Весной Псков прекрасен. После долгой и холодной зимы, когда ветер выстуживает улицы до самого камня, а над городом висит низкое и тяжелое, серое небо, в это верится с трудом. Сегодня небо было пронзительно голубым — таким голубым, что хотелось протереть глаза и убедиться, что это не оптическая иллюзия, а реальность.

Мы с Ладой, держась за руки, прогуливались по Садовой, и я старался не думать обо всех текущих и предстоящих проблемах. Пытался быть собой прежним — Олегом Изборским, восторженным и жизнерадостным юношей, оставшимся в моем далеком прошлом. Временами мне казалось, что того Олега и вовсе не существовало, что мне сейчас не восемнадцать лет, а все сорок.

Ладонь Лады была теплой и сухой, и пальцы ее не лежали в моих расслабленно, а едва заметно сжимались — то крепче, то слабее, в собственном, ей одной известном ритме. Я ловил эти легкие подрагивания и пытался по ним угадать, что ее тревожит, потому что лицо девчонки было непроницаемо-спокойным.

Нам навстречу попадались парочки молодых безруней. Они были влюблены, беззаботны и веселы. Идиллия, да и только. Картинка из фантастических книг про альтернативную Российскую Империю, в которой нет ни Прорывов, ни Тварей, ни апостольных и прочих князей.

Волховский сначала противился нашей прогулке, твердил о возможном покушении и об ответственности, а затем махнул рукой. Он шел на расстоянии нескольких десятков шагов позади нас, и я ясно чувствовал его ауру, несмотря на тщательную маскировку.

Старик заботился не только обо мне. Лада осталась единственной из правнуков по мужской линии, и после смерти Александра и Алексея старый князь хотел сохранить ей жизнь во что бы то ни стало. Я был для него лишь бонусом — Апостольным князем Псковским, к которому он привязался по-своему, как привязываются к толковому ученику пожилые наставники. Но если бы выбор стоял ребром — спасти меня или Ладу, он спас бы внучку, не задумываясь ни на секунду, и я не держал бы на него зла. На его месте я поступил бы так же.

Лада замедлила шаг у витрины кондитерской, в которой были аппетитно разложены пирамидки эклеров и башенки безе, и слегка склонила голову набок.

— До сегодняшнего дня мы никогда не гуляли вот так по городу! — тихо сказала она и сжала мою ладонь крепче. — Это на тебя непохоже, Олег…

— Я просто работал под прикрытием — Апостольным князем Псковским, — отшутился я, притянул девчонку к себе и коснулся губами ее губ.

Поцелуй вышел коротким и не вполне уместным — мимо ковыляла какая-то старушка, и она неодобрительно поджала тонкие губы. Мне было плевать на старушку. Мне было плевать на то, что подумает прохожий в шляпе. Мне было плевать на Волховского, который шел позади, на репортеров центральных каналов, на портретистов, рисующих меня для газет и журналов. У меня осталось так мало времени, что я не мог позволить себе тратить его на оглядки.

Лада была права и неправа одновременно. Права, потому что еще недавно, потеряв голову от счастья, я бродил так с Забавой, будучи помолвлен с Веславой. Но тогда я не был Апостольным князем Псковским.

Апостольный князь не гуляет с девушкой, которая не является его официальной невестой или супругой, по центральным улицам, не нарушая при этом полудюжины негласных правил. Апостольный князь занят. Апостольный князь работает. Апостольный князь принимает делегации, ведет переговоры, сжигает погребальные костры, объезжает с инспекцией дальние гарнизоны и зависимые княжества — и не имеет права на простые человеческие радости, потому что эти радости для него считаются непозволительной слабостью.

Но мне стало наплевать и на это. У меня остались считанные дни до момента, когда я потеряю свободу — а быть может, и жизнь, — и потому я хотел насладиться этой самой свободой по полной и подарить ее частичку Ладе. Через две недели я надену парадный синий мундир с золотыми эполетами, полечу в Великий Новгород и под бой барабанов и заупокойные псалмы клириков обвенчаюсь со второй дочерью Императора.

Если мой план сработает, тот самый, который я еще не озвучивал никому, то еще через несколько месяцев все газеты напечатают мое фото либо на Имперском троне, либо на Имперском же эшафоте. Третьего варианта попросту не существовало.

Лада вернулась из Волховска задумчивой и молчаливой. Об Алексее она говорить категорически не желала — ни со мной, ни с прадедом. Когда я попробовал заговорить об Алексее, нежно обняв ее, она просто прижалась ко мне крепче и закрыла мне рот горячей ладонью.

Смерть брата потрясла ее, но она не была основной причиной ее состояния. Я чувствовал это даже без подсказок рун — здесь не нужны были сверхспособности, достаточно было обычной человеческой наблюдательности и эмпатии, которую эти самые руны выжгли во мне не до конца.

— Давай зайдем⁈ — предложила Лада, указав на уличное кафе на противоположной стороне улицы.

Кафе называлось «Пскова» — по имени реки, что неторопливо несла свои воды в полусотне шагов от входа. На открытой веранде было расставлено множество столиков, прикрытых сверху легкими полотняными навесами, а между ними возвышались газовые обогреватели на длинных металлических ножках с грибовидными колпаками. По периметру веранда была отгорожена от тротуара пирамидальными соснами в каменных кадках. Густая, яркая зелень образовывала плотную завесу, отгораживающую посетителей от любопытных взглядов.

Я огляделся. Улица хорошо просматривалась в обе стороны. На углу торговала пирожками толстая краснощекая баба в белом фартуке поверх ватника. У водосточной трубы курил, подняв воротник пальто, мужик лет сорока с папиросой в зубах. По мостовой катил старый дед на велосипеде, а за ним с визгом и хохотом мчалась стайка мальчишек.

Вероятность нового покушения была низкой. Я все больше склонялся к мысли, что прошлое было попыткой убить Забаву, а не меня, хотя и из-за меня. Слишком уж хорошо была организована та засада, слишком много знали те, кто ее устраивал — о маршруте, времени и отсутствии охраны.

— Давай зайдем, — согласился я, обнял Ладу за талию и повел ее к угловому столику у стены здания.

Стол был накрыт светлой скатертью с вышитыми по краю петухами — традиционным псковским орнаментом. Посередине стояла керамическая ваза-кубышка с тремя желтыми тюльпанами, а рядом — стеклянная солонка и деревянная мельничка для перца. Стулья оказались плетеными — легкими и удобными, с высокими спинками, прикрытыми мягкими подушками.

К нам подошла молоденькая официантка — лет шестнадцати, не больше, с румяными щеками и робкой улыбкой. На ней был накрахмаленный белый передник поверх темно-синего платья, а в волосах — белая накрахмаленная же лента, собранная сзади в забавный кокошник. Узнав меня, она изменилась в лице, склонила голову и, опустив взгляд долу, протянула нам два меню в кожаных обложках.

— Что желаете, господа? — спросила она, не поднимая глаз.

Лада взяла меню и принялась его листать, водя пальчиком по страницам.

— Мне мороженое, — наконец сказала она. — Какое у вас лучшее?

— С земляничным вареньем, — оживилась девчонка, подняв глаза. — Это наше фирменное, со свежайшими сливками, кусочками земляники и тертыми лесными орехами…

— У меня уже слюнки текут, — Лада подмигнула и улыбнулась. — Большую порцию, пожалуйста.

— А мне — крепкий чай и десерт, — добавил я. — Какой-нибудь не слишком сладкий.

— Могу предложить безе с орешками и горьким перцем — наша гордость! — ответила официантка.

Я кивнул, и она исчезла за стеклянной дверью кафе так же стремительно, как и появилась. Я проводил ее взглядом и снова перевел глаза на Ладу. Она смотрела на меня внимательно, не отводя взгляда. В ее пронзительно-серых глазах читался невысказанный вопрос.

— Как поездка в Волховск? — спросил я просто для того, чтобы начать заранее тяготивший меня разговор.

— Так себе, — покачала головой Лада, и ее глаза на мгновение потемнели, став из серых почти свинцовыми. — Детство и юность остались в прошлом, и родственники терпели меня только из-за прадеда.

Она произнесла это ровно, без обиды, но за этой ровностью я расслышал то, что она пыталась скрыть. Боль одинокого человека, у которого много дальних родственников, но нет никого по-настоящему близкого и родного.

Она помолчала, и я не торопил ее.

— Родственнички были похожи на свору голодных псов — постоянно демонстрировали зубы и лаяли, но укусить не решались, потому что за моей спиной стоит прадед, — продолжила Лада, теребя кончик скатерти. — Они десятилетиями заискивали перед ним, а теперь им приходится терпеть меня и улыбаться. Поить меня чаем, закармливать пирогами и расспрашивать о Пскове и о тебе, как будто им и впрямь интересно. А за моей спиной они говорили мерзости, и говорили так, чтобы я их услышала…

— И что говорили? — спросил я, вскинув бровь.

— Не важно, — Лада тряхнула головой и криво улыбнулась. — Они говорили, что я — княжеская подстилка. Что Олег Псковский подобрал меня в свою постель из жалости, потому что у меня нет ни денег, ни земель, ни родового имени. Что я полгода в Пскове живу при тебе на положении не княгини и не невесты, а какой-то приживалки. И что прадед терпит этот позор только потому, что в его возрасте ему уже все равно…

Я слушал и чувствовал, как у меня медленно, неотвратимо начинают сжиматься кулаки под столом. Не от ярости — ярость как раз была бы понятна и привычна, а от темного, душного стыда. Стыда за то, что в этих обвинениях была своя жестокая, неприкрытая правда.

— Я их больше никогда не увижу и не услышу, — спокойно добавила Лада. — И в Волховск больше не вернусь. Никогда!

Официантка принесла мороженое в высоких стеклянной вазочке, увенчанное шапкой из взбитых сливок и щедро политое вареньем. Чай мне подали в маленькой белой чашечке с золотым ободком, а безе на таком же белом с золотом блюдце, и чарующий аромат ванили на мгновение перебил все остальные запахи весны.

Лада замолчала и зачерпнула ложечкой подтаявшее мороженое.

— Так что да, — тихо подытожила она. — Поездка была так себе.

— Ты хотя бы иногда обо мне вспоминала? — спросил я ее.

— Я думала о нас постоянно, Олег, — глухо ответила она, и ее ладонь сама собой потянулась через стол к моей. — И, честно признаться, это давно превратилось для меня в пытку…

Она замолчала и вздохнула, словно собираясь нырнуть в холодный, бездонный омут.

— Мне хорошо с тобой в постели, — продолжила она тихо. — Невероятно хорошо. Так хорошо, что я забываю, кто я и где. Но все остальное… Я не могу уйти от тебя, Олег, потому что без тебя жить не могу. И не могу остаться, потому что с тобой жить тоже не могу. И так уже почти полгода, с тех самых пор, как Веслава вызвала меня в Псков из Волховска.

Я собрался с духом и решил обсудить то, от чего бежал все время после возвращения с Игр. Все эти полгода в Пскове мы с Ладой обходили эту тему по широкой дуге, как обходят минное поле, но оба знали, что рано или поздно нам придется через него пройти.

— Все, что случилось на Играх Ариев, остается на Играх Ариев, — неуверенно начал я. — Но мы оба были там…

Я запнулся в нерешительности. У меня возникло ощущение, что я подношу спичку к толстому шнуру, конец которого спрятан в бочке с порохом, и мне нужно решить, чиркну я ею или верну в коробок.

— Ты любила Тульского?

— Он был идеалистом, — ответила она после длинной и мучительной паузы, уперев взгляд в вазочку с тающим мороженым. — Таким же, как ты. И кто знает, как все сложилось бы, если бы не погибла Бояна…

Лада едва заметно пожала плечами и подняла взгляд на меня.

— Наверное, любила, — добавила она совсем тихо. — Для него я была заменой Бояны, а он для меня — заменой тебя. И я любила тебя, Олег, даже когда была с ним. Тогда особенно сильно. Закрывала глаза — и видела твое лицо, открывала — а передо мной был Ярослав. И почему-то не получалось радоваться тому, что он живой, а ты, как мне тогда казалось, лежишь в черной, промерзлой земле. Получалось только горевать. Каждый день. И каждую ночь.

Лада отвернулась и утерла глаза тыльной стороной ладони.

— А ты — меня любил? — спросила она. — Когда был с Веславой, а потом — с Забавой? Или с кем-то еще?

Я смотрел на нее — на ее влажные ресницы, на покрасневший кончик носа, на чуть приоткрытые губы, на маленькую родинку у самого уголка рта, которую я бесчисленное количество раз целовал. Я смотрел на нее и понимал, что любой ответ, который я сейчас дам, будет одновременно и правдой, и ложью, потому что действительно ее любил. И одновременно любил Забаву, с которой меня связывала самая страшная, самая темная, самая безудержная страсть, какую только можно себе представить.

— Никого, кроме них, у меня не было, — честно признался я, уйдя от ответа на вопрос.

Я мог бы сказать, что не люблю Забаву, что это лишь страсть, от которой сходишь с ума, но во-первых, это была неправда, а во-вторых, я не хотел обижать Ладу, и потому промолчал.

Я сделал глоток чая. Он оказался слишком горячим, и я обжег язык, но боль помогла собраться с мыслями.

— Ты смогла бы делить меня еще с двумя или тремя девушками? — спросил я и затаил дыхание. — Не в одной постели, конечно?

Я слышал свой собственный голос со стороны и не верил, что произношу это вслух.

— А ты — меня? — напряженно улыбнувшись, спросила в ответ Лада. — С Тульским, например?

Вопрос ударил под дых.

На мгновение я задумался, а затем честно признался себе, что смог бы. Ладу смог бы, а вот Забаву — нет. Одна лишь мысль о том, что Забаву обнимает и целует другой мужчина, вызывала у меня безудержный, черный, плещущий через край гнев. Гнев, который я не мог объяснить рационально, гнев, который не имел никакого отношения к моим политическим планам и будущему Империи.

С Ладой получилось бы. Может быть, было бы тяжело — я представил себе, как лежу ночью без сна и думаю о том, что в этот момент она с кем-то другим, и сердце снова сжалось от тупой, ноющей боли, которая терзала меня на Играх. Теперь это была боль, с которой можно жить. Боль, к которой можно привыкнуть. Боль, которую можно нести в себе, не забывая о ней, но и не задыхаясь от нее каждую секунду.

— Смог бы, — честно ответил я. — Если бы возникла такая необходимость…

Я смотрел Ладе в глаза, а она смотрела в мои — внимательно, не моргая, словно искала в них свидельства лжи. Через несколько мгновений уголки ее губ медленно приподнялись, и она вымученно улыбнулась.

— Ты не врешь… — сказала Лада, наклонилась вперед, провела пальцами по моей щеке и горько усмехнулась. — Значит, не любишь, как в самом начале… Я тоже смогу… Наверное… Потому что тоже так тебя не люблю…

Ее пальцы — прохладные, чуть пахнущие клубникой и сливками — задержались у моего виска, скользнули в волосы и на мгновение задержались в них. Я закрыл глаза. Если бы можно было остаться вот так, в этом мгновении, навсегда — не двигаться, не говорить и не думать, я остался бы.

Я не стал спорить, потому что окончательно запутался в себе и уже давно не мог отделить похоть от чувств в чистом виде. Да и отделимы ли вообще эти понятия? Существуют ли они независимо друг от друга? Может быть, страсть — это и есть единственная честная любовь, а все остальное — благородные мифы, которые мы рассказываем себе, чтобы скрыть собственную природу? Или, наоборот, любовь — это очищенная от плотского зова чистая нежность, а все остальное — лишь биология, кровь, гормоны и руны?

Я не знал ответа. Я подозревал, что и Волховский, проживший больше ста лет, не знал. И никто из тех, кто прошел через Игры Ариев и вернулся живым — потому что Игры выжигают в человеке большую часть эмоций, а руны вносят свою лепту в наше поведение, и оно перстает быть чисто человеческим.

— Лада, мне очень нужна твоя поддержка, — сказал я наконец, перейдя к разговору, ради которого в том числе затеял эту прогулку.

Она облокотилась на неудобную спинку кресла и задумчиво на меня посмотрела. В ее глазах уже не было слез. Они высохли, как высыхает на солнце мокрая трава после грозы, и оставили после себя только легкое, едва заметное мерцание глубоко в зрачках. Передо мной снова сидела не расстроенная девочка, а княжна Волховская, целительница с рунами на запястье, выжившая на Играх Ариев вопреки всему.

— Что ты задумал, Олег?

Я озвучил свой план, не утаивая ничего. Рассказал все, что от меня еще не слышал даже прадед Лады, все, от чего коробило меня самого. Рассказал о республике, которую невозможно построить, не разрушив старую Империю. О парламенте из безруней, за который двенадцать апостольных князей сожрут меня, не моргнув глазом, едва только узнают о его существовании. О поочередном правлении, при котором каждый Род по году занимает Имперский трон, а Имперский Совет надзирает за тем, чтобы никто не зарвался. Об ограничении Игр Ариев — только для парней, чтобы девушки рождали много здоровых детей, потому что без детей нам всем конец, и никакие руны не спасут. О многоженстве, к которому я отношусь с отвращением, но без которого арийские роды через два-три поколения просто перестанут существовать. О восстановлении производства огнестрельного оружия для безруней, чтобы Прорывы могли закрывать не только мы, но и солдаты регулярной армии, как это было много лет назад.

Я говорил долго. Минут двадцать, а может, и больше — я потерял счет времени. Лада слушала, не перебивая, и только изредка ее брови чуть-чуть сдвигались к переносице — то ли от удивления, то ли от каких-то внутренних возражений, которые она не торопилась высказывать. В конце своего длинного монолога я озвучил путь, с помощью которого хочу всего этого добиться. Лада нахмурилась и окатила меня ледяным, обжигающим до мурашек, взглядом.

— Я поняла, кто ты на самом деле еще тогда, на Играх… — сказала она после долгого молчания, и ее голос прозвучал едва слышно. — Ты хочешь пролить ручейки крови, чтобы не лились реки…

— Да, — коротко ответил я, кивнув. — Именно это я и хочу сделать. Если получится.

Я не стал ничего объяснять. Не стал распинаться, не стал доказывать. Не было смысла — Лада уже все поняла, и поняла лучше меня самого.

— Ты — плоть от плоти князь Псковский, — тихо произнесла Лада и закусила губу. — Вспомни, скольких мальчишек и девчонок, о судьбе которых ты сейчас так печешься, убил на Играх в поединках? Скольких раненых добил, чтобы получить руну и остаться в живых? Скольких казнил прилюдно?

Она помолчала. Подвинула ложечку в опустевшей вазочке из-под мороженого и постучала ею о стекло — рассеянно, не отрывая взгляда от моего лица.

— В какой-то момент я возненавидела тебя, потому что решила, что ты окончательно ушел за грань, — продолжила она, и ее голос зазвучал еще глуше. — Я почти возненавидела тебя и несколько недель всячески избегала встреч. А потом — потом я все равно к тебе вернулась, но не могу простить себе этого малодушия до сих пор. Знаешь, почему?

— Нет, — честно ответил я.

— Потому что я поняла: ты стал чудовищем не потому, что любишь убивать. А потому, что не мог иначе. Это очень важная разница, Олег. Очень. И пока она существует, я буду с тобой…

Я молчал. Слова застряли где-то на полпути между мозгом и языком, и протолкнуть их наружу не получалось. Прозвучало слишком много правды для одного майского утра. Слишком много слов, каждое из которых рвет душе сильнее, чем любая, самая сильная Тварь — тело.

— Скажи, а если бы для достижения твоих целей нужно было бы убить меня — ты сделал бы это? — спросила Лада, откинулась на спинку кресла и прищурилась, внимательно глядя мне в лицо.

Я смотрел в ее серые, прозрачные, как лесной ручей, глаза, и молчал. Я любил смотреть, как она закрывает их в темноте спальни, и какими они становятся, когда она шепчет мне слова любви на ухо ночью. Я любил ласкать ее хрупкие плечи, медленно ведя кончиком языка по шрамам, тянущимся по атласной коже. Любил вдыхать аромат ее волос после дождя. Любил ее смех, ее ласковую улыбку и то, как она шмыгает носом, когда чем-то расстроена.

— Нет, — уверенно соврал я, не отводя взгляда. — Тебя — нет.

Это была первая по-настоящему чистая ложь, которую я позволил себе за все время нашего знакомства. До этого я ее обманывал, конечно, как все мужчины обманывают своих женщин из-за других женщин — с помощью недомолвок и тщательно отредактированной правды. Но в лоб, в упор, глядя в лицо, я солгал впервые. И сделал это так уверенно, что на мгновение почти поверил себе.

Лада смотрела на меня очень внимательно. Несколько долгих, тягучих секунд она молчала, и ее молчании говорило больше, чем любые слова. Лада всегда понимала меня лучше, чем я хотел, но ничего не сказала. Не упрекнула, не вступила в спор и не уличила во лжи. Только прикрыла глаза — на одну секунду, не дольше, и эта секунда была ответом — она поняла, что я лгу.

Когда она открыла глаза снова, в них уже не было слез. И сомнений не было. Передо мной сидела не та Лада, которую я обнял на пороге кафе минут сорок назад. Передо мной сидела другая женщина — взрослая, опытная, только что принявшая важное решение.

Она поставила локти на стол, переплела пальцы, уперлась в них подбородком и наклонилась ко мне. От нее пахло клубникой, сливками и едва уловимым ароматом духов. Ее лицо было так близко, что в ярком солнечном свете я мог разглядеть каждую веснушку на ее переносице — те самые веснушки, которые выступали у нее к лету и сходили зимой, и которых она всегда стеснялась.

— Я стану одной из твоих жен и буду с тобой до конца, Олег, но если ты еще раз мне солжешь, тебе не помогут даже двадцать рун на запястье!