Вертолет прислали утром следующего дня, как и было обещано — точно в восемь. Это была неуклюжая демонстрация Императорского расположения — и не более того. Все два десятка винтокрылых машин, которые еще летали над просторами Российской Империи, все без исключения принадлежали семье Новгородских.

Новых вертолетов не производили уже несколько десятков лет. И не только вертолетов. Огромные оборонные заводы Российской Империи были закрыты, цеха стояли пустыми, а все огнестрельное оружие, бронетехника и боеприпасы давным-давно были уничтожены.

Винтокрылая машина с имперским гербом на борту долетела до Великого Новгорода за час с небольшим. Я смотрел на столицу Империи через мутное от старости стекло иллюминатора и искренне восхищался ею.

Под нами разворачивалась гигантская подкова древнего города, обнимающая широкое полноводное русло реки Волхов. Крепостные стены Кремля, выложенные из красного кирпича, вспыхнули в лучах майского солнца, как раскаленный обруч, опоясывающий сердце Империи. По обоим берегам реки высились громады офисных и торговых центров, тянулись вдоль гранитных набережных прогулочные бульвары, и среди них кое-где темнели зеленые прямоугольники парков.

Вертолет описал плавную дугу и стал снижаться, целясь в просторную бетонную площадку за крепостной стеной. На ней в идеальном строю выстроилась Имперская гвардия — два десятка бойцов в черных парадных мундирах с золотым шитьем, с обнаженными мечами в руках.

Машина мягко коснулась бетона, распахнулась боковая дверь, и в проеме появился фигурный трап на серебристых распорках. Я подхватил с соседнего сиденья дорожную сумку — небольшую, кожаную, с гербом Псковского княжества в углу — и шагнул наружу.

Влажный воздух, пропитанный речной свежестью и едва уловимым ароматом цветущих деревьев, ударил в лицо. Я не успел сделать и двух шагов вниз по трапу, как замер на середине.

У трапа меня встречал Император.

Юрий Новгородский стоял на ковровой дорожке, широко расставив ноги в высоких черных сапогах, и медведеподобная его фигура почти полностью скрывалась под темно-зеленой длинной шинелью с золотыми петлицами. Темные с проседью на висках волосы были аккуратно зачесаны назад, короткая бородка аккуратно подстрижена. Серые, с синим отливом глаза смотрели на меня с насмешливой теплотой, а правая рука лежала на рукояти висящего на поясе меча.

— Олег! — рявкнул он, едва я успел поставить ногу на дорожку, и шагнул вперед, широко раскинув руки. — Зятек! А ну-ка, иди сюда — дай я обниму отца моих будущих внуков!

Я сделал несколько шагов и попал в медвежьи объятья самодержца. От него пахло духами, хорошим табаком и кожаной сбруей. Объятие было искреннее, дружеское, бесцеремонное и совершенно не вязалось ни с императорской иерархией, ни с ожиданиями от этой встречи.

— Ну как ты долетел, родной мой? — самодержец отстранил меня на расстояние вытянутой руки и оглядел с головы до ног, цокая языком. — Эк тебя лямка княжеская утомила, посмотри-ка, кругов под глазами на седмицу хватит. Это я еще тебе невесту твою не показал — у нее круги в полтора раза больше, она всю эту неделю не спит, представляет, как ты ее в брачном чертоге будешь… — Император сделал многозначительную паузу и подмигнул, — обхаживать.

Я почувствовал, что у меня заалели уши. Не от смущения — Игры Ариев и месяцы при дворе давно выжгли во мне всякую способность краснеть от пошлых шуток, а от внутреннего раздражения, которое я, впрочем, тут же подавил. Самодержец как будто специально начинал с грубого тона, чтобы выбить из меня ту настороженную почтительность, с которой я готовился вести разговор.

— Я готов к встрече с ней, — сухо ответил я.

— К встрече! — Император искренне расхохотался, запрокинув голову. — Всегда готов — настоящий Апостольный князь, не подкопаешься!

Гвардейцы стояли как изваяния и не шевелились. Ни один из них не повернул головы, и не изменил выражения лица.

— Ладно, зятек, шутки в сторону, — Император наконец отпустил мое плечо и развернулся в сторону гранитной набережной, видневшейся за оградой летной площадки. — Давай-ка прогуляемся вдоль реки. Погода, видишь, какая благодать — грех в кабинете запираться!

— Как пожелаете, — кивнул я.

Я сразу понял, что прогулка эта затеяна не ради погоды. Раз уж он буквально выдернул меня прямо с вертолетного трапа и потащил гулять, не дав даже умыться с дороги, — значит, разговор предстоит из тех, при которых стенам нельзя доверять ни в коем случае.

Император небрежно махнул гвардейцам, и они перестроились так, что между нами и ими образовалась дистанция шагов в тридцать. Затем самодержец бесцеремонно подхватил меня под локоть и повел в сторону массивных кованых ворот, за которыми начиналась гранитная лента набережной Волхова.

Майское утро действительно выдалось необыкновенно ясным. Небо было такого чистого, прозрачного синего цвета, что взгляд тонул в нем, словно в глубоком озере, и не находил, за что зацепиться, кроме нескольких неподвижных белых перышек облаков, медленно подсвечивающихся в лазоревой глубине. Солнце стояло еще не высоко, и его лучи косо падали на красную кирпичную стену Кремля, отчего она сияла так, словно ее только что выкатили из печи.

Настроение мое, в полную противоположность погоде, было самое мрачное. Я шел рядом с Императором по гранитным плитам, чувствовал тяжесть его руки на своем локте и ясно осознавал, что предстоящая свадьба — это лишь очередная сцена в пьесе, в которой играю одну из главных ролей.

Вот только пьесу эту писал не я, а человек, что вышагивал сейчас рядом со мной, насвистывая себе под нос мелодию какой-то старинной воинской песни и глядящий перед собой с таким безмятежным удовольствием, словно у него и в самом деле не было сейчас никаких других забот, кроме как прогуляться весенним утром по набережной с будущим зятем.

Самодержец был в прекрасном настроении. Он беспрестанно шутил, сыпал прибаутками и присловьями, иногда опускался до откровенных шуток ниже пояса — таких, каких мы с друзьями даже на Играх себе не позволяли. Я же слушал, кивал, изредка поддакивал и улыбался в нужных местах.

Кроме гвардейцев, несущих вахту на стенах Кремля, на набережной не было никого. Мы с Императором прогуливались в одиночестве — настолько, насколько это вообще возможно для Императора всея Руси.

Самодержец заметно приглушил давление своей ауры, и я, к своему удивлению, чувствовал себя достаточно комфортно — не так, как в его кабинете в день первой нашей встречи в Старой Ладоге, когда меня будто гранитной плитой придавило.

— Я, собственно, что хотел с тобой обсудить, зятек, — произнес Император, наконец переходя к делу и резко меняя интонацию.

Веселость и наигранная грубоватость стремительно покинули его голос, уступив место серьезности и сосредоточенности.

— Меня интересует твоя позиция, — сказал он. — С кем и против кого ты собираешься дружить. Я знаю, что к тебе уже прилетали главы двух враждующих союзов, и обоим ты в сотрудничестве отказал. Но отказ — это еще не выбор. Так что я хочу понять: ты выжидаешь, чтобы примкнуть к тому, кто возьмет верх? Надеешься переждать бурю и выйти из нее чистеньким? Или хранишь верность мне?

Он остановился и посмотрел мне в лицо. Серые глаза отливали сталью, и в них больше не было ни шутливости, ни добродушной отеческой теплоты.

— Не думаю, что мой выбор может склонить чаши весов, — ответил я, не отводя взгляда. — Я еще слишком слаб, и мне нужна защита. А вы в качестве защитника подходите как нельзя лучше.

Я говорил, почти не греша против истины. Одиннадцать рун — это и в самом деле очень мало. С такими ставками ввязываться в любое крупное противостояние самостоятельно равносильно самоубийству. И будь я хотя бы наполовину тем, за кого Император меня сейчас принимал, такой ответ был бы для меня единственно возможным.

— Я всегда ценил откровенность, Олег, — Император усмехнулся, и усмешка у него вышла такая, что я не мог понять, нравится ему мой ответ или, напротив, разочаровывает.

Он медленно зашагал дальше, увлекая меня за собой.

— Но чего будет стоить моя защита, — продолжил он негромко, — если мой Род перебьют, как куропаток?

— Примкнуть к победителям никогда не поздно, — пожал я плечами. — Вот только мне кажется, что победителями в этой битве станут вовсе не люди, а Твари!

Император коротко посмотрел на меня и промолчал. Несколько шагов мы прошли в полной тишине, нарушаемой лишь негромким шорохом наших сапог по гранитным плитам набережной.

— Ты мыслишь правильно, — наконец сказал самодержец, и голос его стал совсем сухим. — Но в данном случае тактика важнее стратегии. Потому что Твари победят в любом случае — это мы с тобой обсуждали еще во время нашей первой встречи в Старой Ладоге. От наших нынешних действий зависит лишь то, сколько еще времени осталось у людей. Три поколения или одно. Сорок лет или пятнадцать. Век отсрочки — или последняя кровавая зима в анналах Империи.

Он горько усмехнулся, и эта усмешка была совсем не похожа на ту самодовольную, что играла на его губах четверть часа назад.

— Почему вы не пытаетесь ничего изменить? — не удержавшись, спросил я с картинной юношеской горячностью, которая частично оправдывала мою дерзость. — Вы осознаете, что впереди катастрофа, и смиренно движетесь в этом направлении, не пытаясь ее избежать!

Император замедлил шаг и посмотрел на меня с выражением, в котором смешались усталость и что-то похожее на сочувствие. Но не ко мне — к моей наивности.

— Я могу показать тебе множество вариантов реформ, мой юный княжич, — наконец произнес он. — Все они проработаны и просчитаны до мельчайших деталей. У меня в личном архиве лежат две с лишним сотни рукописей. Каждая — продуманный план переустройства Империи. Каждая — мечта какого-нибудь молодого, горячего, идеалистически настроенного юноши, такого же, как ты, или такого же, каким был я в свое время. Знаешь, что объединяет эти планы?

Он остановился, развернулся ко мне лицом и уперся обеими руками в гранитный парапет.

— Каждая из них, — тихо и веско продолжил он, — ведет к еще более быстрому закату человечества. Каждая. Без единого исключения, Олег. Любые радикальные реформы вызывают слом устоявшегося общественного порядка, волнения и смуты. Слом общественного порядка ведет к ослаблению ариев. Ослабленные арии перестают справляться с Прорывами. Прорывы расширяются, Тварей становится больше. И все — конец!

Он ненадолго замолчал, давая мне возможность переварить услышанное.

— Мы давно контролируем информационные потоки, — продолжил Юрий Новгородский, и его голос стал совсем тихим. — И ты, как и большинство ариев твоего возраста, наверняка уверен, что со времен Олега Мудрого арии всегда были едины и лишь поэтому на протяжении тысячи лет успешно противостоят Тварям.

Он усмехнулся, но в усмешке этой не было ни капли веселья.

— На самом деле все не так. Арии никогда не были едины. Попытки изменить страну предпринимались множество раз — и всегда заканчивались лишь одним. Сменой элит. Старые семьи отправлялись в костры, новые занимали их место, а их дети спустя короткое время все возвращали на круги своя. Вот и весь итог реформ. А каждая такая смена вела не к улучшению ситуации, а к уменьшению числа ариев, потому что в каждой смуте гибли в первую очередь самые сильные и амбициозные. К сегодняшнему дню нас осталось так мало, что любой новый передел власти приведет к окончательному краху.

Он отступил на шаг, освобождая мне пространство для движения вперед. Я молчал и смотрел в гранитную плитку под ногами. Справа от нас тек темный и медленный Волхов, и в его поверхности отражались несколько белых облачков, неторопливо ползших по майскому небу.

— Очередная смута не за горами, — осторожно произнес я, четко осознавая, что встаю на очень хрупкий лед. — И смутьяны не считают нужным скрывать свои намерения. Что вы собираетесь делать?

Император посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. Несколько секунд он молчал, и я успел почувствовать каждый удар собственного сердца — медленный, тяжелый и гулкий, как колокол на дальней сторожевой башне.

— До последнего момента я надеялся, что они будут тратить энергию на грызню между собой, и мне даже вмешиваться не придется, — медленно произнес он. — Один союз против другого, склоки между лидерами, мелкие подножки, дележка жирных уделов. Я наблюдал за их возней как наблюдают за пауками в банке, и спокойно ждал, пока они сожрут друг друга. Но все изменилось — и я узнал об этом неделю назад.

Он сделал паузу. Серые глаза его стали холодными, как лед, а пальцы — снова крепко сцепились в замок за спиной.

— Группировки близки к достижению договоренности. А когда они начнут дружить против Великого Новгорода, — продолжил Император, — Империю уже не спасет ничто.

Он медленно обернулся в сторону высокой кирпичной стены, нависающей над нами, и указал рукой на ворота, перед кторыми приземлился мой вертолет.

— Основная проблема состоит в том, что объединятся они только для победы над моим Родом. Ровно до того момента, когда торжественно войдут в Кремль победителями через вот эти ворота, через которые мы вышли к реке, — указал он. — А после между ними начнется новая грызня — уже за престол. Вот это и станет настоящим концом Империи. Не моя смерть. Не падение Рода Новгородских. А то, что наступит после.

Голос его сделался тише и глуше.

— Гражданская война на пять, на десять или двадцать лет. С разоренными княжествами, с сожженными городами, с миллионами беженцев. И в это самое время на нас будут лезть Твари — все более сильные и многочисленные. И нас уже не будет хватать ни на войну между собой, ни на закрытие Прорывов. И никаких трех поколений жизни у человечества не останется…

Я смотрел на этого тяжелого, осунувшегося в одну минуту человека и ясно понимал, что он не играет. Не строит из себя обреченного героя, не рассказывает мне продуманную сказку — он действительно верит в то, о чем говорит.

— Вы говорите так, будто уже проиграли, — тихо сказал я.

— Отнюдь, — Новгородский улыбнулся одним краем рта и покачал головой. — Я намерен сражаться!

— А меня вы призвали в качестве своего верного солдата?

Самодержец негромко рассмеялся.

— Ты переоцениваешь себя, Олег, — ответил он, немного помолчав, — хотя я безусловно рассчитываю на твою верность. Одиннадцать рун — это очень много для твоего возраста, но в той партии, которую я сейчас разыгрываю, фигура с одиннадцатью рунами стоит, прямо скажем, не очень дорого. Ты нужен мне в ином качестве.

Он снова замолчал. Пауза вышла длинной — он держал ее так, как умеют держать опытные актеры, когда знают, что зритель в зале затаил дыхание и тысяча пар глаз устремлена на сцену в ожидании развязки.

— Ты нужен мне в качестве приманки, — наконец произнес самодержец.

Я не сразу осмыслил то, что услышал. Фраза прозвучала прозаично, без всякой драматической интонации, словно Император мимоходом сообщил о предстоящей смене блюд на торжественном обеде. Именно эта будничность их и оглушила меня.

— Мне нужен повод, чтобы собрать в Великом Новгороде всех Апостольных князей разом, — продолжил он. — Без подозрений. Без недомолвок. Так, чтобы они приехали добровольно и в парадных мундирах. Свадьба моей дочери с молодым Апостольным князем — повод идеальный. От присутствия на такой свадьбе не отказывается ни один глава Рода. По древнему обычаю отказ равносилен объявлению кровной вражды Императорскому Роду. И никто из них на это не пойдет — потому что каждый из них думает, что в Кремле ему ничего не угрожает.

— Вы… — я запнулся, потому что опешил от столь откровенного признания. — Вы собираетесь уничтожить все Апостольные Рода?

Голос мой сорвался, выдав смятение, которое я тщетно пытался скрыть. На мгновение я даже забыл о всех своих масках, о всех заранее заготовленных фразах, и просто выдохнул в лицо Императору вопрос, который только что пришел мне в голову.

— Нет, — спокойно возразил Новгородский, не повысив голоса. — Только их нынешних глав. Большего я позволить себе не могу. Даже одиннадцать смертей высших рунных — это очень много.

— Но наследники!.. — я вскинулся. — Они же встанут на защиту родителей и начнут кровную вражду!

— Наследники не встанут, поверь мне, — возразил Император, и в его глазах мелькнула тень брезгливости. — Они спят и видят, как спихнуть с трона их собственных отцов и матерей. Они не объявят кровной вражды Роду Новгородских. Каждый из них принесет присягу едва отгорят погребальные костры!

Он покачал головой почти с сожалением.

— Цинично, скажешь? Циники нынче — самые надежные опоры государства, мой дорогой зять. С идеалистами оно идет ко дну, а с циниками — какое-то время еще держится на плаву.

Я слушал и чувствовал, как у меня медленно, как при сильной простуде, начинают неметь губы. То, что Юрий Новгородский только что произнес, не предназначалось для ушей живого свидетеля.

— Вы убьете меня сейчас или чуть позже? — обреченно спросил я, хотя и был почти уверен, что этого не произойдет — иначе он не разыгрывал бы передо мной всю эту сложную постановку. — Такие тайны не доверяют кому попало!

— А разве ты «кто попало», зятек? — Император удивленно вскинул брови, как будто мой вопрос показался ему невежливым. — Ты — будущий муж моей дочери и Апостольный князь, который ни разу не дал мне повода сомневаться в своей преданности. Рано или поздно тебе надоели бы Игры, и ты правил бы Псковом вместе с Веславой, будь она жива! А теперь ты женишься на моей средней. Если будет нужно, я и младшую за тебя отдам!

— Возможно, я еще не вкусил сладкого яда Апостольной власти в полной мере, — медленно произнес я.

— Ты — один из дюжины молодых наследников, — заверил меня самодержец, — которые будут править Империей десятилетия, если, конечно, нас не задавят Твари. Этот список был составлен несколько лет назад моими аналитиками и с тех пор практически не менялся. На него не повлияли ни Игры Ариев, ни смерть твоего отца, ни смерть Веславы.

Он положил мне руку на плечо. Не тяжело, как полчаса назад в объятии у трапа, а почти ласково — как кладут руку на плечо старшие, желая поддержать младших в трудную минуту. И от этой мнимой ласки мне стало страшнее, чем если бы он сжал мое плечо железной хваткой.

— Значит, весь последний год меня вели на поводке, словно цирковую собачку? — спросил я, сдерживая поднимающийся изнутри гнев.

— Как молодого волка, — без тени иронии поправил меня Император. — Цирковая собачка прыгает через обруч за подачку и виляет хвостом. Молодой волк идет по своему следу, и вожаку остается лишь наблюдать да изредка корректировать направление, когда зверь забирает слишком далеко в сторону. Молодых волков нужно направлять и поддерживать, иногда за их спиной и даже против их воли. Иначе они забредают туда, откуда уже не возвращаются…

Я молчал, потому что любое слово, сорвавшееся у меня сейчас с языка, могло выдать мои истинные чувства. Молчал и шел рядом с самодержцем, стараясь не отрывать взгляд от гранитных плит набережной. И пока я шел, в голове моей одна за другой выстраивались в ряд страшные, оглушающие мысли. Мысли, которые я долго и упорно гнал прочь, и которые именно сейчас, под этим ясным майским небом, наконец взяли надо мной верх.

Все эти годы — все эти восемнадцать лет моей жизни — я был не хозяином своей собственной судьбы, а одной из второстепенных фигур в чьей-то очень длинной, очень тщательно продуманной пьесе. Я был куклой. Деревянной куклой на ниточках, как те, что показывают на ярмарках бродячие комедианты — с нарисованным улыбчивым лицом, в безобразном наряде из лоскутов, с хлопающими в нужные моменты руками и подкашивающимися в нужные моменты ногами.

На куклу натянули не тот образ, который мне был дорог, а тот, который выбрал невидимый режиссер. И мечом меня заставили махать не там, где мне хотелось, а там, где это требовалось по сценарию. И девушек мне подкатывали тех, которые были предусмотрены кастингом. И друзей моих убивали тогда, когда это нужно было для драматического напряжения. И отца мне подменили — биологического на номинального и обратно, потому что иначе сюжет не складывался.

Этот сценарий не изменить. Не поправить ни на одну строку. Реплики выучены, мизансцены выверены, освещение настроено. Можно лишь покинуть сцену — но в этой пьесе уход сопровождается одним-единственным эффектом. Погребальным костром.

— Я рассказал тебе все это, — произнес самодержец, нарушив затянувшуюся тишину, — потому что ты — будущий член Императорской семьи и умеешь молчать. Это редкое качество в твои годы, и оно стоит дорого. Я не шахматист-одиночка, мне необходима команда помощников и единомышленников!

Он остановился, отнял руку от моего плеча и развернулся ко мне лицом.

— Я хочу услышать прямой ответ, глядя тебе в глаза, — тихо сказал он. — Ты со мной и Империей⁈

Козельский был прав — чтобы играть с Императором на равных, нужно точно знать его план. До последней мизансцены. Главную на сегодня я знал, и мне нужно было покинуть репетицию живым. Тогда, и только тогда, я смогу не просто сорвать этот план, а переписать всю эту удову пьесу — собственной рукой, на собственный лад и с собственным финалом.

— Я с вами, — уверенно соврал я.

Произнося эти три слова, я одновременно мысленно вытаскивал из глубины собственной памяти все то благодарное, светлое, мальчишеское, что у меня когда-либо было.

— Я верил в тебя с первого дня Игр! — с гордостью заявил Новгородский и снова положил мне руку на плечо.

В голосе его звенело удовлетворение мастера, чье изделие наконец прошло заводские испытания. Самодержец был доволен мной — действительно, по-настоящему доволен, и это его удовольствие отзывалось на моей коже мелким покалыванием, словно он милостиво позволил мне принять малую часть его рунной ауры.

И в эту секунду кровь отхлынула от моего лица.

«Я верил в тебя с первого дня Игр!» — я повторил эту фразу про себя один раз, второй, третий — и каждый раз она обрушивалась на меня с новой силой. С первого дня Игр. Не с первого дня нашей встречи в Старой Ладоге, когда церемония закрытия Игр должна была стать первым нашим знакомством. Не с момента, когда Веслава, по версии официальной хроники, выбрала меня в женихи. С первого дня Игр, на которые я попал случайно — благодаря тому, что Псковский убил мою семью в Изборске и усыновил меня.

Самодержец оговорился. Старый, опытный политик, всю жизнь оттачивавший свои реплики до бритвенной остроты, в одну неосторожную секунду обронил то, что обронить не должен был никогда. Маленькая трещинка в безупречной броне его маски. Маленькая, но достаточная для того, чтобы я увидел сквозь нее всю изнанку его пьесы.

Я понял окончательно, без всяких оговорок, что Козельский и Волховский были правы. Что моя свобода была искусно разыгранной иллюзией. Что мое восхождение на трон Псковского княжества — не результат отчаянной борьбы и не подарок судьбы, а итог долгой, продуманной операции, длящейся с момента появления в моем доме Апостольного князя Псковского. А может быть — и задолго до него.

— Почти год назад вы дали разрешение Псковскому на поле с моим отцом — князем Изборским, — медленно и тихо произнес я. — Моя семья была уничтожена для того, чтобы я занял место Апостольного князя Псковского?

Император ответил не сразу. Он молча смотрел мне в лицо. Долго смотрел. Дольше, чем требовала вежливость, дольше, чем уместно было удерживать чужой взгляд при таком вопросе. И я смотрел на него — не отводя глаз, не моргая, как загнанный зверь смотрит в дуло ружья охотника.

— Для того, чтобы ты получил шанс стать им, — так же медленно произнес он. — И ты не преминул им воспользоваться!

Я смотрел на Императора и одновременно чувствовал, как у меня в груди просыпается выкованная на Играх Ариев решимость, которая позволяет идти по полю боя по трупам, не отворачиваясь от чужих смертей и не прислушиваясь к собственному учащенному сердцебиению.

— Я… — голос мой сорвался, и я замолчал на одну долгую секунду, чтобы взять себя в руки.

Затем я снова поднял взгляд на самодержца и заставил свои губы дрогнуть — дрогнуть так, как дрогнули бы они у юноши, на чьи плечи внезапно упало непосильное знание, и которое он, тем не менее, готов нести дальше, потому что иначе нельзя.

— Я… — повторил я тихо, — благодарен вам.

Я пристально смотрел самодержцу в лицо, не в силах отвести взгляд, и настойчиво вызывал в себе чувство благодарности, как это делает хороший актер на театральных подмостках.

Император должен был поверить мне. Руны на его запястье не должны были опровергнуть мою ложь. И он не должен был убить меня, не сходя с места.

Я сыграл великолепно — самодержец поверил мне.

— Хороший ты парень, Олег, — сказал он, и его рука снова легла мне на плечо, на этот раз тяжело и спокойно. — Я знал, что ты поймешь. Я знал. С того самого первого дня, когда о тебе услышал!

Он улыбнулся.

— Ну ладно, насмотрелись мы с тобой на этот удов Волхов. Пойдем теперь в Кремль. Ты с дороги, а у меня для тебя есть еще пара деликатных тем — но обсудим их уже после обеда, в моем кабинете. Ведана тоже будет — поглядишь на нее наконец вблизи. Хороша, чертовка!

Он развернулся в сторону Кремля и неспешно зашагал по гранитной набережной обратно — все так же похлопывая меня по плечу и отпуская время от времени какую-нибудь скабрезную шуточку.

Я шел рядом с самым могущественным человеком России. Он был в полнейшей безопасности — в столице Империи, в окружении гвардии, под защитой древних стен и собственной ауры, рядом со своим будущим зятем, которого он только что официально посвятил в детали грандиозного заговора и от которого только что получил клятву верности.

Он улыбался и смотрел в небо. Он строил планы. Он был доволен собой.

В этот миг я окончательно понял — то, что я обдумывал последние недели вместе с Волховским, больше не было планом. Это стало приговором. Не моим Императору — а Императора самому себе.