Дворище Ярослава лежало на правом берегу Волхова, прямо напротив Кремля, и было отделено от него широкой темной полосой реки, в которой дрожали отблески лунного света. С высоты птичьего полета это место выглядело как огромная каменная подкова, обращенная к воде раскрытым концом — древний торговый посад, ставший за тысячу лет своего существования живым воплощением русской истории.

Когда-то здесь, на этом самом месте, кипела торговля Великого Новгорода. Здесь высаживались с ладей купцы из Любека, Ганзы, Готланда, Венеции и даже Константинополя. Здесь, на вечевой площади, новгородцы избирали посадников и тысяцких, кричали в небо и в Волхов свое «Любо!» или «Не любо!», и под этот крик решались судьбы Руси.

После того как Олег Мудрый — мой далекий и легендарный тезка — объединил арийские роды и встал во главе первой Империи, Дворище постепенно утратило свое торговое значение, но обрело новое — куда более важное. В комплексе древних храмах, рассыпанных по правобережному посаду, разместились государственные органы власти, в том числе Имперский Совет, куда я был приглашен благодаря содействию князя Волховского.

Стояла глубокая ночь, мне удалось улизнуть через окно от собственных охранников и соглядатаев в одном лице, применив ту же тактику, что когда-то в Пскове. Всего несколько скачков перенесли меня к воротам Кремля, который я покинул без проблем — видимо, приказа задерживать меня у гвардейцев не было.

Князю обязательно доложат о моем уходе, но после встречи с членами Имперского Совета я планировал провести вечер в каком-нибудь питейном заведении, где меня с сознанием выполненного долга отыщут телохранители. Прикрытие было простым и надежным, я уже давно понял, что сложные планы рушатся часто, а простые — почти никогда.

Массивная дубовая дверь отворилась почти мгновенно. На пороге стоял безмолвный служитель в простой темно-серой рясе, подпоясанной грубой веревкой, и в простых же кожаных сандалиях на босу ногу. Лица его я разглядеть не смог — оно пряталось в густой тени глубокого капюшона. Служитель молча отступил в сторону, пропуская меня внутрь, и так же молча запер за моей спиной дверь на тяжелый кованый засов.

Служитель повел меня по узкому каменному коридору. Меч в простых черных ножнах висел у бедра, и я ощущал его привычную тяжесть как успокаивающее напоминание о том, что я не безоружен. Я улыбнулся. В окружении двенадцати членов Имперского Совета, мой клинок будет иметь не больше веса, чем зубочистка, зажатая в кулачке младенца.

В конце коридора нас ждала еще одна дверь — пониже первой, но такая же массивная и так же изукрашенная кованой вязью. Служитель тронул ее ладонью, и она бесшумно отворилась внутрь, открыв предо мной зал, в котором мне предстояло провести следующие несколько часов своей жизни, и, возможно, последние.

Зал был просторным, а потолок — высоким. С темных дубовых балок потолка, потемневших от копоти и времени до благородной угольной черноты, спускались цепи и поддерживали кованые круглые светильники, каждый из которых нес на себе по двенадцать масляных ламп — по числу членов Совета. Лампы наполняли зал теплым, чуть желтоватым светом, и этот свет был совсем не похож на тот резкий и ровный, который дают электрические лампы.

Посередине зала стоял огромный круглый стол из черного, потемневшего от времени дуба. Стол был разделен на двенадцать одинаковых секторов — каждый с небольшой серебряной лампой, свет которой падал на столешницу, но не слепил сидящих за столом людей.

С внешней стороны круга, прямо напротив того места, где в древности, видимо, восседал Олег Мудрый, стояли три гостевых кресла — добротных, тяжелых, с высокими спинками, обтянутыми черной кожей. Сиденья кресел были слишком узкими, спинки — слишком прямыми, а подлокотники — расположены так, что человек средней комплекции должен был сидеть с идеально прямой спиной. Я не сомневался, что так было испокон веков — Имперский Совет умел работать со своими гостями, и эта работа начиналась задолго до того, как звучало первое слово.

Старцы сидели за столом и взирали на меня, не говоря ни слова. Все двенадцать были в одинаковых черных мундирах, расшитых серебром по воротникам и обшлагам — таких же, в каком я привык видеть Волховского. Серебряное шитье на мундирах было различным по узору — у каждого свое, отражающее принадлежность к одному из двенадцати Родов, но издалека эти отличия терялись, и старики казались похожими, как братья. Высокие, сухие и поджарые, несмотря на возраст, с одинаковыми, аккуратно расчесанными белыми бородами — они казались братьями.

— Добрый вечер, уважаемые члены Имперского Совета, — сказал я и склонил голову, как это было предусмотрено этикетом.

— Имперский Совет приветствует вас, Апостольный князь Олег Псковский, — ответил за всех Велимир Тонский после короткой паузы и указал рукой на три кресла. — Присаживайтесь, мы готовы вас выслушать!

Я занял предложенное мне неудобное кресло и оглядел стариков. Мне было неуютно и некомфортно. Не только потому, что на виски давила объединенная мощь сильнейших рунников Империи. Глядя на убеленных сединами старцев, я чувствовал себя мальчишкой, выскочкой, недостойным их внимания.

Председательствовал в Совете Велимир Тонский, тот самый, который прилетал в Псков вместе с князем Псковским — он сидел во главе стола, напротив меня. Старик равнодушно оглядел круглый стол, за которым тихо переговаривались старые князья, а затем взгляд его ярко-зеленых глаз пригвоздил меня к неудобному креслу.

— Уважаемые члены Совета, — тихо обратился он к присутствующим. — Смею вам напомнить, что время дорого, а у нас с вами очень много дел. Мне хотелось бы выслушать княжича, простите, князя Псковского как можно скорее. Наверняка, у него есть собеседники привлекательнее, чем общество седобородых стариков.

Старый интриган одной фразой высказал отношение ко мне и ко всему, что я собрался вещать почтенным старцам. «Дерьмо это все — дерьмо, не стоящее выеденного яйца!», — сказал он в переводе с дипломатического языка на человеческий.

Я выпрямил спину еще сильнее, расправил плечи и положил ладони на подлокотники кресла. Главное — не поддаваться. Главное — не показать, что эта почти отеческая снисходительность царапает меня по живому. Главное — помнить, для чего я сюда пришел, и не покидать этот, пока не выложу все, что собирался и добьюсь нужного мне результата.

— Уважаемые члены Имперского Совета, — начал я, и собственный голос показался мне непривычно тонким и звонким в этом огромном зале с каменными стенами. — Благодарю вас за то, что вы согласились принять меня в столь поздний час. Я не злоупотреблю вашим временем и постараюсь изложить свои мысли как можно короче.

Я выждал секунду. Никто не отозвался, никто не кивнул, никто даже не моргнул — двенадцать пар внимательных глаз смотрели на меня молча, и эта тишина давила сильнее любого окрика. Скептическое выражение лица Волховского ничем не отличалось от прочих, но это лишь подстегнуло меня.

— Я пришел к вам с предложением давно назревших реформ, — сказал я твердо, отбросив все обходные маневры. — Реформ, без которых, по моему глубокому убеждению, Российская Империя не переживет ближайших двадцати лет.

В зале как будто слегка похолодало — я почувствовал это кожей спины.

— Я подготовил перечень, — продолжил я, доставая из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги и кладя его перед собой на стол.

Лист был чистым. Я положил его туда не для чтения, а для опоры — чтобы было куда смотреть в те моменты, когда выдержать совокупный взгляд двенадцати высших рунников станет невозможно. Все, что я собирался сказать, я знал наизусть. Несколько раз я обсуждал это с Волховским, десятки раз — с Алексеем, еще больше раз — с самим собой, и в последнюю неделю прокручивал каждую формулировку в голове перед сном, как монах перебирает четки.

Я сделал глубокий вдох и шагнул в пропасть.

— Пункт первый, — четко произнес я, чувствуя, как пересохло во рту. — Изменение государственного устройства Империи. Я предлагаю отказаться от наследственной монархии в ее нынешнем виде, и заменить ее системой поочередного правления двенадцати Апостольных Родов. Каждый из Родов по очереди занимает Имперский престол на один год, после чего передает власть следующему Роду в соответствии с заранее установленным порядком. По завершении полного цикла из двенадцати лет цикл начинается заново.

В зале стало совсем тихо. Показное пренебрежение стариков сменилось вниманием, и теперь они слушали меня по-настоящему — каждый из двенадцати, без единого исключения.

— При такой системе, — продолжил я, — ни один Род не получает несоразмерного преимущества, ни один Род не может закрепиться у власти навечно, ни один Род не имеет повода для войны против других Родов. Имперский Совет в этой системе становится постоянным гарантом соблюдения порядка передачи власти и арбитром в спорах между Родами. Ваша функция многократно возрастает в значимости. Из почетных наблюдателей, какими вы являетесь сейчас по факту, вы превращаетесь в реальных хранителей государственности.

Тонский слегка приподнял правую бровь и тонко, едва заметно усмехнулся. Он не перебивал меня. Он позволял мне говорить — и его молчание было опаснее любых слов. Это было молчание охотника, который терпеливо ждет, пока жертва подойдет к нему на расстояние верного прыжка.

— Пункт второй, — твердо произнес я, оглядев членов Совета. — Создание Парламента из числа безруней.

Раздался отчетливый смешок. Я поднял глаза и встретился взглядом с Богданом Туровским, одним из самых старых членов Имперского Совета. Он не смолчал потому, что мое предложение оскорбило его древнюю аристократическую натуру.

— Из безруней⁈ — переспросил он сухо. — Простите, юный князь Псковский, я не ослышался? Парламент из безруней?

— Не ослышались, — спокойно подтвердил я, выдержав его взгляд. — Из безруней. Порядок формирования включает различные варианты, но это скорее технический вопрос. Парламент собирается ежегодно, обсуждает текущие нужды Империи, утверждает бюджет, принимает законы хозяйственного и социального характера. Военные вопросы остаются в ведении Правящего Рода и Имперского Совета.

— Вы хотите, чтобы безруни диктовали ариям, как жить? — Туровский медленно покачал головой, и в этом жесте было гораздо больше презрения, чем в его вежливо произнесенном риторическом вопросе. — Мальчик мой, вы хоть представляете себе, что предлагаете?

— Прекрасно представляю, князь, — ответил я твердо. — И утверждаю, что без участия безруней в управлении Империей она не выживет. Их сорок миллионов. Ариев же — едва два с половиной наберется во всех двенадцати княжествах вместе взятых. Сейчас эти сорок миллионов — пассивная масса, которая платит подати, рожает детей, работает в поле и на заводах, но не имеет никакого отношения к собственной судьбе. Они смотрят на нас, как мы смотрим на богов, — снизу вверх и с полным непониманием. А мы, в свою очередь, забыли, как живут безруни, что их волнует, чего они хотят и боятся. И в результате мы управляем страной вслепую. Безруни остаются инертной массой лишь потому, что у нас с ними есть общий враг — Твари.

— Мы прекрасно управляем страной тысячу лет, — подал голос ближайший к Тонскому старик с серо-голубыми, переменчивыми глазами. — Тысячу лет, князь Псковский! И в отличие от нас ни одна Империя в истории человечества — ни Римская, ни Византийская, ни Османская — не смогли противостоять Тварям.

— Россию ожидает такая же судьба, если мы ничего не изменим. Сто лет назад, князь, нас было в два раза больше, — мягко возразил я. — А Тварей — в десять раз меньше. Сегодня соотношение изменилось. Столетие назад мы могли позволить себе терять тысячи арийских жизней в год, потому что каждый год рождались тысячи новых ариев. Сегодня мы столько же и не успеваем восполнять потери. Если мы продолжим управлять страной так же, как сто лет назад, мы проиграем не Тварям — мы проиграем времени.

Старик с серо-зелеными глазами молча кивнул и сложил руки на столе. Не в знак согласия, а в знак того, что услышал меня и принял аргумент к сведению.

— Пункт третий, — продолжил я, ободренный результатом короткой дискусии. — Создание регулярной армии из безруней, вооруженной огнестрельным оружием. Цель — поддержка ариев в закрытии Прорывов и охране границ Империи.

Как я и ожидал, выдержка изменила большинству. Сразу несколько голосов раздалось одновременно — кто-то усмехнулся, кто-то фыркнул, кто-то тихо, но отчетливо сказал «безумие» — и эти голоса перекрыли мой следующий вдох. Тонский поднял ладонь, и старики нехотя умолкли.

— Князь Псковский, — мягко произнес Тонский, и в его голосе прозвучала утомленная вежливость, с которой взрослые объясняют детям очевидные вещи. — Огнестрельное оружие запрещено в Империи указом Императора больше ста лет назад. Запрет основан на горьком опыте: огнестрелы оказались неэффективны против Тварей, но крайне опасны против безруней и нас — ариев. Об этом, надо полагать, вы знаете?

— Знаю, — кивнул я. — И позволю себе не согласиться с обоими утверждениями. — Огнестрельное оружие неэффективно против высокоранговых Тварей, это правда. Но именно высокоранговых Тварей в Прорывах — единицы из десятков и сотен. Основная масса монстров, особенно в краевых Прорывах — низкоранговая. Отказ от огнестрельного оружия был политическим решением, а не военным.

— Вам всего восемнадцать лет, но вы рассуждаете как военный эксперт, — желчно заметил Туровский и усмехнулся.

— Я полагаюсь не на свою экспертность, а на простую арифметику, — твердо заявил я, и слова прозвучали резче, чем я планировал. — Тварей становится больше. Ариев — меньше. На каждого ария приходится все большее число Тварей, которых он должен убить. И если мы хотим хотя продержаться еще несколько поколений, нам нужно компенсировать недостаток ариев безрунями, вооруженными самым современным оружием.

Я сделал паузу и перевел дух.

— Что касается опасности огнестрелов в среде безруней, — продолжил я. — Производство будет под контролем ариев, выдача оружия — только в регулярные части. Опыта массовых вооруженных мятежей безруней против ариев в Империи нет — куда им до нас, мы их одной аурой можем убить, и они это прекрасно знают. Зато опыт военных побед безруней под нашим командованием есть, и достаточно богатый: вспомните хотя бы Польский поход моего прадеда Богдана Тверского.

Волховский едва заметно кивнул и закрыл глаза — старик подал знак, что разговор складывается не худшим образом.

— Пункт четвертый, — сказал я, и мой собственный голос вновь окреп. — Изменений правил комплектования кадетов для участия в Имперских Играх.

Я ожидал нового всплеска возражений, но в зале на этот раз стало тихо. Очень тихо. Игры Ариев исстари были основным столпом Империи, и любое посягательство на древние традиции автоматически воспринималось как покушение на сами устои государства.

— Игры Ариев, — продолжил я, — за прошедшие столетия превратились из обряда инициации в инструмент массового уничтожения нашей собственной молодежи. Каждый год около двадцати пяти тысяч юношей и девушек уходят на Полигон, а живыми возвращается лишь десятая часть.

Я сделал паузу и оглядел застывшие, словно маски, морщинистые лица стариков.

— Я предлагаю исключить из участия в Играх девушек, — твердо сказал я. — Игры будут проводиться только для юношей…

— Уже за одни эти слова вас стоит судить как изменника! — снова подал голос Туровский. — Девушки-арии не уступают юношам в потенциале! Многие из них становятся выдающимися воителями! Отстраняя их от Игр, мы теряем половину бойцов, способных противостоять Тварям!

— Мы не теряем половину, — спокойно возразил я. — Мы сохраняем половину. Почти десять тысяч девушек в год гибнут на Полигоне. Десять тысяч, которые могли бы выйти замуж и родить — каждая по три, по четыре, по пять детей! За двадцать лет — миллион нерожденных арийских детей! Это сорок процентов от всего числа ариев в Империи! Можем ли мы позволить себе такие потери, князь Туровский⁈

В зале повисло тягостное молчание. Туровский смотрел на меня молча, плотно сжав свои тонкие старческие губы, и я не мог понять, что он думает.

— Из этого логичным образом проистекает следующий, — добавил я, не дождавшись его реакции. — Многоженство!

Тонский едва заметно вздохнул и на мгновение закрыл глаза. Этот вздох не был резким или ироничным — он был усталым, как у человека, который много раз слышал все это и знает, чем заканчиваются такие разговоры.

— Каждый арий мужского пола, — продолжил я, — имеет право иметь до четырех жен, начиная с двадцатилетнего возраста. С учетом изменения правил Игр, это позволит компенсировать половой дисбаланс, который возникает из-за более высоких потерь среди мужчин, и обеспечит каждой женщине возможность стать матерью.

— Ваш род, князь Псковский, поклоняется Единому уже тысячу лет, — мягко напомнил мне старик с серо-зелеными глазами, сидевший по левую руку от Тонского. — Двоеженство, тем более многоженство, в нашей вере — смертный грех. Вы предлагаете отказаться от священной веры предков?

— Я предлагаю не путать духовное и земное, — спокойно ответил я. — Многоженство практиковалось в Империи до пятнадцатого века включительно и не считалось ни ересью, ни грехом. Запрет был введен Императором Святополком по политическим соображениям — чтобы ограничить количество побочных ветвей Апостольных Родов. Никаких богословских оснований у этого запрета не было. Я готов представить ссылки на церковные источники — в Псковском архиве сохранились копии всех соответствующих указов.

Я перевел дух. Главная часть моего выступления была позади, и теперь я мог немного передохнуть, прежде чем приступить к самой опасной части — к рассказу о том, что необходимо изменить уже в ближайшую неделю и на какие жертвы пойти.

— Это, уважаемые члены Совета, основной перечень предлагаемых мной реформ, — подвел я промежуточный итог. — Я готов ответить на ваши вопросы, прежде чем перейду к самой сложной части моего предложения.

Я смотрел на лица членов Совета и пытался прочитать на них что-то, кроме привычной аристократической холодности. Удавалось плохо. Лица оставались надменными масками.

— Что ж, молодой человек, мы внимательно выслушали ваши предложения, — сказал Тонский, откинувшись на спинку стула и разглядывая меня с куда большим интересом, чем в начале встречи. — Мы уже долго живем на свете, и уверяю вас, что все услышанное для нас не внове. В том или ином виде подобные мысли множество раз звучали из уст самых разных людей. Скажу вам больше. Нынешний Император, дай Единый ему многих лет жизни, в молодости тоже был не чужд радикальных взглядов.

Тонский сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Реформаторы и даже революционеры часто предлагают вполне здравые и эффективные политические, социальные и экономические меры, но всегда сталкиваются с одной нерешаемой проблемой — как внедрить эти меры в жизнь! — Тонский говорил мягко, без нажима, и от этой мягкости каждое его слово звучало вдвое весомее. — Как вы справедливо заметили, Империя стоит на пороге гражданской войны, и Апостольные князья, подталкивающие к ней, довольно сильны, пользуются поддержкой в рядах высшего командного состава императорской гвардии. Услышав вашу пламенную речь, они рассмеются вам в лицо. Мало того, вас объявят заговорщиком и смутьяном, передадут в руки Императора, и его брат лично лишит вас головы, чтобы сделать еще один шаг к следующей руне…

Тонский снова сделал паузу и улыбнулся уголком рта. Улыбка получилась почти ласковой — так улыбается дед внуку, объясняя, почему нельзя совать палец в огонь.

— Кроме того, есть проблема более тонкая, и она лежит не в плоскости политики, а в плоскости человеческой природы, — голос Тонского чуть понизился, как будто он переходил от лекции к доверительной беседе. — Допустим, мы согласимся с вами и попробуем ввести поочередное правление двенадцати Родов. Допустим, первый Род, который получит престол на год, мирно передаст его второму. Это в принципе возможно. Но допустим, к шестому или седьмому году цикла на престоле окажется Род, который захочет остаться там навсегда. Что будет тогда? Гражданская война. С теми же группировками, что и сейчас. А если этот Род удержит власть силой, то получит над собой ваш Имперский Совет в качестве надсмотрщика — и вот вам две причины для войны вместо одной.

— Существуют механизмы… — начал я, но Тонский поднял ладонь, и я замолчал.

— Механизмы существуют, — кивнул он. — Они описаны в трех или четырех манифестах, написанных некоторыми членами этого Совета, и хранятся в моем личном архиве. Я могу показать их вам, если будет угодно. Они подробны, изящны и логичны. Но эти механизмы не сработают, потому что не учитывают одного простого факта: люди, которые приходят к власти, отличаются от людей, которые мечтают о власти. Мечтатели готовы ею делиться. Властители — нет.

Старик смотрел на меня прямо, едва заметно улыбаясь, и его ярко-зеленые глаза горели ровным, холодным светом — словно болотные огни в осеннем лесу.

— Что касается парламента, — продолжил он, — то это особый случай. Первые годы парламент будет работать и служить политическим мостом между ариями и безрунями, но постепенно все изменится. Третий или четвертый состав, проводя народную волю, попытается ограничить влсть ариев. И первое, что они сделают, — это попытаются легализовать огнестрельное оружие за пределами армии. Уже пару десятков лет, когда оружие станет более совершенным и количество безруней, владеющих им — огромным, нас будут отстреливать в наших же дворцах, как куропаток. Это происходило многократно — и в Англии, и во Франции, и в Германии. У них тоже когда-то были арии. Где они сейчас?

Я молчал. Возразить мне было нечего — отчасти потому, что Тонский говорил правду, отчасти потому, что любое мое возражение прозвучало бы наивно и неубедительно. Я и не ставил себе задачу продавить все пункты любой ценой — цель была совершенно иной.

— Что касается ваших соображений о девушках и многоженстве, — продолжил он мягче, — это уже не политика, а биология, и здесь вы во многом правы. Эти меры можно было бы провести даже сейчас, без прочих спорных реформ, если бы не одно «но». Как это сделать? Императору, чтобы изменить устав Игр, нужно согласие Совета. Наше согласие потребует одобрения минимум семи Апостольных князей из двенадцати. А Апостольные князья сейчас заняты борьбой за власть, и гендерный состав кадетов интересует их меньше всего.

Он развел сухими руками — жест получился изящный, почти театральный.

— Реформа огнестрелов — самая сложная. Не потому, что мы не понимаем ее необходимости — некоторые из нас прекрасно понимают и даже поддерживают. А потому, что у каждого из двенадцати Апостольных Родов есть свои планы на этот случай, и эти планы друг другу противоречат. Один Род хочет начать производство первым, чтобы получить преимущество. Другой Род хочет, чтобы производство не начиналось ни при каких условиях, чтобы не потерять свое нынешнее положение. Третий Род хочет начать производство, но контролировать его в одиночку. И так далее. Двенадцать Родов — двенадцать стратегий. И никакого консенсуса в этом вопросе не было последние сто лет и не будет в ближайшие сто.

Тонский замолчал и оглядел присутствующих, словно проверяя, поняли ли его коллеги, к чему он клонит. Старцы все как один смотрели на меня — внимательно и не выражая никаких эмоций.

— Послушайте, юноша, — мягко продолжил Тонский, и в его голосе появились нотки настоящего, неподдельного сожаления. — Мы не отвергаем ваши идеи. Мы видим, что вы много размышляли и анализировали, что у вас живой, острый и нестандартный ум. Мы видим также, что вы искренне переживаете за судьбу Империи и человечества в целом. Это редкое качество в наши годы — и тем более ценное у молодого ария с одиннадцатью рунами. Но мы прошли через эти размышления уже многократно. Каждое поколение Имперский Совет слышит примерно одно и то же.

Он помолчал, подбирая слова.

— Мы могли бы продолжать встречу до утра, — мягко добавил он, — но я предлагаю остановиться. Возьмите свой перечень, спрячьте его обратно в карман, и забудьте о нем. Возвращайтесь в Кремль, обвенчайтесь с Веданой Юрьевной, заведите детей. Правьте Псковом, как правили ваши предшественники. Возможно, через несколько десятков лет вы станете членом этого Совета и будете выслушивать от такого же молодого и увлеченного человека примерно то же, что сейчас предлагаете нам…

Я оглядел всех членов Совета по очереди. Заслуженные старцы смотрели на меня с ленивым интересом и не ожидали услышать от меня больше ничего радикального. Они ошибались. Впрочем, после второй части моего выступления, они могут возжелать сдать меня Императору с потрохами.

Сердце мое билось медленно и тяжело, как медный церковный колокол в престольный праздник. В горле было сухо. Ладони, спрятанные под столом, влажно подрагивали. Где-то на самой границе восприятия моих рунных чувств я различал ровное, спокойное мерцание двенадцати высших аур — мерцание, в любую секунду готовое превратиться в смертельно опасную вспышку.

Я знал, на что иду. Знал и тем не менее шел.

— Имперский Совет существует многие столетия, — начал я. — Существует для того, чтобы действовать, руководствуясь исключительно интересами Российской Империи. Чаще всего вы выступаете в роли пассивных наблюдателей, но сейчас настало время занять активную позицию и взять власть в Империи в свои руки. Иначе вас этой самой власти решат… — Я оглядел старцев еще раз и увидел в их глазах просыпающийся интерес. — Император запланировал мою свадьбу вовсе не для того, чтобы разыграть выгодную партию для своего Рода, она станет концом сложившейся системы власти в Империи…