Новгородская Академия Тварелогии имени Олега Мудрого находилась на улице Олега Мудрого и в городе, который какое-то время носил имя создателя Руси. Одним словом — триптих, на зависть древним летописцам.

Я ожидал, пока профессор Иван Феофанович Борецкий закончит лекцию, в музее академии и бродил среди стеклянных витрин, в которых были выставлены чучела Тварей. Рунники, выделенные Императором для моей охраны, стояли в дверях и пресекали любую попытку нарушить мое уединение.

Музей занимал длинный продолговатый зал на втором этаже главного академического корпуса — высокий, с лепным потолком и стрельчатыми окнами, выходящими на тенистый внутренний двор. По обе стороны центрального прохода тянулись ряды витрин: высокие, в человеческий рост и выше, с массивными стеклянными колпаками, под которыми застыли в боевых позах десятки Тварей всех мыслимых форм и размеров. Здесь были те, что я видел на Играх, те, что встречались мне в Прорывах, те, о которых я слышал лишь от Гдовского и Волховского, и совсем неведомые мне образины.

Между витринами стояли невысокие, по пояс, тумбы — на одних были выставлены образцы хитина и когтей, на других покоились в стеклянных банках с какой-то прозрачной жидкостью внутренние органы Тварей, на которые я вдоволь насмотрелся в сражениях. На стенах между окнами висели схемы и анатомические рисунки, а в простенках — застекленные рамы с пожелтевшими страницами древних рукописей, на которых старательными руками средневековых художников и летописца были нанесены первые изображения.

В дальнем конце зала, за толстой стеклянной перегородкой, был устроен лекторий — небольшой амфитеатр на сотню мест, в котором сейчас как раз и читал свою лекцию профессор Борецкий. Иногда до меня долетал его голос — мягкий и вкрадчивый, как мурлыканье большого, добродушного кота. Изредка к нему примешивались отдельные смешки слушателей и сухие щелчки указки о грифельную доску.

В Пскове я перерыл все доступные современные и древние фолианты, касающиеся Тварей, но ничего принципиально нового не узнал. Подозрения по поводу того, что от нас скрыты некие тайные знания, которые позволили бы уничтожать Тварей эффективнее, уже рассеялись, но я хотел пообщаться с Борецким в статусе Апостольного князя, а не кадета, и убедиться в своей правоте.

На Играх я задал ему вопрос о разумности Тварей, а он ответил уклончиво, едва не вызвав на свою голову гнев воеводы Ладожского. Я тогда понял, что профессор знает больше, чем говорит, но решил, что добиваться от него правды в положении кадета — занятие безнадежное. Теперь мое положение изменилось. Я стал Апостольным князем Псковским и имел право не просто интересоваться, но и требовать ответов.

И именно поэтому я заранее предупредил руководство академии о своем приезде, заранее договорился, что профессор уделит мне час личного времени, и теперь ожидал его здесь, в тихом музейном зале, и пытался унять странное, нервное ожидание, которое обычно охватывает меня перед сражениями.

Я стоял перед стеклянной витриной, в которой было выставлено чучело богомолоподобной Твари и смотрел в ее жуткие фасеточные глаза. Такую же почти год назад я убил в клетке на Играх. Она казалась живой, и алые глаза смотрели на меня так же — изучающе и алчно.

Чучело было выполнено мастерски. Я не разбирался в таксидермии, но видел работу настоящего знатока своего дела. Каждая хитиновая пластина на туловище отливала глянцевым, чуть маслянистым блеском, передние конечности были изогнуты и готовы к атаке, а жвала — чуть приоткрыты, словно они вот-вот сомкнутся на моей шее. Я видел жвала Твари так близко, что мог бы пересчитать на них зазубрины. Для абсолютной достоверности не хватало лишь неонового рунное марево, окружающего застывший в боевой позе силуэт.

Я стоял перед чучелом, и в моей груди медленно, тягуче нарастало то самое ощущение, которое я испытал на Играх, когда меня заперли с этой Тварью в одной клетке: ощущение чужого, пристального внимания, направленного на меня извне. Она была мертва, выпотрошена, набита войлоком, обработана какими-то консервирующими растворами, водружена на полированный дубовый постамент и накрыта стеклянным колпаком. И все же я ощущал это внимание — так же явственно, как и тогда в клетке.

— Ну здравствуй, — прошептал я едва слышно, приложив ладонь к стеклу. — Помнишь меня?

Чучело, разумеется, не ответило. Алые глаза неподвижно смотрели в одну точку — куда-то поверх моего левого плеча, в дальний угол музейного зала, где висел на стене огромный, во всю стену, гобелен с изображением Олега Мудрого, поражающего огромную Тварь длинным копьем.

На мгновение мне показалось, что Тварь посмотрела не куда-то поверх моего плеча, а прямо на меня — и узнала меня. Я отдернул ладонь от стекла, словно ошпарившись, отступил на шаг и тряхнул головой. Хватит. Мне точно надо было выспаться.

Я отошел от богомола и направился к соседним витринам. Я прошел мимо крабоподобных тварей с массивными клешнями — таких же, как те, которых мы с Гдовским рубили в недавнем Прорыве под Псковом. Дальше стояли длинношеие монстры с гребневидными выростами на холках, за ними — крылатые, похожие на летучих мышей, но размером с орла, а в самом конце ряда, у дальней стены, возвышалось огромное чучело какой-то совсем уже немыслимой образины размером с небольшой грузовик.

Я медленно вернулся к чучелу богомола. Алые глаза по-прежнему смотрели куда-то в дальний угол. Никакой жизни в них больше не теплилось — наверное, и не было никогда. Я перевел дух, заложил руки за спину и поклялся себе как следует выспаться.

— Добрый день, Олег Игоревич! — поприветствовал меня Иван Феофанович, склонив голову. — Всегда рад удовлетворить жажду знаний, терзающую молодые умы!

Я вздрогнул — больше от досады на собственную невнимательность, чем от неожиданности, обернулся, и встретился с ним взглядом. Профессор почти не изменился со времени Игр. Тот же тщедушный, невысокий, с аккуратно подстриженной седой бородой, в строгом черном кителе из тонкой шерсти. Очки в тонкой металлической оправе сидели на самом кончике носа, и поверх стекол на меня смотрели внимательные, чуть прищуренные глаза — глаза старого, опытного учителя, привыкшего считывать настроение собеседника прежде, чем тот успеет открыть рот. Подмышкой он держал тонкую кожаную папку с какими-то бумагами, в руке — длинную деревянную указку с медным наконечником. От него едва заметно пахло книжной пылью, табаком и каким-то одеколоном — простым и ненавязчивым.

— Добрый день, Иван Феофанович! — ответил я, также склонив голову, и поймал себя на мысли, что общаюсь с безрунем, во всем соблюдая арийский этикет, от чего уже давно отвыкли не только рядовые, но даже Апостольные князья.

— Вспоминаете дни веселые? — спросил профессор, указав взглядом на чучело красноглазого богомола.

В голосе его прозвучала легкая, едва уловимая ирония — он явно знал, что ничего веселого в моих воспоминаниях о днях, проведенных на Играх, нет, и говорил так нарочно, чтобы дать мне возможность решить, в каком ключе вести беседу. В этой осторожной интонации сквозила вся его педагогическая хитрость: профессор не задавал прямых вопросов, он предлагал собеседнику площадку, на которой тот мог бы развернуться по своему усмотрению.

— Да, именно такого пришлось убить на Играх, — подтвердил я. — Тогда мне даже показалось, что Твари обладают разумом…

Я произнес это нарочито небрежно, как бы вскользь, но дал понять, что помню наш с ним давний разговор, и помню очень хорошо. Профессор это уловил мгновенно — у него еле заметно дрогнул правый уголок губ, а взгляд за стеклами очков стал острее и внимательнее. Старик в мгновение ока понял, зачем я приехал в академию.

— Разумность биологического вида — очень размытая категория, — сказал Борецкий, задумчиво глядя на меня из-под очков. — Сам термин «разум» не отражает тех признаков, которые отделяют мышление человека от мышления собаки, например. И собака, и кошка, и даже крыса, несомненно, обладают разумом! Многие коллеги несогласны со мной, но они слишком человекоцентричны!

Старик произнес это с тем характерным академическим воодушевлением, какое бывает у настоящих ученых, когда они начинают разглагольствовать на любимую тему. Глаза его за стеклами очков загорелись, голос приобрел менторские интонации, и даже фигурка профессора как будто слегка раздалась в плечах.

Иван Феофанович искренне любил говорить о Тварях — в этом не было ни малейшего притворства, но демонстрация любви к предмету научной деятельности — это еще и удобное прикрытие. Пространными рассуждениями профессор уводил разговор в сторону.

— А если сравнить Тварей с собаками, например? — спросил я, оборвав поток научных рассуждений.

— Вы привели очень верное сравнение, Олег! — обрадовался профессор и обвел широким жестом зал музея, уставленный стеклянными витринами, в которых стояли чучела Тварей. — При всем многообразии биологических форм, существа, которых мы называем Тварями, несомненно относятся к одному виду, а вот с точки зрения классификации их разумности среди ученых ведутся горячие споры…

Он сделал паузу, поглядел на меня поверх очков и, видимо, остался удовлетворен моим вниманием, потому что продолжил с еще большим жаром:

— Возьмите волка. Волк, как и собака, безусловно, обладает развитыми инстинктами охоты, стайной организации, иерархии. И в то же время — никто из современных биологов не назовет волка разумным в том смысле, в каком разумен человек. Тварей классифицировать по этой шкале еще сложнее, потому что они, во-первых, явно не земного происхождения, а во-вторых, мы видим их только в одной фазе жизненного цикла — боевой, охотничьей. Мы понятия не имеем, как они ведут себя в своей родной среде, как размножаются, как воспитывают потомство, какие у них социальные структуры. Может, в их мире есть храмы, философские школы и поэтические собрания — а к нам приходят лишь солдаты, обученные специально для войны с нами. Понимаете, какая методологическая катастрофа, Олег Игоревич? Мы судим о виде по его наемникам…

Борецкий искусно уходил от прямых ответов на прямые вопросы. Он боялся меня так же, как воеводу Ладожского и любого другого ария, обличенного властью. Боялся не моих рун — у него на запястье не было ни одной, а той системы, частью которой я стал, и которая в любую минуту могла стереть его в порошок одним росчерком пера. Ему, в сущности, было все равно, добрый я или злой, умный или глупый, восемнадцатилетний или восьмидесятилетний — я стал представителем власти.

— Профессор, — снова перебил его я, — вы можете мне доверять. Я здесь не для того, чтобы подловить вас на антиимперской пропаганде! Перед принятием очень важных решений, от которых зависит жизнь множества людей, мне нужно разобраться в некоторых вопросах…

Профессор молчал, внимательно смотрел мне в глаза и поглаживал седую бороду. Это длилось довольно долго, и, борясь с собственным нетерпением, я начал считать удары сердца. Старик глядел на меня поверх очков, и в его глазах не было страха, любопытства или заинтересованности — только холодная работа мысли.

В какой-то момент мне показалось, что он сейчас отвернется, сошлется на занятость и оставит меня одного среди этих стеклянных колпаков и мертвых хитиновых монстров, но он не отвернулся. Лишь чуть-чуть склонил голову набок и еще раз медленно провел пальцами по седой бороде.

— Я прекрасно помню и вас, и вопрос, который вы задали на моей лекции во время Игр, — прервал молчание он. — И ответ свой тоже помню. Твари не обладают разумом в общепринятом понимании этого слова. Они не более разумны, чем земные хищники, обладающие сопоставимым размером мозга. Важнее иное — условные и безусловные инстинкты, которые формируют их поведение. А с их классификацией есть сложности, потому что мы не знаем, в какой среде существуют Твари. Точно могу вам сказать одно — договориться с ними невозможно, потому что они не обладают интеллектом, который позволяет мыслить подобным образом. Даже если забыть о высоких научных теориях, давайте порассуждаем: могут ли овцы договориться со стаей волков?

— Нет, не могут, — покачал головой я.

— А мы для них — овцы, Олег! — убежденно заявил профессор. — Субстанция, в которой они отчаянно нуждаются!

— И эта субстанция — вовсе не белки и аминокислоты, верно⁈ — спросил я.

— Верно, — кивнул Борецкий после длительной паузы. — Некоторые ученые предполагают, что Тварей привлекает Рунная Сила…

— Но они нападают не только на рунников! — возразил я.

— Уверяю вас, что безруни — тоже носители Рунной Силы, просто очень слабые, — профессор вздохнул. — А Твари чувствуют ее за километры, как волки обоняют кровь раненого животного…

Он сказал это с какой-то усталой грустью, словно сам сожалел о собственных словах. Руны на запястье мерцали ровно, ничем не сигнализируя об опасности или о лжи. Старик говорил то, что думал. Чем дальше я слушал его, тем сильнее я в этом убеждался.

— Значит, средства для избавления от этой мерзости не существует?

— Нет! — с сожалением подтвердил профессор. — Если вы искали его, то приехали ко мне зря…

Меня пробрала холодная дрожь от плеч до пяток. Не из-за самого ответа — этот ответ я, по сути, знал и так. А из-за того, как профессор его произнес. С полной, абсолютной убежденностью, которую почти невозможно подделать.

— Я слышал, что еще сотню лет назад Тварей уничтожали с помощью огнестрельного оружия…

— Это — преувеличение, — уверенно заявил профессор. — Пули средним и крупным Тварям вообще не страшны — грубо говоря, они оставляют повреждения, похожие на наши синяки и гематомы, а артиллерийские снаряды бесполезны, потому что никто не в состоянии прицельно выстрелить из пушки в движущуюся Тварь. Это вы, арии, видите их в движении, потому что и сами обладаете Рунной Силой, а безруни способны в лучшем случае заметить размытый в пространстве след…

— А если целиться будет арий?

— Ничего не выйдет! Когда вы активируете Руны, ваше ощущение времени меняется. Более того — оно плавает! Вы не сможете сделать прицельный выстрел с упреждением, потому что ваше восприятие вас обманывает!

Профессор говорил быстро и уверенно, словно читал лекцию. Этот вопрос ему явно задавали уже не первый раз — ответ был отшлифован годами повторений и не оставлял места для возражений.

— Подумайте сами, Олег Игоревич, — продолжил он, чуть успокоившись. — Когда вы прыгаете в скачке, для вас и для Твари время ползет. Воздух становится густым, звуки растягиваются. Вы наносите удар мечом, и удар попадает точно, потому что меч — это продолжение вашей руки, и ваша рука и ваше восприятие в этот момент синхронизированы. А пуля — это уже отдельный, неподвластный вам объект, выпущенный в один момент времени и летящий в другом. Ваше восприятие в момент выстрела находится в одном режиме, а после выстрела вы можете перейти в другой. Пуля попадет куда угодно, только не туда, куда вы целились. Можно, конечно, пробовать. Множество раз пробовали, направляли в Прорывы ариев с огнестрелами, но результат был обескураживающий…

— Жаль, я очень надеялся на иной ответ…

Фраза вырвалась у меня само собой. Я даже не успел отметить интонацию своего голоса, и лишь по тому, как смягчилось лицо профессора, понял, что произнес эту фразу с искренней, мальчишеской горечью, которая должна была спровоцировать ответную искренность.

Старик несколько мгновений смотрел на меня молча, а потом медленно покачал головой.

— Олег, огнестрелы запретили не для того, чтобы сделать ариев незаменимыми, — сказал Борецкий, горько усмехнувшись. — Их запретили, чтобы безруни не поубивали друг друга, потому что ария из пистолета убить ничуть не проще, чем Тварь.

— При условии, что он движется! — добавил я, и настала моя очередь усмехаться. — Твари тоже не находятся в постоянном движении. Если организовать охоту на расстоянии, с использованием оптики, например…

Профессор замер. На мгновение в его глазах за стеклами очков мелькнула какая-то очень быстрая, очень острая мысль. Он явно не ожидал, что я с ходу нащупаю в его логике узкое место и низвергну непробиваемый аргумент о бесполезности огнестрельного оружия, или по крайней мере поставлю его под сомнение.

— Олег! — смущенно прервал меня профессор. — Я занимаюсь биологией, а не военным делом, в котором ничего не понимаю. Если вы ищете способ освободить нашу землю от Тварей, нужно бороться с причиной их появления — Прорывами, но лучшие умы человечества не решили эту проблему до сих пор! Мы не понимаем природу Прорывов, и пока не поймем ее, они будут появляться вновь и вновь, неся с собой смерти и разрушения…

Он отступил от витрины, оперся обеими руками на указку и посмотрел на меня поверх очков.

— Я живу на свете семьдесят восьмой год, Олег Игоревич, — добавил он тихо. — Из них шестьдесят один — занимаюсь исключительно Тварями. Я видел Прорывы, я видел Игры, я видел десятки поколений кадетов, многие из которых приходили ко мне с теми же вопросами, что и вы сегодня. Так вот: ни у одного из них до сих пор не получилось найти ответ. Ни у одного. А некоторые из них были посильнее вас и поумнее, при всем моем к вам глубочайшем уважении.

— Я не претендую на исключительность, — сказал я.

— Вижу, — кивнул Борецкий. — И это, пожалуй, хороший знак. Те, кто претендовал, как правило, заканчивали плохо. Вы знаете, в кадетских общежитиях на Полигоне висит портрет Святослава Ярославского — последнего ария, который всерьез верил, что Тварей можно изничтожить под корень. У него тогда было двадцать рун на запястье. Он погиб в одиночку, в одном из приграничных Прорывов, не дождавшись прибытия дружины. Полез вперед, потому что был уверен, что сможет в одиночку зачистить очаг. Тело его потом так и не нашли…

— Вы предлагаете плыть по течению и ничего не делать?

— Ну, почему же⁈ — искренне удивился Борецкий. — Вы будете убивать Тварей, а мы — изучать, и рано или поздно это приведет к решению проблемы!

Главное — чтобы не поздно, подумал я, но профессору ничего не сказал. Зачем расстраивать старика? Пусть верит в то, во что верит. Пусть продолжает делать свое дело. Не он принимает решения, способные изменить ход вещей. И не ему отвечать за последствия.

— Иван Феофанович, — сказал я после длинной паузы, — у меня к вам последний вопрос. Хочу услышать не научный ответ, а мнение опытного человека с академическим складом ума…

— Спрашивайте, князь, — кивнул профессор и снова поправил очки на носу.

— Если бы перед вами стоял выбор: тратить время на то, чтобы победить Тварей с помощью научных изысканий, или на то, чтобы построить иное общество, в котором с Тварями справляются существующими методами, но более эффективно, что бы выбрали вы?

Профессор задумался. Лицо его сделалось серьезным, морщинки у глаз углубились, а взгляд расфокусировался. Он перестал быть похож на университетского преподавателя и превратился в обычного, умудренного опытом старика.

— Я не политик, — сказал он наконец. — И никогда им не был. Поэтому мой ответ будет ответом ученого, а не правителя… Если я не вижу решения первой задачи, я перехожу ко второй. Это не значит, что первая задача нерешаема — это значит, что у меня не хватает знаний или ресурсов, чтобы ее решить. Если бы я был на вашем месте, Олег Игоревич, я бы попробовал переустроить общество. Но не потому, что это лучше или правильнее. А потому, что это, по крайней мере, в моих силах…

— Спасибо, Иван Феофанович, — сказал я и поклонился ему ниже, чем при встрече. — Вы очень помогли мне.

— Чем же? — удивленно спросил профессор. — Я ведь не сказал вам ничего нового? И ничего обнадеживающего?

— Вы подтвердили мне, что я не ошибаюсь, — ответил я. — А это, поверьте, бывает важнее любого нового знания!

Он посмотрел на меня долгим, очень внимательным взглядом, в котором впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на тревогу. Будто только сейчас он понял, к чему я вел разговор, и испугался — не за себя, а за меня.

— Берегите себя, Олег Игоревич, — тихо сказал Борецкий. — В нынешние времена молодые и горячие головы быстро слетают с плеч.

— Постараюсь, — улыбнулся я. — А вы постарайтесь дожить до того момента, когда я смогу прийти к вам с другим вопросом.

— С каким же? — он наклонил голову набок.

— «Иван Феофанович, что нам делать с побежденным врагом?» — ответил я и подмигнул ему.

Мы постояли молча еще с минуту. Я смотрел на чучело своего богомола — алые глаза его все так же глядели поверх моего плеча, в дальний угол зала, и в этом взгляде, как мне теперь казалось, не было ничего, кроме обычной стеклянной пустоты. Никакой жизни. Никакого внимания. Просто мертвый, законсервированный экспонат чуждой нам жизни. Странно, но после разговора с Борецким мне стало гораздо легче смотреть в эти жуткие глаза.

Профессор кашлянул в кулак и вежливо переступил с ноги на ногу.

— Если у вас будут еще вопросы, Олег Игоревич, — сказал он, — я всегда к вашим услугам. И не только по теоретическим проблемам тварелогии. Я ведь и о практике кое-что знаю — несмотря на то, что в военном деле, как уже признался, мало смыслю. Если вам понадобятся, к примеру, материалы по геологии Прорывов, или по биохимии Тварей, или по их пространственной локализации — у нас в академии все это есть. Часть этих материалов закрыта для широкого круга, но только не для Апостольного князя…

— Я обязательно воспользуюсь вашим предложением, — кивнул я.

— Буду ждать, — улыбнулся Борецкий.

Мы попрощались с помощью рукопожатия, на которое профессор откликнулся с легкой растерянностью, словно не привык, что Апостольные князья подают ему руку. Его сухая ладонь оказалась удивительно сильной для такого тщедушного на вид старика — крепкая, цепкая, с длинными пальцами, привыкшими держать мел и указку.

Уже у выхода из зала я обернулся. Борецкий стоял на прежнем месте, у витрины с моим богомолом, и задумчиво смотрел на чучело. Очки сползли на самый кончик носа, плечи под черным кителем чуть ссутулились, и весь он показался мне в этот момент очень старым и очень одиноким — седой хранитель чужих тайн в музейном зале, полном мертвых монстров.

Я шел и думал о том, что профессор не сообщил мне ни одного факта, которого я бы не знал. Он не открыл мне ни одного секрета, не приоткрыл ни одной завесы, не подарил никакой надежды. Он сказал то же, что говорил год назад во время лекции на Играх Ариев, и почти теми же словами.

Наша с ним встреча оказалась совершенно безрезультатной, но отсутствие результата — тоже результат: слухи о заговоре высших ариев, которые сознательно скрывают надежные методы полного уничтожения Тварей, чтобы сохранять собственную власть, оказались полностью безосновательными.