Приемный зал Новгородского Кремля поражал воображение. Он был огромен и спланирован так, чтобы любой вошедший осознал свое ничтожество в сравнении с теми, кому он принадлежал.

Высокий потолок уходил ввысь на добрый десяток метров и опирались на ряды массивных колонн из темно-зеленого малахита, добытого, должно быть, еще при первых Императорах. Колонны были увенчаны золочеными капителями в виде распахнутых лебединых крыльев — родового герба Новгородских.

Между колоннами были натянуты полотнища с гербами Апостольных Родов, расшитые золотом по черному бархату, а в простенках висели старинные двуручные мечи и шестоперы — оружие, которое когда-то держали в руках основатели Империи и от которого до сих пор едва уловимо тянуло древней рунной силой.

Пол был выложен полированными плитами белого и черного мрамора, который в центре зала складывался в сложный узор — двенадцатилепестковую розу, символизирующую единство Империи.

По периметру зала через равные промежутки были установлены огромные напольные шандалы из кованой бронзы — каждый высотой в человеческий рост. На каждом горело по двенадцать свечей толщиной с детскую руку. Хрустальные свечные люстры, свисающие с потолка на длинных позолоченных цепях, были зажжены на всю мощь и их льющийся сверху свет мешался с теплым сиянием шандалов.

Свечи были не электрическими, а настоящими — восковыми. Их живое, колеблющееся пламя бросало на лица гостей оранжевые блики, и золотое шитье гербов мерцало словно руны на запястьях гостей.

Это была традиция предков: на торжествах огонь должен быть живой и теплый, а не холодный и мертвый, как на похоронах. Я мысленно усмехнулся горькой иронии этой традиции — нынешнее торжество прекрасно вписалось бы как раз в похоронную обстановку, где не хватало только жара вздымающегося к небу пламени и смолистого запаха горящих сосновых дров.

Пиршественный стол располагался не вдоль колонн, как в Пскове, а посередине зала и был сложен огромной буквой «П», огораживая своими сторонами пустое пространство, в котором по замыслу устроителей надлежало танцевать. Длинные стороны буквы тянулись от противоположной двери почти до самого входа, а короткая перекладина — главный стол для молодых и ближайших родичей — была установлена на возвышении в три ступени, под балдахином из лазоревой парчи, расшитой золотыми лебедями.

В дальнем углу, на низкой галерее, разместились музыканты — два десятка человек с гуслями, домрами, рожками, бубнами и невиданным мной никогда в жизни огромным струнным инструментом, на котором играли смычком и который издавал низкий, утробный гул, отдающийся где-то под ребрами.

Между перерывами в звучании музыки слышен был сдержанный шепот, легкий звон хрусталя и шорох тяжелых тканей. В воздухе плыли тяжелые ароматы горящего воска, цветочных гирлянд, женских духов и чистого запаха только что разрезанных Павловских лимонов, которыми были украшены холодные блюда.

В зале собрались все главы Апостольных Родов с супругами — все двенадцать, без единого исключения. И все они, как один, прибыли в Великий Новгород без первых наследников. Опытные интриганы подстраховались и оставили детей в родовых гнездах — за крепостными стенами, под охраной верных дружин и за сотни километров от опасности, грозящей из столицы Империи.

Новгородские позволили им это сделать, потому что наследников убивать не собирались — преемственность власти сохранялась исстари, что бы ни происходило в отношениях между высшими рунниками.

Я обвел взглядом апостольников, и мое сердце сжалось от противоречивого чувства. С одной стороны — я понимал, что они присутствуют здесь не из любви ко мне, с другой стороны — формально они были моими гостями. Сегодня ночью их жизнь оборвется, и я не отмоюсь от этого позора никогда. Если выживу, конечно.

От этой мысли мой живот скрутила холодная, тошнотворная судорога. Я опустил взгляд в тарелку, перед которой стояла, и заставил себя вдохнуть глубоко и медленно — раз, другой, третий. Никто не должен был заметить моего смятения.

— Молодец, держишься, — едва слышно прошептал Император, наклонившийся ко мне, чтобы собственноручно налить морса. — Не вздумай раскиснуть, зятек — с такой-то невестой!

Я кивнул, расправил плечи, поднял голову и заставил себя улыбнуться — той сдержанной, чуть отстраненной улыбкой, какая полагается жениху на торжестве такого ранга.

Мы с Веданой восседали во главе свадебного стола, на возвышении, под лазоревым балдахином. По левую руку от Веданы расположился ее отец, Император Юрий Новгородский, рядом с ним — Императрица, высокая, статная женщина с уложенными в высокую корону пепельными волосами и таким серым лицом. По правую руку от меня сидела сестра Императора, княгиня Анна Новгородская, в платье цвета морской волны, с глубоким, на грани приличия декольте и тяжелым ожерельем из изумрудов на шее.

Сестра Императора почти не изменилась с тех пор, как вытащила меня с того света в лазарете во время Игр. Те же иссиня-черные волосы, заплетенные в сложную косу и уложенные короной вокруг головы. Те же изумрудные глаза с золотыми искорками. Те же тонкие, удивительно длинные пальцы с идеальным маникюром — пальцы, прикосновение которых я не забуду до самого погребального костра.

Впрочем, мне было не до мыслей о женщинах. После договоренностей, достигнутых на Имперском Совете, я спал не больше двух-трех часов в сутки, и то урывками, проваливаясь в неровный, рваный сон, в котором кружили в карусели окровавленные золотые клинки, истошные крики, разверстые рты и обугленные стены.

Старики Имперского Совета оказались более понятливыми и практичными, чем я ожидал. У них тоже имелась подробная информация о планах Императора — о тех самых планах, которые грозили в ближайшие месяцы погрузить страну в кровавый хаос.

Впрочем, наши с ними планы были не лучше планов самодержца. Мы тоже намеревались пролить кровь, мы тоже намеревались переломить шею древнего, столетиями выстроенного государственного порядка — и пусть мы шли на это во имя спасения Империи, а не во имя сохранения власти, кровь от этого не становилась менее красной.

Предсвадебная суета осталась позади, она прошла словно в густом, вязком тумане. Сменялись портные с булавками во рту, церемониймейстеры с раскрытыми кожаными папками, горничные, клирики в черных рясах, посланцы от Императрицы, привозившие то ткани на просмотр, то украшения на выбор, то списки гостей на ознакомление.

Я кивал, подписывал, надевал, снимал, поворачивался, повторял заученные речи и заученные движения. И каждое мгновение этого спектакля я ожидал, что меня схватят за плечи, скрутят руки за спиной, закуют в зачарованные кандалы, не дающие активировать руны, и поволокут в подземелье, где будут пытать — мучительно и долго.

Ведана чувствовала себя немногим лучше моего. Мы практически не общались и избегали друг друга, если не считать репетиций и совместных фотосессий, проведенных заранее. Я не испытывал по отношению к этой безусловно красивой девочке ничего, кроме жалости. Ведана была совсем молода, но ей предстояло стать не любимой и любящей женой, а пешкой в чудовищной игре, в которой ее жизнь и ее судьба не значили ровным счетом ничего.

Впрочем, не меньшую жалость я испытывал к самому себе. Меня бросало в дрожь при одной только мысли о том, что мне придется делить ложе с младшей сестрой моей бывшей жены, так на нее похожей.

У меня был приступ дежавю — так, кажется, называли это состояние жители одного из европейских государств, которое поглотили Твари в позапрошлом столетии. Я вспоминал нашу с Веславой свадьбу в Пскове, и по спине у меня бежали мурашки. Все было похоже до дрожи в руках — и торжественное убранство зала, и парадные мундиры гостей, и заунывное, почти заупокойное пение хора клириков из соседнего зала, и сама хореография действа, выверенная веками. Вот только закончиться все должно было иначе — кровавой резней, которая разразится внизу, в этом самом зале.

На самом деле мое будущее было не предопределено, потому что сейчас, в момент, когда Император встал, чтобы произнести тост, его не мог предсказать никто. Через несколько часов — в зависимости от того, как пойдет пир — этот зал, эти колонны из черного малахита, эти стены, обвешанные старыми мечами, увидят то, чего не видели последние триста лет. Я знал, что не должен был думать об этом сейчас. Но думал беспрестанно.

Юрий Новгородский поднялся со своего кресла. Зал затих мгновенно — затих еще прежде, чем церемониймейстер успел поднять колотушку, чтобы ударить в гонг. Уши гостей, привыкших ловить малейшее изменение в дыхании самодержца, уловили момент его движения раньше, чем глаза.

Он поднял золотой кубок, инкрустированный гранеными рубинами, обвел взглядом притихший зал — и под этим взглядом, тяжелым, спокойным и совершенно нечитаемым, гости опустили головы один за другим, как опускаются стебли травы под порывом сильного ветра.

— Други и недруги, родичи и соратники, союзники и соперники! — начал Император, и его низкий, властный голос разнесся под высокими сводами свободно, без всякого усиления. — Сегодня я выдаю замуж свою любимую дочь — Ведану Юрьевну Новгородскую — за Апостольного князя Олега Игоревича Псковского. Сегодня два древних Рода — Новгородский и Псковский — соединяются в священном союзе, скрепленном волей Единого, кровью предков и долгом перед Империей!

Он сделал паузу. По залу прокатился тихий шепот — почти беззвучный, как шорох листвы, но все же отчетливо различимый. Император поднял ладонь, и шепот мгновенно стих.

— Я мог бы сейчас, как мой покойный брат когда-то, говорить о любви, — продолжил он, и в голосе его прозвучала горькая, едва уловимая ирония. — Мог бы желать молодым простого счастья и радости. Но мы с вами не безруни, чтобы себя обманывать. Мы — арии, и счастье у нас особое: счастье долга, исполненного до последней буквы. Счастье крепкой руки на мече и крепкой руки на плече родича. Счастье большой семьи и многочисленного потомства, способного защитить нашу землю от Тварей и от смуты.

Юрий Новгородский снова обвел зал глазами. Самодержец сегодня словно бы намеренно приглушил давление своей ауры, и от этого она стала только страшнее: подобно тому, как зачехленный клинок выглядит опаснее обнаженного, потому что взгляд воображает под чехлом нечто более грозное, чем есть на деле.

— Я желаю молодым согласия в делах и единомыслия в помыслах! — продолжил Император. — Желаю крепкого здравия и непрекращающейся силы, чтобы хватало ее и на бои с Тварями, и на зачатие детей. Желаю, чтобы дом ваш был полон детского смеха и детского плача, потому что нет лучшего звука для арийского уха, чем плач его первенца. Желаю верности и преданности — друг другу, нашему Роду и нашей Империи. И отдельно желаю тебе, Олег, — он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза, — беречь жену пуще ока своего. Беречь ее от любых угроз, от любых наговоров, от любых опасностей. Ведана — последняя драгоценность нашей семьи. Не дай ей повторить судьбу старшей сестры.

Тонкая улыбка тронула губы самодержца — та самая улыбка, какой он улыбался мне на майской набережной Волхова, когда говорил «Я верил в тебя с первого дня Игр» и не понимал, что эта фраза, как треснутое стекло, выдала все, что должно было оставаться скрытым.

— За молодых! — провозгласил Император, поднимая кубок выше. — За Апостольные Рода Новгородских и Псковских! За их детей, которые продлит нашу Империю в веках!

— За молодых! — нестройно подхватили Апостольные князья и княгини, поднимаясь с мест. — За детей!

Я тоже поднялся, поднял свой бокал и поклонился самодержцу — низко, как полагалось зятю при тосте тестя. Краем глаза я увидел, что бокал чуть дрожит в тонких пальцах Веданы, и что капля красного морса скользит по хрустальной ножке, словно капля крови.

— Горько! — закричал кто-то из дальнего конца зала, и этот возглас, поначалу одинокий, мгновенно подхватили со всех сторон. — Горько! Горько! Горько!

Земля ушла у меня из-под ног. Не образно — буквально: на мгновение мне показалось, что мраморный пол под помостом качнулся, и я едва не схватился за край стола, чтобы не упасть. Мы с Веданой встали и уставились друг на друга, как два приговоренных, оказавшихся на одном эшафоте. Ее губы и ресницы мелко дрожали. Глаза, в которых еще час назад читалось одно только усталое равнодушие, теперь были широко раскрыты и полны откровенного, ничем не прикрытого страха.

Я обнял ее со всей нежностью, на которую был способен после трех суток беспрерывного напряжения. Осторожно прижал к себе и поцеловал. Поцеловал целомудренно, как старший брат целует младшую сестру в день ее именин: коснулся ее дрожащих губ своими, не размыкая их и не пытаясь форсировать поцелуй. Гости заголосили счет, но я не слышал чисел. Я слышал только собственное сердце, гулко колотящее по ребрам.

А затем я прильнул к самому ее уху и прошептал — так тихо, чтобы услышала только она:

— Не бойся, девочка. Я никогда не причиню тебе зла. Ни в чем. Ничем. Запомни это, что бы ни случилось дальше.

Она вздрогнула. Я не видел ее лица — но почувствовал, как она замерла на одно мгновение, и как затем плечи ее под моей рукой едва заметно расслабились. Кивнула — тоже еле уловимо, одним коротким движением. Когда мы разомкнули объятия, я заглянул в ее глаза и увидел в них то, чего там не было еще минуту назад — удивление и слабую, неуверенную, но все же различимую благодарность.

— Девятнадцать! Двадцать! — закончили считать в зале и взорвались аплодисментами.

Мы сели на свои места. Я выдохнул сквозь стиснутые зубы — медленно, считая до пяти, чтобы никто не заметил. И в эту самую секунду Анна Новгородская положила ладонь мне на бедро под столом, крепко сжала пальцы и наклонилась к нам с Веданой.

Ее горячая ладонь жгла мою кожу даже через два слоя ткани мундира. Прикосновение это было не случайным, не вежливо-родственным, не наставническим. Оно было точно таким же, как тогда, в лазарете на Играх, под предлогом проверки седалищного нерва — отрепетированным, выверенным, абсолютно уверенным в себе. И я в очередной раз убедился, что княгиня Анна никогда не делает того, чего не хочет, и никогда не отказывается от того, чего хочет.

— Я изначально советовала брату выдать за тебя Ведану, а не за Веславу, — игриво произнесла она, и провела рукой по моему бедру к паху. — Веслава, светлая ей память, была слишком похожа на отца — холодна и расчетлива до самых костей. А Ведана — другая. Ведана умеет любить. И тебя любить будет, если ты захочешь. А ты, как мне доподлинно известно, можешь, в чем я в свое время убедилась лично, и не только можешь, а обязан оставить многочисленных потомков!

Новгородская многозначительно опустила взгляд на мой пах, и я покраснел так густо, что почувствовал, как пунцовеют даже мочки ушей и горят выступы скул под щеками. Это было не возбуждение и даже не настоящее смущение — это была чисто физическая реакция организма, какой бывает у мальчишки, которого взрослая женщина впервые в жизни поставила в неловкое положение и который не знает, как из него выбраться, потому что вырваться нельзя — не положено по этикету. Хотел было отстраниться, чтобы ее ладонь соскользнула с моего бедра, но княгиня держала меня железной хваткой целительницы, привычной кромсать живую плоть на операционном столе и удерживать на нем дергающихся раненых.

— Любите друг друга, дети мои, любите много и часто! — добавила она и посмотрела в глаза Ведане, которая сразу опустила взгляд долу и стала разглядывать вышитый золотом узор на скатерти. — Молодая кровь требует своего, а Империя — наследников!

Княгиня сжала мне бедро еще раз — крепко, до боли, и наконец убрала руку. Ведана сидела рядом, не поднимая глаз. Ее щеки сделались такого густого красного цвета, что перебили румяна.

Второй тост по традиции должен был произнести отец жениха, но обоих моих отцов — биологического Игоря Псковского и номинального Игоря Изборского не было в живых. Моя бабка, чинно восседающая за общим столом среди прочих Апостольных князей и княгинь, не пожелала демонстрировать родственные связи.

Вечно молодая старуха была вынуждена приехать на эту свадьбу, потому что отказ был бы равносилен открытому объявлению вражды, но никаких иных обязательств от нее не требовалось, и она не собиралась их брать на себя добровольно. Я мысленно поблагодарил ее за это. Меньше всего мне хотелось бы слышать поздравительный тост от княгини Тверской.

Слово взял брат Императора — легендарный, жестокий, безжалостный князь Олег Новгородский. На своей предыдущей свадьбе я получил от него в подарок дорогой меч. Он считал меня достойным арием и видел во мне мужа, обязанного защитить семью. И сейчас, поднимая кубок, князь Олег смотрел не на меня — он смотрел на Апостольных князей, рассевшихся вдоль длинных сторон стола.

— Брат произнес хороший тост, — сказал он низким раскатистым голосом. — Хороший и правильный. Я добавлю к нему всего несколько слов, потому что хочу, чтобы все, кто сегодня сидит за этим столом, поняли меня правильно. С первого раза. И мне пришлось бы повторять эти слова с мечом в руках.

Он сделал паузу. Зал затих. Затих настолько, что стало слышно, как потрескиваю многочисленные свечи.

— Олег Псковский и Ведана Юрьевна — моя семья, — медленно произнес князь Новгородский. — Племянница — моя кровь по сестре. Зять — мой кровный брат по обряду, которого я не объявлял прежде, но который я объявляю сейчас, перед всеми вами, во всеуслышание: я объявляю Олега Игоревича Псковского своим кровным братом по оружию, и любой удар, направленный против него, я приму как удар, направленный против меня!

Я невольно поднял на Олега Новгородского глаза. Он не предупредил меня о том, что сделает это. Не предупредил даже Императора, я был в этом уверен, потому что тот нахмурился. Это было неожиданным и лишним, учитывая то, что братья планировали убить всех гостей уже этой ночью.

— Желать я вам ничего не буду, — продолжил князь, повышая голос. — Не буду, потому что желать вам уже нечего: Единый и так дал вам все. Молодость, здоровье, руны, силу, красоту, древнюю арийскую кровь, благословение Императора и мое благорасположение в придачу. Просто живите долго и плодите многих детей! За молодых!

— За молодых! — выдохнул зал, и в этом ответном выдохе было сейчас куда больше единодушия, чем после тоста Императора, потому что страх объединяет людей сильнее долга.

— Горько! — вырвалось у кого-то.

Мы с Веданой снова поднялись с кресел. Снова обнялись. Снова поцеловались — на этот раз чуть дольше, потому что ее губы уже не дрожали, а легли на мои мягко и доверчиво. Гости затеяли счет, но я снова не обращал на него внимания.

— … двадцать восемь! Двадцать девять! Тридцать! — донеслось до меня, когда мы разомкнули объятия. Зал взорвался аплодисментами и громкими, протяжными выкриками — теми самыми, какими арии благословляют молодых на брачное ложе и многочисленное потомство.

Потянулись бесконечные поздравления и крики «Горько!». Речи, подарки и стихи. Потом снова подарки. Снова речи. Снова стихи. Снова поцелуи. Я начал терять счет всему, что происходит вокруг меня, потому что мозг отказывался удерживать в памяти лица, имена и услышанные фразы — слишком силен был тот огонь напряжения, который выжигал во мне способность к нормальному восприятию действительности.

Ведана за эти час-полтора окончательно успокоилась. Она уже не дрожала и не пыталась прятать руки в складках платья. С каждым новым «Горько!» она обнимала меня за шею все крепче, все увереннее, прижималась ко мне все теснее. Ее щеки рдели от румянца все ярче, а в широко раскрытых глазах появилось то особенное выражение, какое появляется у молоденьких девушек в первые часы пьянящего открытия собственной женственности.

Я упорно держал язык за зубами в прямом и в переносном смысле этого слова. Мне не хотелось будить в ней чувств, которые завтра я не смогу вернуть сторицей. И поэтому я просто целовал — мягко, бережно и осторожно, сдерживая естественные позывы плоти.

Апостольные князья и княжны на этой свадьбе вели себя гораздо более сдержанно, чем на свадьбе с Веславой. Периодически я всматривался в их лица, и мое сердце сжималось от странного чувства. Оно было сродни странному, болезненному любопытству по отношению к людям, которых я вижу в последний раз. У меня же шансы переждать эту ночь были. Примерно пятьдесят на пятьдесят — или переживу, или нет.

Гости отпустили нас с Веданой в специально приготовленные покои уже за полночь. К этому моменту я был совершенно истощен — и физически, и морально.

— Возьми меня на руки, — едва слышно шепнула Ведана, склонившись к моему уху.

Я улыбнулся ей — не вынужденной протокольной улыбкой, а уже совершенно человеческой и нежной, поднял девушку на руки легко, как пушинку, и пошел к двери через строй гостей, осыпавших нас лепестками роз.

Кроваво-красные лепестки липли к волосам, мягко скользили по моим щекам и забивались за воротник мундира, Гости выкрикивали пожелания, благословения и остроты, но я уже не различал ни одного слова. Слышал только общий ровный гул, и под этот гул я нес мою жену прочь из Приемного Зала, где через несколько минут начнется то, чего я не должен был видеть лично, и в чем не должен был участвовать.

Через несколько минут я вошел в специально приготовленную для нас спальню и опустил Ведану на кровать. Кровать эта в длину и в ширину была в полтора раза больше обычной. Над ней нависал балдахин из бледно-голубого шелка, расшитого серебряными звездами и тонким, едва различимым узором из переплетенных лебединых шей. Постель была застелена белоснежным льняным бельем, поверх которого лежали несколько горок шелковых подушек разного размера. На прикроватных столиках стояли свечи в тяжелых серебряных подсвечниках, графины с медовухой, и серебряное блюдо с виноградом и медовыми сотами — традиционное угощение для первой брачной ночи.

Меня буквально трясло от адреналина, толчками поступавшего в кровь и расходившегося по всему телу горячими, болезненно-пульсирующими волнами. И виной тому была не хорошенькая девочка на брачном ложе, чьи раскрасневшиеся щеки и опущенные ресницы могли бы свести с ума любого. Виной было знание о том, что происходило в Приемном Зале Кремлевского Дворца.

В дверь негромко постучали. Ведана вздрогнула, широко раскрыла глаза и вопросительно посмотрела на меня.

— Кто это? — прошептала она.

— Сейчас узнаем, — ответил я, поднялся с края кровати и пошел к двери на ватных, чужих ногах.

Руны на моем запястье начали наливаться золотом. Это была не сознательная попытка, а чисто рефлекторная реакция организма, реагирующего на угрозу прежде, чем я успевал отдать команду.

Я открыл тяжелую створку. На пороге стоял князь Волховский.

Он был все в том же черном мундире, расшитом серебром, в каком сидел сегодня на торжестве в дальнем конце левой стороны буквы «П». Только сейчас, во полутемном коридоре, без яркого света восковых свечей, он показался мне куда более старым и куда более усталым, чем при свете свечей в зале.

— Я закрою дверь на засов и покараулю здесь, — едва слышно прошептал Волховский и лукаво подмигнул. — Обещаю, что подслушивать не буду. У меня, знаешь ли, к старости тугоухость развилась, так что не стесняйтесь и не сдерживайтесь!

— Вы здесь, чтобы никто не вошел к нам, если что-то пойдет не так? — тихо спросил я, заглядывая ему в глаза.

— Нет, мальчик мой, — старик усмехнулся, и в его льдистых, выцветших глазах появилась ехидная насмешка. — Я здесь для того, чтобы ты не вышел отсюда и не натворил глупостей, демонстрируя молодецкую удаль! Твое дело — оставаться здесь до утра. И исполнить, помимо всего прочего, свое первейшее супружеское обязательство, без которого, согласно древним традициям, свадьба не считается завершенной!

Он подмигнул мне еще раз, протянул свою сухую, костлявую руку: взялся за дверную ручку и захлопнул дверь перед моим носом. Я стоял перед дверью одно долгое мгновение, прижавшись к ней лбом. Холодное полированное дерево остужало пылающую кожу. Я слушал собственное дыхание и удары сердца, пытался свести воедино все, что произошло за последние несколько часов, и не мог.

Внизу, за моей спиной, шла та самая красная свадьба, о которой я знал и которую не должен был видеть. Передо мной, в спальне, лежала на огромной кровати моя жена — испуганная, любопытная, нежная, неумелая, шестнадцатилетняя. И где-то между этими двумя реальностями находился я сам — двусмысленный, бесконечно уставший, не понимающий, кем именно я сейчас являюсь и какой из этих двух реальностей я должен соответствовать.

Я прошестовал в спальню на ватных ногах и снова опустился на край кровати рядом с Веданой. Она сидела, облокотившись на высокое резное изголовье, прижав колени к груди и обхватив их руками. Ее белое свадебное платье сбилось чуть в сторону, обнажив изящные ножки.

Лицо ее было серьезным, сосредоточенным, и красные следы недавнего румянца еще не успели сойти со щек. В широко раскрытых серых глазах отражалось пламя свечей и читалась совершенно недетская решимость.

— Олег, я хотя бы немного тебе нравлюсь? — спросила она вдруг, и бросила на меня полный надежды взгляд. — Скажи мне правду, прошу! Хоть немного, хоть самую малость, хоть капельку?

Я оторопел и несколько секунд смотрел на нее молча, не находя слов. Пойми этих девчонок! Еще утром она сторонилась меня, избегая даже случайных прикосновений, еще в обед во время фотосессии в коридоре отстранялась, когда я случайно касался щекой ее щеки, а сейчас…. Она спрашивала, нравится ли мне, и в ее глазах было столько неприкрытой надежды, что любой нормальный мужчина растерялся бы.

— Очень, — уверенно сказал я, улыбнулся и взял ее за руку.

— Поцелуй меня, — тихо попросила она. — Поцелуй по-настоящему, а не так, как там — при гостях…

Я буквально впал в ступор, потому что к такому повороту был не готов совершенно. С одной стороны, я не мог оттолкнуть эту красивую девчонку, не мог обидеть ее отказом в самый важный день ее жизни — день, который она, как любая шестнадцатилетняя, представляла себе совершенно иначе, чем оно сложилось на деле. С другой стороны — все мои мысли были о жестокой резне, которая наверняка уже началась в Приемном Зале в эту самую секунду, и я был не готов заниматься в это время любовью.

Я наклонился к Ведане, обнял ее за шею и нежно поцеловал. Поцеловал по-настоящему, со всей страстью, пусть и сыгранной, на которую был способен. И она мне ответила. Ответила так, как может ответить только шестнадцатилетняя девочка, никогда еще никем не целованная по-настоящему: робко, неумело, доверчиво, со всей готовностью научиться сейчас же, немедленно, до конца этого мгновения. Ее рука легла мне на затылок, тонкие пальцы зарылись в волосы, и притянули меня ближе.