Погребальный костер за моей спиной догорал, отбрасывая алые отсветы на лица собравшихся на центральной площади Великого Новгорода горожан. Стояла такая тишина, что было отчетливо слышно, как трещат поленья и осыпаются на камни прогорающие угли.

Я не оборачивался, но чувствовал спиной жар — ровный, тяжелый, накатывающий мягкими волнами, как дыхание огромного зверя. Костер был сложен по древнему обычаю: в три яруса, из сухой сосны и можжевельника, политых ароматическими маслами, чтобы запах горящей плоти не достигал ноздрей живых и не оскорблял память мертвых.

Огонь пожирал всех без разбора — и тех, кто желал мне зла, и тех, кто желал мне добра. Очистительное пламя не различает врагов и друзей. В этом смысле погребальный костер был самым честным из всех судей, перед которыми мне доводилось стоять.

По обе стороны от костра, отделяя нас от толпы, выстроились в безупречном траурном карауле имперские гвардейцы — два ряда неподвижных фигур в черных парадных мундирах, с обнаженными клинками, опущенными остриями к земле. Они стояли так неподвижно, что напоминали не людей, а статуи, чья единственная роль состояла в том, чтобы своим присутствием поднять градус пафоса до привычного для толпы уровня.

Лица тысяч безруней казались алыми пятнами, тусклыми огоньками в непроглядной тьме. Безруни и есть искры, которые существуют лишь до тех пор, пока в погребальных кострах один за другим сгорают арии. Как только не станет нас, Твари погасят пламя людского тщеславия за считанные годы.

Ведана стояла рядом? Прижавшись ко мне плечом, и крепко сжимала мою ладонь. Это было нарушением протокола, но я наплевал на протокол и суетящихся вокруг телевизионщиках. Ее пальцы были холодными как лед, несмотря на жар от костра, и едва заметно подрагивали. Она держалась за мою руку не как Императрица всея Руси, а как ребенок, ищущий защиты от чужих и страшных людей.

В костре за нашими спинами сгорела вся ее семья. Все, кого она знала и любила с младенчества, превратились в дым и пепел, медленно возносящийся к равнодушным майским звездам. И единственным близким, оставшимся у нее в целом мире, был я — тот самый человек, который этот костер сложил.

Об этом она не знала и, если все пойдет по плану, не узнает никогда.

— Держись, — почти беззвучно шепнул я, едва шевельнув губами. — Скоро все закончится.

Она не ответила и лишь крепче сжала мою ладонь.

Телевизионщики правили бал на этом шабаше смерти. Масштаб съемок поражал воображение — все было призвано продемонстрировать стране, что Империя не осиротела. Что на месте павшего самодержца уже стоит новая власть — юная, чистая, незапятнанная интригами, осененная трагедией и оттого вдвойне достойная принять эстафету из рук погибших в бою героев.

Смерть Апостольных князей — защитников рода людского была такой же частью государственной пропаганды, как и их жизнь во всем ее аристократическом великолепии. Имперский Совет превратил ее в яркое представление, которое служило красочным обрамлением восхождения на трон новой Императрицы всея Руси и главы Рода Новгородских по совместительству.

Старики из Совета отчетливо понимали, что власть держится не на силе и не на рунах, а на вере. На убеждении миллионов людей в том, что существующий порядок вещей естественен, незыблем и единственно возможен.

Смерть двенадцати глав Апостольных Родов вместе с Императорской семьей была слишком серьезным потрясением для этой веры, и ее нужно было обыграть должным образом. Превратить катастрофу в легенду, хаос — в порядок, а бойню — в подвиг.

Собравшаяся на площади толпа зевак служила всего лишь массовкой в гигантской, поставленной с имперским размахом постановке. Люди пришли сюда не для того, чтобы узнать имя новой Императрицы, — они пришли, чтобы стать частью истории, чтобы потом рассказывать внукам, как стояли на площади в ту самую ночь, когда хоронили старую власть и являли стране новую.

За нашими с Веданой спинами стояли разновозрастные наследники и наследницы Родов, самый младший из которых был старше меня на десять лет. Они старательно поддерживали скорбные выражения на лицах, но в душе большинства из них царило торжество.

Под масками скорби плескалась радость. Наследникам больше не нужно было ждать, прятать честолюбивые планы, скрывать мечты о власти и склонять головы перед стариками, которые цеплялись за свои троны мертвой хваткой и не собирались уступать их добровольно. Старая власть сгорела в костре, и молодая поросль уже тянулась к освободившемуся солнцу, расправляя плечи и пробуя на вкус сладкий, пьянящий воздух могущества.

Юрий Новгородский был прав в нашем последнем разговоре на набережной Волхова. «Наследники не встанут, поверь мне, — сказал он мне тогда. — Они спят и видят, как спихнуть с трона их собственных отцов и матерей. Каждый из них принесет присягу едва отгорят погребальные костры». Он оказался прав во всем — кроме одного. Присягу они принесли не ему, а фактически — мне.

Между костром и наследниками на почетных местах сидели члены Имперского Совета. Тем, кто реально правит Империей, вовсе необязательно быть фронтменами и мелькать на телевизионных экранах. Им не нужно было ничего изображать — ни скорбь, ни торжество. Они видели на своем веку столько похорон, что давно разучились испытывать по этому поводу хоть какие-либо чувства.

Старики приняли и утвердили лишь часть предложенных мной реформ, но я на это и не рассчитывал. К немедленному их воплощению в жизнь не были готовы ни арии, ни безруни.

Когда я сидел перед двенадцатью стариками и излагал им свои планы — изменение правил Игр, многоженство и увеличение численности рунников, ослабление кровной вражды между Родами, постепенное допущение безруней к управлению государством, создание единого командования и сил быстрого реагирования для борьбы с Прорывами вместо разрозненных дружин, — я видел, как стекленеют их выцветшие глаза.

Я предлагал им сломать порядок, который простоял тысячу лет и в незыблемость которого они верили так же твердо, как в существование Единого. Для членов Совета мои слова звучали как кощунство, как бред горячего, наивного юнца, начитавшегося древних летописей и возомнившего себя новым Олегом Мудрым.

Моя истинная цель была иной — олучить власть, и она сама упала в мои руки. Я стал законным мужем несовершеннолетней Императрицы, и совершил невозможное — выжил во время кровавой бойни, потому что вовремя встал на сторону будущих победителей.

В этом и заключался главный урок, который я вынес из Игр Ариев, из месяцев при дворе, из бесед с Козельским, Волховским и покойным Императором. Власть не берут штурмом. Власть не завоевывают в честном бою, размахивая мечом и закрывая один Прорыв за другим. Власть достается тому, кто оказывается в нужном месте в нужное время — и не брезгует ничем, чтобы там оказаться. Тому, кто умеет ждать, лгать, играть чужие роли и приносить в жертву даже то, что ему дорого. Тому, кто понимает: на самом деле у Игр Ариев нет никаких правил, кроме одного — победитель остается жив, а проигравший отправляется на погребальный костер.

Все как на Играх Ариев. Моя бабка была права: арии-одиночки, выбирающие героический путь, обычно погибают. Не все, конечно — кто-то выживает вопреки всему, и о них слагают легенды.

Если бы я действовал как Тульский, и пытался заполучить власть в сражениях, захватывая одну крепость за другой, то закончил бы свои дни еще на Полигоне в погребальном костре или в жвалах какой-нибудь Твари, которой меня отдали бы на съедение.

Я выбрал другой путь. Кривой, извилистый, постыдный, вымощенный ложью и чужими трупами. Путь, за который обо мне не сложат од и не поставят ни одного памятника, но это был путь живого, а не мертвого. И я ни о чем не жалел.

Двенадцать глав Апостольных Родов, готовивших переворот против Императора. Сам Император, готовивший превентивную бойню против них. И я — между двух жерновов, со своими собственными планами, о которых не догадывался никто. Я предложил Совету решение, которое разом устраняло всех: и заговорщиков, и Императора, и его брата, и старшего наследника. Идеальную инсценировку. Прорыв в Кремле, в котором погибнут все «лишние» фигуры разом, а официальная версия спишет все на Тварей.

Совет колебался долго. Слишком радикально. Слишком кроваво. Слишком опасно. Но в конце концов они согласились — потому что мое решение было единственным, которое позволяло сохранить Империю и при этом не запачкать рук.

Цена их согласия была проста: я должен был стать их марионеткой. Послушной, исполнительной, фотогеничной куклой, которая будет произносить нужные речи, подписывать нужные указы и не лезть в настоящую политику. Я дал слово. Я дал его совершенно искренне, как учил меня старик Волховский — потому что в тот момент, в окружении двенадцати высших рунников, любое другое слово стало бы моим последним.

В интересах государства, конечно же. Все всегда делается в интересах государства. Этой фразой можно оправдать любую подлость, любое предательство, любую гору трупов. Игорь Псковский оправдывал ею уничтожение моей семьи в Изборске. Имперский Совет оправдывал ею убийство двенадцати глав Родов. А я — я оправдывал ею то, что собирался сделать со стариками из Совета, когда придет время.

Я скосил глаза на Ведану — на ее бледный профиль, на дрожащие в свете костра ресницы, на холодную руку, вцепившуюся в мою ладонь, и поймал себя на том, что в этой жестокой партии появилась фигура, которую мне не хотелось бы приносить в жертву ни сейчас, ни потом — никогда.

Старики согласились лишь с реформой призыва на Игры и были совершенно правы — сразу после потрясений радикально ломать сложившуюся систему было нельзя. Но это необязательно делать сразу — мне еще девятнадцати лет не исполнилось, и впереди у меня достаточно времени, чтобы преобразовать страну.

У меня впереди были десятилетия — целая жизнь, чтобы медленно, исподволь, шаг за шагом перекраивать Империю. Десять лет уйдет на то, чтобы укрепить власть и заслужить доверие. Двадцать — на то, чтобы расставить своих людей на всех ключевых постах. Тридцать — на то, чтобы один за другим заменить нынешних членов Совета теми, кто будет обязан мне всем. И к тому времени, когда я достигну возраста этих стариков, Империя станет совсем другой.

Если, конечно, Твари дадут мне эти тридцать лет. Если Прорывы не сожрут нас раньше. Если безумная гонка между числом ариев и числом Тварей, которую мы медленно, но верно проигрывали, не закончится полным поражением до того, как я успею что-либо изменить.

Но об этом я предпочитал не думать. По крайней мере, не сейчас, не у этого костра, не под прицелом этих камер.

Режиссер представления подал мне знак, я отпустил руку Веданы и шагнул к микрофону под слепящие софиты. Я на секунду ослеп — пламя костра, темная толпа, ряды гвардейцев, кресла Совета, бледное лицо Веданы — все это утонуло в раскаленной белизне.

Расправил плечи. Поднял голову, задрав подбородок. Выждал несколько секунд, чтобы площадь замерла в ожидании, и заговорил.

— Дорогие россияне! — произнес я, и мой голос, многократно усиленный, прокатился над площадью и канул в темноту за спинами зрителей. — Братья и сестры по крови и по духу! Три ночи назад случилось то, чего наша земля не видела со времен Олега Мудрого. В самом сердце Империи, за древними стенами Новгородского Кремля, открылся Прорыв. Чудовищный по своей мощи, внезапный и беспощадный. Твари ворвались туда, где их не ждал никто, — в пиршественный зал, где праздновали нашу с Императрицей свадьбу главы Апостольных Родов…

Я говорил медленно и веско, ни на букву не отступая от текста речи, утвержденной Советом, и сам почти верил в то, что говорил.

— Апостольные князья и княгини в ту ночь отдали свои жизни. Они не дрогнули. Не отступили. Не побежали. Они встретили Тварей лицом к лицу, с мечами в руках, как и подобает ариям. Прорыв был закрыт не только ценой этой страшной жертвы, он был закрыт благодаря вмешательству Имперского Совета. Если бы не они — Твари уже пировали бы на улицах столицы Империи, а на смену императорской власти пришли бы смута, страх и безвластие, которые страшнее любой Твари.

Я повернулся вполоборота к полукругу кресел, где сидели двенадцать стариков, и слегка склонил перед ними голову — ровно настолько, насколько позволял мой новый статус. Прожектора выхватили из тьмы лица стариков — и я прочитал их мысли, даже не прибегаю к помощи рун.

Играй, мальчик. Играй хорошо. Кланяйся. Благодари. Мы любим послушных.

«Я играю, — мысленно ответил я, не меняя выражения лица. — И я благодарю, но рано или поздно кукла начнет двигаться сама, и когды вы это заметите, будет слишком поздно».

— Я стою перед вами сегодня не как победитель, — продолжил я, снова обернувшись к толпе. — В эту ночь не было победителей. Я стою перед вами как человек, на чьи плечи легло то, к чему я никогда не стремился и о чем никогда не помышлял, — бремя заботы о юной Императрице и о вверенной ее роду стране. Я не прошу вашей любви. Я не прошу вашего доверия — доверие нужно заслужить, и я намерен заслужить его делами, а не словами. Я прошу лишь об одном: дать нам с Веданой время. Время, чтобы оплакать павших. Время, чтобы залечить раны. И время, чтобы сделать то, что давно должно было быть сделано.

Я снова выдержал паузу — на этот раз более длинную.

Площадь безмолвствовала. Я чувствовал это всей кожей особое, пьянящее ощущение власти над толпой, когда тысячи людей дышат в такт твоему дыханию и ждут твоего следующего слова, как изречения оракула.

— Я буду служить Императрице Ведане Новгородской и народу Российскому верой и правдой, до последней капли крови, до последнего отблеска рун на моем запястье. В этом я клянусь перед вами, перед памятью павших и перед лицом Единого.

Я поднял левую руку, на которой светились одиннадцать рун, и одиннадцать золотых знаков вспыхнули на моем запястье ровным, ясным светом, отозвавшись на мою волю. По площади прокатился восхищенный, благоговейный ропот. Одиннадцать рун в неполные девятнадцать лет — это было невероятно, почти невозможно, и камеры жадно нацелились на сияющие знаки, демонстрируя их на экранах крупным планом.

Я опустил руку и выждал, пока ропот стихнет.

— Но клятвы недостаточно, — произнес я, и голос мой стал жестче. — Одних слов недостаточно. Слишком долго мы кормили себя словами. Слишком долго прятались за спинами предков, за стенами древних традиций, за красивыми легендами о былом величии. Пора взглянуть правде в глаза — какой бы горькой эта правда ни была.

Слушайте, старики. Слушайте внимательно. Эти слова вы тоже одобрили — пусть и стиснув зубы.

— Нас, ариев, стало слишком мало, — сказал я прямо, глядя в ближайшую камеру так, словно смотрел в глаза каждому жителю Империи разом. — Нас стало слишком мало, и с каждым годом нас становится все меньше. Мы больше не можем противостоять Тварям так, как делали это раньше. Если ничего не изменится — если мы будем и дальше цепляться за обычаи, которые спасали нас в былые времена, то однажды мы все сгорим в Прорывах. Все до единого. И тогда защищать вас, защищать ваших детей, защищать эту землю будет попросту некому.

Тишина на площади сделалась звенящей.

— Настало время перемен, — произнес я в эту звенящую тишину. — Настало время пересмотреть вековые традиции, заложенные еще моим великим тезкой — Олегом Мудрым. Я говорю это с почтением к его памяти и с полным пониманием того, что традиции эти служили нам тысячу лет. Но то, что спасало нас вчера, губит нас сегодня. Олег Мудрый был мудр не потому, что слепо хранил старое, он был мудр потому, что создавал новое тогда, когда старое переставало работать. И лучшим способом почтить его память будет не повторять заученные слова о его величии, а поступить так, как поступил бы он сам.

Я перевел дыхание. Это была кульминация речи. Единственное изменение, на которое Совет согласился, крошечная уступка, брошенная мне, как бросают кость молодому волку, чтобы он не слишком рвался с поводка.

— И потому, властью, врученной мне как регенту короны, и с одобрения Имперского Совета, я объявляю первую из реформ, — сказал я, чеканя каждое слово. — Мы изменим правила призыва на Игры Ариев. Отныне эта тяжкая и почетная обязанность будет возложена только на мужские плечи. Наши дочери и сестры — будущие матери больше не будут отправляться на Полигон. Кровь арийского рода, текущая в их жилах, слишком драгоценна, чтобы проливать ее там. И это лишь начало. Игры тоже изменятся. Они перестанут быть бойней, в которой выживают единицы. Отныне живыми с Игр будут возвращаться не меньше четверти участников.

Площадь взорвалась.

Это был не восторженный рев — для восторга ночь была слишком скорбной. Это был глухой, нарастающий гул тысяч голосов, в котором мешались изумление и надежда. А надежда — это семя. Брось его в благодатную почву, и из него вырастет дерево, которое однажды проломит корнями любой гранит.

Я продолжал говорить, но все остальное было неважно. Обсуждения в Императорском Совете были сложными, и достигнутые компромиссы тоже.

Дальше пошли слова, которые я произносил по инерции, не вкладывая в них ничего, кроме отрепетированной интонации. О единстве Империи. О памяти предков. О долге каждого ария и каждого безруня. О светлом будущем, которое мы построим вместе. Красивые, гладкие, пустые слова, которые всегда произносят те, кто стоят у власти.

Я закончил речь и посмотрел в камеру. На моем лице застыло отрепетированное и заученное выражение — молодой, но уверенный в себе Апостольный князь.

Тишина продержалась ровно одно мгновение — а потом площадь снова отозвалась гулом, на этот раз одобрительным, почти теплым. Кто-то выкрикнул мое имя. Кто-то — имя Веданы. Я поднял руку в сдержанном прощальном жесте, отступил от микрофона на шаг, потом на другой, и слепящий свет прожекторов наконец погас, вернув ночи ее законную темноту, в которой снова проступили звезды, темная толпа и тускло догорающий костер.

Я вернулся на свое место рядом с Веданой, снова взял ее холодную руку в свою и моя юная жена внимательно посмотрела мне в лицо. Она смотрела на меня долго, очень долго, а затем кивнула и снова прижалась плечом к моему плечу.

Я стоял у погребального костра, в котором догорали ее родители, убитые по моему плану, и держал за руку девочку, которая верила мне одному во всем мире. И впервые за долгое время я почувствовал не холодное, расчетливое удовлетворение от хорошо разыгранной партии, а что-то совсем другое — тяжелое, ноющее, почти забытое.

Я не знал, как это назвать. Может быть, это и была совесть — то, что я считал давно выжженным во мне рунами. А может быть — что-то еще, чему я пока не находил имени и не хотел искать.

Князь Псковский оказался прав. Эта мысль пришла ко мне не сейчас, у догорающего костра, — она поселилась во мне давно и с тех пор тихо не оставляла меня ни на мгновение. Человек, убивший мою семью в Изборске и усыновивший меня, чтобы сделать пешкой в собственной игре, человек, которого я ненавидел всей выжженной дотла мальчишеской душой и поклялся однажды уничтожить, этот человек видел меня насквозь еще тогда, когда я сам себя не знал.

Я стал таким же, как он. Вот в чем горькая, удушающая суть. Я пытался избежать этого всеми силами — клялся себе, что не предам, не солгу, не пролью невинной крови, что найду свой, чистый путь к цели и пройду его, не запачкав рук.

И вот я стою у костра, в котором по моему замыслу сгорают двенадцать Родов и целая Императорская семья, держу за руку осиротевшую по моей же воле девочку и произношу красивую ложь, искренне глядя в камеру — точно так же, как когда-то это делал он.

Я превратился в князя Псковского. В холодного, расчетливого, улыбчивого убийцу, который приносит чужие жизни на алтарь власти и называет это служением Империи. На вершине власти оказался не юный идеалист Олег Изборский, а старый, знакомый до тошноты Псковский — только моложе.

Я посмотрел в черное, расцвеченное алыми искрами небо. Высоко над ними, в чернильной черни космоса был виден Млечный Путь. В самом его конце, в чертогах Единого пировали мои родственники — отец, мать, сестренка и двое братьев. Я отомстил за вас. Пости отомстил. Остались лишь старики из Имперского Совета, которые одобрили ваше убийство.

Остался только Имперский Совет. Двенадцать стариков, без чьего молчаливого согласия не уничтожили бы ни одного Рода за последние полвека. Формально — последние из виновных. Те, кто наблюдал за гибелью моей семьи так же равнодушно, как наблюдает садовник за тем, как подрезают засохшую ветку. По всем законам кровной вражды, по всем неписаным правилам, вбитым в меня с младенчества, они должны были отправиться в костер следом за остальными. Обет требовал этого. Память моих мертвых требовала этого.

Но кому станет легче от смерти стариков, которые настолько мудры, что твердо защищают интересы Империи, презрев личные выгоды? Вот в чем загвоздка, вот где обет дает трещину. Они не жаждут власти для себя — они слишком стары, чтобы чего-то желать лично. Они держат Империю на своих плечах не из честолюбия, а потому, что держать ее больше некому. Члены Совета отправили мою семью в погребальный костер не из злобы и не из выгоды, а потому, что так требовал расклад политических сил. Убить их — значит отомстить не злодеям, а самой логике нашего гибнущего мира.

И все же я уничтожу стариков, когда стану достаточно силен, чтобы взять их нелегкую ношу на себя. Не во имя мести — месть к тому дню выгорит во мне дотла, как выгорает сейчас этот костер, а потому, что они стоят между мной и тем, что я задумал. Это, пожалуй, и есть самое страшное из всего, что я сегодня открыл в себе, глядя на море людских голов, раскинувшееся передо мной.

Я переступлю через последний долг крови не ради вас, мои дорогие мертвецы, а ради собственных, холодных, далеко идущих расчетов. Обет мести я довершу руками человека, для которого месть уже ничего не значит. Простите меня за это. И ждите — я присоединюсь к вам, но пронесусь в колеснице Единого по этому серебряному руслу очень нескоро, потому что у меня здесь, внизу, осталось еще слишком много несделанного.

Игры Ариев не заканчиваются никогда. Для меня они только начались, а все, что случилось до этого, было лишь кровавой, рвущей душу и перемалывающей сознание репетицией. Цель тоже никогда не меняется: я должен стать победителем — одержать верх над всеми. И я им стану, чего бы мне это ни стоило.

К О Н Е Ц

* * *

Дорогие читатели!

Благодарю за то, что все это время вы были со мной и моими героями!

Благодарю за поддержку, потому что без нее эта история не увидела бы свет, а написать ее очень хотелось!

Благодарю и представляю первую книгу новой серии — добро пожаловать в мир Архонтов!

* * *

ЦИКЛ «ПОСЛЕДНИЙ АРХОНТ»

Какой юный Арх не мечтает стать Архонтом?

Мечты — мечтами, но далеко не каждый Арх способен победить Стража в бою, получить от него Дар и остаться в живых. Раскрыть тайны Древних, стать Архонтом и разрушить Обелиск — вишенка на торте для особо упорных мечтателей, таких как я.

Я мечтал и готовился к этому все семнадцать зим своей жизни, но в день Инициации мой клан был уничтожен, а я перешёл на положение раба…

https://author.today/reader/599611/5724383