам. — Да, конечно. Приготовьте покои, составьте программу визита — вы знаете, что делать, гораздо лучше меня. Когда они планируют прибыть?

— Через неделю, — сообщил он, аккуратно собирая бумаги обратно в папку. — У нас достаточно времени для подготовки. Я составлю протокол и представлю на ваше утверждение.

— Хорошо, — кивнул я, мысленно оказавшись лицом к лицу с Забавой.

Козельский поднялся из кресла, завязал тесемки папки, аккуратно заправил выбившийся уголок документа и выпрямился.

— Есть еще один вопрос, князь, — сказал он, замерев у стола. — Неприятный.

Я посмотрел на него вопросительно.

— Тайный сыск запросил у нас списки княжеских дружинников. Стандартная процедура — ежегодная перепись личного состава. Но в этом году запрос пришел на три месяца раньше обычного.

Я промолчал, обдумывая услышанное. Это была не случайность, а целенаправленный интерес. Кто-то в Новгороде хочет знать даже несущественные подробности, и мы должны разобраться, почему.

— Отправьте старые списки, — сказал я после паузы. — Сформированные до нового набора. Позже сошлемся на ощибку.

— Как прикажете, князь, — Козельский склонил голову и направился к двери.

Старик вышел из кабинета, и я уставился на стопки бумаг, громоздившиеся на столе. С трудом подавил подавил желание смахнуть их все на пол одним широким движением руки и снова повернулся к окну.

Солнце выглянуло из-за облаков и залило кабинет бледным золотистым светом. Воробьи суетились на карнизах, чирикая так яростно, будто обсуждали последние новости — свои, воробьиные, не имеющие ничего общего с Прорывами, рунами и политическими интригами.

А я не мог избавиться от внезапно нахлынувшего чувства тревоги, иррационального, никак не связанного ни с газетными заголовками о гигантских Тварях, ни с запросами Тайного сыска, ни даже с предстоящим визитом Полоцких. Это было что-то иное, что-то чего я постичь не мог.

Я опустил взгляд и посмотрел на запястье. Руны мерцали настолько ярко, что их золотое сияние пробивалось через белоснежную манжету рубашки. Они сигнализировали об опасности, но я понятия не имел, откуда и от кого она исходит.