Я не сошел с ума в запертой спальне лишь благодаря Ведане. Когда внизу разворачивалась кровавая бойня, а князь Волховский стоял на страже у двери, я отчаянно искал, чем заполнить пустоту, грозящую разорвать меня изнутри. Думать о происходящем в Приемном Зале было невозможно, не думать — тем более невозможно, и я метался между этими двумя крайностями, словно птица в клетке.

Спасением стала шестнадцатилетняя девочка, в глазах которой горела горела совершенно недетская решимость. Я не смог отвергнуть ее, испортив первую брачную ночь. Не смог потому, что любое мое «нет» стало бы оскорблением, которое испортило бы отношения до конца наших дней.

Выбросив из головы все, кроме живых человеческих чувств и ощущений, я растворился в ее желаниях, и теперь, лежа рядом с ней в первых робких лучах рассвета, ничуть не жалел об этом. Я не пытался разобраться в себе — ум был выжжен тремя сутками беспрерывного напряжения и не годился сейчас ни для чего, кроме как для тягостного ожидания и подсчета ударов собственного сердца.

Ведана пошевелилась во сне, тихонько вздохнула и положила тонкую руку мне на грудь, и я накрыл ее ладонь своей. Она открыла глаза и улыбнулась — широко, открыто и до того счастливо, что у меня перехватило дыхание.

— Доброе утро, — прошептала она и тут же зарделась густым румянцем.

— Доброе утро, — ответил я и поцеловал ее в висок.

Она не отстранилась, а наоборот — прижалась к моему плечу сильнее.

— Олег, — едва слышно произнесла она. — Почему ты не спишь?

— Не знаю, — соврал я. — Думаю о тебе…

— Мне было хорошо, — серьезно сказала она и подняла на меня взгляд. — Очень хорошо, Олег. Я не знала, что бывает так… Бывает так хорошо…

Она помолчала, прикусив нижнюю губу.

— Жаль, что я не узнала тебя раньше, — тихо добавила она. — Знаешь, я ведь когда узнала, что отец отдает меня за тебя, ревела всю ночь. И весь следующий день. И через день. Я думала, что ты — жесткий и страшный, как мой дядя. А оказалось, что ты совсем не такой…

— А какой? — спросил я тихо, чтобы она не услышала, как у меня перехватило в горле.

— Ты — очень нежный и добрый, — она сказала это так, словно сделала важное открытие. — И ты сильный. Я еще не встречала таких парней, как ты!

Я промолчал. Слова, которые она произносила сейчас, будили во мне чувство вины, надежно выжженное одиннадцатью рунами на запястье. Эта замечательная девочка, изуродованные трупы родителей которой, должно быть, лежали в Приемном Зале Новгородского Кремля, считала меня добрым.

Ведана положила голову мне на плечо, и в дверь спальни негромко, но настойчиво постучали. Я вздрогнул всем телом. Ведана — еще сильнее. Она поднялась на локте, прижала к груди тонкое одеяло и испуганно на меня посмотрела.

— Кто там? — еле слышно прошептала она. — Только рассвет занялся…

— Сейчас узнаем, — сказал я и слез с кровати.

Тело было ватным от усталости, но руны на запястье отозвались на потенциальную опасность с привычной готовностью — на коже выступило бледное золотое марево, и я почувствовал, как ровный, спокойный пульс силы потек по моим венам. Я набросил на плечи длинный шелковый халат — темно-синий, украшенный золотым шитьем, — и пошел к двери на ногах, которые отказывались слушаться.

— Кто? — спросил я негромко, прежде чем отодвинуть засов.

— Это я, — раздался из-за двери знакомый старческий голос. — Открывай, мой мальчик. Время пришло.

Я отодвинул засов и приоткрыл дверь.

На пороге стоял Волховский.

Он выглядел так, словно за минувшую ночь постарел на десять лет. Лицо его было серым, под выцветшими голубыми глазами залегли темные тени, а губы плотно сжались в бескровную тонкую линию. Черный мундир, расшитый серебром по воротнику и обшлагам, был все тот же — он, видимо, так и не успел переодеться за ночь, — но воротник был расстегнут на верхнюю пуговицу, что для старика равнялось появлению на людях в исподнем.

— Доброе утро, — тихо сказал он, и в этих двух словах я услышал все, что мне нужно было услышать.

— Когда? — так же тихо спросил я.

— Час назад все закончилось, — Волховский едва заметно качнул головой. — Они ждут тебя.

— Кто — они?

— Все, мой мальчик. Имперский Совет, воеводы, и то, что осталось от глав Апостольных Родов…

Он посмотрел поверх моего плеча в спальню — туда, где на огромной кровати, прижимая к груди край одеяла, сидела Ведана. Старик мгновенно отвел взгляд и едва заметно кивнул.

— У тебя есть пятнадцать минут, — сказал он. — Одевайся. Парадный мундир обязателен. И… — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Подготовься, Олег. То, что ты увидишь, может шокировать даже тебя…

Я кивнул. Закрыл дверь и прислонился к ней лбом.

— Что случилось? — спросила Ведана дрожащим голосом. — Олег, что случилось?

— Произошел Прорыв, — тихо произнес я, обернулся и посмотрел ей в глаза со всей искренностью, на которую был способен. — Ночью. Прямо в Кремле.

Лицо Веданы окаменело.

— В Кремле? — повторила она. — Прорыв в Кремле?

— Так мне сейчас сказали, — я подошел к кровати и сел рядом с ней. — Подробностей я еще не знаю. Сейчас оденусь, спущусь и узнаю. А ты пока…

Я запнулся. Что — пока? Она останется здесь, в одиночестве, на огромной кровати, а потом я вернусь и расскажу ей, что у нее больше нет семьи?

— Никуда не уходи, — закончил я. — Останься здесь. И не открывай никому, кроме меня и князя Волховского, поняла?

Она кивнула, не сводя с меня широко раскрытых, испуганных глаз.

Я быстро оделся, затем подошел к Ведане, наклонился, обнял ее за шею и коснулся раскрасневшихся после наших поцелуев губ своими.

— Я скоро вернусь, — сказал я. — Обещаю. Сиди здесь и никого не пускай.

— Хорошо! — девчонка кивнула и побледнела еще больше.

Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь. По обе стороны от нее стояли имперские гвардейцы. На запястье каждого из них мерцало не меньше десятка рун. Волховский ждал меня в нескольких шагах, заложив руки за спину и глядя в окно.

— Им можно доверять, — коротко сказал старик. — Пойдем!

Мы шли длинными коридорами Кремлевского Дворца. Я заметил, что охрана в этих коридорах изменилась: вчера здесь стояли бойцы в родовых мундирах Новгородских, а сейчас — имперские гвардейцы.

— Мы еще ночью распределили дружинников по ключевым точкам, — тихо сказал Волховский, отвечая на мой невысказанный вопрос, — Кремль уже под нашим контролем. Полностью.

— А люди Новгородских?

— Тех, кто сегодня ночью был с Императором в Приемном Зале, ты увидишь собственными глазами, — он скривил тонкие губы. — Остальные готовы принести новую присягу и вступить в объединенную Имперскую гвардию, подчиняющуюся Совету. Тех, кто будет упорствовать в верности покойному Императору, мы похороним с достойными их заслуг воинскими почестями.

Я почувствовал, по позвоночнику пробежал холодок. Эти седые старики из Совета, которых я еще неделю назад считал почетной коллекцией политических мумий, оказались самыми хладнокровными и эффективными организаторами в Империи. Они продумали и подготовили все. Переместили все нужные фигуры на нужные клетки шахматной доски еще до того, как я произнес перед ними свою речь о реформах.

Мы спустились по широкой мраморной лестнице — той самой, по которой вчера вечером я нес Ведану на руках под одобрительные крики высокорунных гостей. На белом мраморе ступеней было множество разводов. Судя по всему, кровь смыли только что и еще не успели привести все в привычный, идеальный вид.

У дверей Приемного Зала стояли четверо охранников — такие же высшие рунники, как и у дверей моей спальни.

— Готов? — тихо спросил Волховский, остановившись передо мной.

— Нет, — честно ответил я. — Но другого варианта все равно нет…

— Это верно, — кивнул старик и подал сигнал охранникам. — Заходи!

Двери Приемного Зала распахнулись.

Я застыл на пороге и несмотря на все ужасы, виденные на Играх Ариев, едва сдерживал приступы рвоты. Я сделал шаг назад, уперся спиной в косяк двери и начал дышать ровно, через рот. Закрыл глаза. Открыл их снова. Кошмар не исчез.

Зал Приемов Новгородского Кремля напоминал декорации для фильма ужасов. Пол, стены и даже потолок были забрызганы кровью. Люстры лежали на расколотом мраморе. От столов остались лишь обломки. Массивные бронзовые шандалы были повалены на пол и искорежены. Воск из растопленных свечей растекся по полу и смешался с кровью людей и Тварей, создав странные, почти инфернальные картины. Серебряные блюда, золотые кубки, хрустальные графины, остатки еды — все это валялось между изуродованных и окровавленных трупов людей вперемешку с останками Тварей. Воздух пах кровью, вспоротыми внутренностями, горелым воском и отвратительной, сладковатой гнилью — так воняет всякая Тварь, даже живая.

Я не сразу я заметил, что Волховский стоит у меня за спиной и молча наблюдает за моей реакцией.

— Все пошло не по плану с самого начала, — начал рассказ он, тяжело вздохнув, и шагнул в зал впереди меня. — Как оказалось, у апостольников были свои планы, и они напали на Новгородских первыми.

Волховский замолчал. Медленно прошел три в глубь зала, обогнул лужу засохшей крови и остановился у разбитой малахитовой колонны. Он прислонился к ней рукой и поморщился, когда почувствовал, что под ладонью — засохшая кровь. Старик вытер ладонь о полу своего черного мундира и посмотрел мне в глаза.

— Новгородский, естественно вступили в бой, в зал ворвались ожидающие своего часа гвардейцы, — продолжил он, — и началась бойня…

— А вы? — глухо спросил я.

— Совет не вмешивался, пока противники почти полностью не покромсали друг друга, — спокойно ответил Волховский. — Когда мы наконец вошли в зал, убивать было почти некого…

Совет заранее знал о планах Апостольников — я понял это по глазам старика, но уточнять ничего не стал — все было прозрачно и очевидно.

— И кто победил, — спросил я с иронией, хотя на душе кошки скребли, — кого пришлось добивать?

Волховский повернулся ко мне и посмотрел с явной укоризной.

— Император и его брат сражались достойно и ничем не посрамили честь ариев, — спокойно произнес он. — Они оба пали в бою с Апостольными князьями, стоя лицом к напавшим на них Тварям, с мечами в руке. Так и запомни. И больше этот вопрос не задавай ни мне, ни кому-либо еще. Никогда. Запомнил?

— Запомнил.

— Воеводы с передовыми отрядами уже вошли в резиденции Апостольных родов, — продолжил Волховский, ровным деловым тоном. — Сопротивления никто не оказывал, все наследники готовы принести присягу новой Императрице — твоей жене.

Я молча кивнул. Слова про Императрицу прозвучали. Ведана — Императрица. Шестнадцатилетняя девочка, которая еще недавно спрашивала меня, есть ли у меня в саду белая сирень, теперь — Императрица всея Руси.

Я еще не успел переварить эту мысль, как мне в голову пришла другая, куда более насущная.

— Забыл спросить, а что с первым наследником Новгородских?

Я задал этот вопрос, прекрасно зная ответ, и тем не менее не мог его не задать. Потому что брат Веданы, старший сын Юрия Новгородского, был единственной фигурой, способной оспорить мое регентство, и мне нужно было услышать от Волховского, что эта фигура снята с доски окончательно.

— Посмотри направо — он лежит около пятой от нас колонны…

Я перевел взгляд на изуродованный труп. Окровавленное тело князя Новгородского лежало, придавленное массивной лапой поверженной Твари. Он стал куском мертвой плоти, который через несколько часов унесут отсюда вместе с другими и кремируют вместе со всеми в траурном погребальном костре.

— Как вы столько Тварей сюда в тайне доставили, — спросил я, искренне поражаясь масштабу и правдоподобности разыгранной в Зале сцены.

Когда я предлагал эту инсценировку на Имперском Совете, то сам не особо верил в успех — у нас оставалось слишком мало времени. То, что я видел сейчас, не выглядело инсценировкой. Это были последствия настоящего боя с Тварями, какие случаются довольно часто, с той лишь разницей, что этот развернулся в сердце Империи — Новгородском Кремле.

Учитывая политические последствия, я хотел, чтобы официальная версия неожиданного Прорыва была подтверждена множеством свидетелей и зафиксирована документально. Сомнительный титул цареубийцы поставил бы крест на всех моих дальнейших планах, которые я ни Волховскому, ни Имперскому Совету не озвучивал.

— Олег, заруби себе на носу — во Дворце случился Прорыв, первый за сотни лет, — раздраженно произнес Волховский. — А все потому, что мы ослабили бдительность и даже Рунные камни в столицах княжеств не использовали. Это решение и привело к катастрофе. Никакого другого ответа на твой вопрос не существует. И не должно существовать. Понял меня?

— Понял, — кивнул я.

— Хорошо, — старик усмехнулся уголком рта. — Понятливость — твое лучшее качество. После лживости.

Он сказал это без злобы, скорее — с легкой, грустной усмешкой, какой опытный учитель отмечает хорошую работу любимого, но не безгрешного ученика.

— Ты должен всегда и во всем следовать официальной версии событий, — сухо заключил Волховский. — Меньше знаешь — дольше проживешь! А тебе умирать нельзя — вы с Веданой теперь — единственные легитимные представители правящей династии. В ближайшие пару-тройку лет будешь безвылазно сидеть в Кремле, а баталии вести только в спальне, до тех пор, пока минимум двух наследников не родите…

— Кто посмеет во чем-то ограничивать регента короны? — возразил я, театрально разведя руками, и попытался изобразить улыбку. Получилось плохо — губы дрожали, а мышцы не слушались.

— Старые пердуны из Имперского Совета, — пожав плечами, ответил старый князь. — Ты сам возложил на нас бремя власти.

На самом деле Совет в любом случае сделал бы то, что я им предложил — моя уверенность в этом за последние три дня только росла. Я же просто удачно вписался в заранее заготовленную схему — оказался в нужное время в нужном месте.

— А мне, значит, уготована роль марионетки при совете древних мудрецов даже в личных вопросах, — я хмыкнул.

— Ты сам предложил такую конфигурацию Совету, — Волховский снова пожал плечами и криво улыбнулся. — Кстати, нам пора на заседание Совета — все уже в сборе. Империя обезглавлена, но все так же нуждается в управлении. Кроме того, нам нужно подготовить твое завтрашнее обращение к стране!

— Завтра утром подготовим, — я покачал головой. — Сегодня мне нужно быть с Веданой. У нее не осталось никого, кроме меня…

— Теперь собственная идея о многоженстве уже не кажется тебе столь притягательной? — спросил старик, лукаво улыбнувшись.

— Я не предлагал обязывать князей иметь несколько жен — хотел лишь дать право, а Император выше закона, он сам — закон…

— Регент, мой мальчик, ты всего лишь регент, — напомнил старик. — Императором, возможно, станет твой сын…

— Регенту тем более закон не писан…

Старик посмотрел внимательно посмотрел на меня и собрался было что-то сказать, но оборвал себя на полуслове и молча кивнул.

— Журналисты уже в пути? — спросил я, перебирая в уме заранее заготовленный темник.

— Да, будут с минуты на минуту, — подтвердил старик. — С ними и без нас разберутся…

Я представил себе передовицы газет и скорбные лица дикторов телевидения. «Прорыв открылся в самом сердце Империи!», «Главы Апостольных родов отдали свои жизни за страну!», «Император погиб, защищая народ!» — заголовки рождались в сознании помимо моей воли и вызывали лишь отвращение.

— Все, идем отсюда, — тихо сказал Волховский, видимо, прочитав по моему лицу больше, чем мне хотелось. — Ты увидел достаточно. Большего тебе видеть не следует. Возвращайся наверх. К жене.

Я кивнул. Мы развернулись и пошли обратно. У дверей зала я обернулся еще раз — невольно, словно меня кто-то дернул за плечо. Зал отсюда выглядел еще страшнее, чем с порога: длинная перспектива малахитовых колонн, между которыми темнели разорванные тела, и в дальнем конце — алый свет, бьющий из витражных окон и добавляющий красноты в жуткую картину.

Я еще раз обвел взглядом тщательно созданную инсценировку последствий боя с Тварями и поразился мастерству исполнителей. На самом же деле все это было моих рук дело. Я придумал план, предложил его старикам, а они согласились. Теперь же все содеянное лежало на моей совести неподъемным грузом.

Игра была окончена, партия сыграна, а вторая победа в бесконечных Играх Ариев, которые закончатся, лишь когда мое бездыханное тело окажется на погребальном костре — одержана. Второй раз в жизни я не понимал — радоваться этому или нет.

Мы поднимались по лестнице молча. На середине марша Волховский остановился и положил руку мне на плечо. Его сухая, костлявая ладонь показалась неожиданно тяжелой.

— Олег, — тихо сказал он. — Сейчас ты пойдешь к жене. Она еще ничего не знает, и сообщить ей о случившемся придется тебе. Не торопись с подробностями, скажи самое главное и ни на секунду не выпускай ее из объятий. Поверь моему опыту и сделай именно так, как я говорю. Ведана намного сильнее, чем кажется. У нее в жилах течет кровь Юрия Новгородского, и эта кровь даст о себе знать, но не сейчас. Сейчас она шестнадцатилетняя девочка, у которой только что не стало семьи, и ей нужно, чтобы рядом с ней был тот, кому она поверила ночью. Понимаешь?

— Понимаю, — повторил я, не глядя ему в лицо.

— Мне пора на заседание Совета — государственные дела, знаешь ли. Вся власть лежит в этом зале в крови и дерьме, а страной управлять кому-то нужно. Увидимся завтра на рассвете — приступишь с своим прямым обязанностям. Даже марионеткам иногда приходится работать в поте лица, — сказал старик, убрал руку с моего плеча и пошел вверх по лестнице.

Я постоял несколько секунд на месте, переваривая услышанное. Потом догнал его.

— Спасибо, князь, — тихо сказал я.

Он не ответил. Только кивнул на ходу.

У двери спальни я остановился, постоял какое-то время, собираясь с мыслями, а затем тихо постучал.

— Это я, — сказал я через дверь. — Олег.

Послышались торопливые шаги и звук открываемого засова. Дверь распахнулась.

Ведана бросилась ко мне, крепко прижалась к груди и разрыдалась, размазывая слезы по щекам. Она все поняла по выражению моего лица. Я обнимал ее обеими руками — крепко, как, наверное, держал бы тонущего человека и чувствовал, как стройное тело сотрясается в моих объятиях и ловит ртом воздух между рыданиями.

— Они… они все… — выдавила она наконец между двумя всхлипами. — Олег, они все… папа… мама… брат… все умерли… все… все…

— Да, — тихо сказал я и поцеловал ее в макушку, в густые светло-русые волосы, пахнущие тонким, едва уловимым ароматом ее духов. — Тише, моя девочка, тише…

— А я тут… — она зарыдала еще сильнее, — а я тут с тобой… а они там… а я с тобой… я с тобой…

— И слава Единому, что ты была со мной, — твердо сказал я. — Ты нужна мне живая и невредимая. Слышишь меня, Ведана? Слышишь?

— Слышу, — выдавила она и зарыдала еще сильнее.

Я подхватил ее на руки и перенес к кровати. Сел на край, устроил ее у себя на коленях, крепко прижав к груди. Поцеловал в висок. Поцеловал в лоб. Поцеловал в мокрую от слез щеку. Потом — в другую. И целовал, пока она не успокоилась настолько, что смогла сделать первый ровный вдох.

— Олег, — едва слышно прошептала она. — Скажи мне правду. Правду о том, что случилось. Только не ври, прошу…

Мое средце заколотилось быстрее. У меня было два варианта ответа. Один — нежная ложь, к которой подталкивали все обстоятельства. Второй — голая правда, которая разорвала бы в клочья все — и наши отношения и будущее Империи.

— Из рода Новгородских в живых осталась ты одна, — сказал я тихо. — Все они сражались с Тварями, моя девочка, и встретили смерть в бою, как и полагается ариям!

— Они все погибли — вместе с гостями и гвардейцами, Прорыв открылся прямо в Зале Приемов…

— Я должна увидеть их! — нерешительно сказала Ведана, и я покачал головой.

— Тебе не стоит на это смотреть — поверь мне…

Ведана помолчала, глядя в сторону.

— Олег, — спросила она. — Что с нами будет? Ты теперь меня не бросишь?

— Ни за что, девочка моя, — ответил я, аккуратно заключил ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал. — Ты будешь моей любимой и единственной до конца жизни!

В заплаканных и опухших глазах Веданы я увидел такое неподдельное, отчаянное желание поверить мне, что у меня сжалось сердце.

— Ты не врешь? — едва слышно прошептала она.

Вместо ответа я поцеловал ее еще раз.

Мы лежали молча еще долго. За окном поднималось майское солнце, и его лучи ползли по расписанному звездами потолку. Где-то внизу, на берегу Волхова, начинался обычный городской день, и по городу, должно быть, уже разносились первые слухи о случившейся ночью трагедии. Люди шептались о смерти Императора и думали о том, что теперь будет с ними и Империей.

Но я об этом не думал. Я думал только о девушке, которая лежала у меня на плече и плакала тихо, без слов, потому что не вылитые до конца слезы превращаются с возрастом в желчь, и потому, что чем раньше она их выльет — тем лучше для нее.

— Олег, — еле слышно прошептала она спустя долгое время. — Не уходи — я боюсь оставаться одна…

— Не уйду, — сказал я. — Никуда не уйду…

Я поцеловал ее в макушку. Она ответила — приподнявшись на локте, нашла губами мои губы и поцеловала в ответ.

В этот момент я понял, что Ведана для меня перестала быть просто шестнадцатилетней девочкой, на которой меня женили из политических соображений. Она стала кем-то — кем-то иным. Кем — я еще не понимал. И понимать пока не хотел. Хотел просто лежать с ней рядом и слышать ее тихое, ровное дыхание.

Ведана закрыла глаза, и через несколько минут я почувствовал, что ее тело расслабилось — она провалилась не в полноценный сон, а в полудрему, в которой люди прячутся от непомерно тяжелой яви.

Я лежал на огромной кровати и молча баюкал в руках девчонку, которая еще вчера была мне совершенно чужой, а сегодня стала, быть может, единственным близким мне человеком во всей Империи. Впервые за многие месяцы я не чувствовал привычного, тошнотного давления долга. Не чувствовал страха, не чувствовал гнева, не чувствовал той холодной, расчетливой ярости, которая поднималась во мне всякий раз, когда я обдумывал свои планы и оценивал чужие.

Я чувствовал нечто иное, а что именно — еще не понимал. Любовь это или нет, я еще не знал, но знал точно, что никогда не предам Ведану и буду с ней рядом всегда, пока жив, независимо от титула и количества рун на запястье. Я был уверен, что не изменю ей ни с Забавой, ни с Ладой, ни с кем-либо еще. Все это было неожиданно для меня самого, но мне казалось, что я наконец обрел долгожданное счастье.