Кабинет тонул в густой, вязкой тишине, какую можно встретить разве что в склепах, где время замедляет свой ход и каплет с потолка вместе с подземной влагой. Я сидел за столом из светлого дуба, уставившись в одну точку — в случайную трещинку на резной деревянной панели напротив, чьи изломанные линии напоминали разбегающиеся в разные стороны границы княжеств на старой потрепанной карте Российской Империи.

Я думал. Думал о плане действий, который мы уже вторые сутки обсуждали с Волховским — въедливо, дотошно, под пляшущие отсветы каминного пламени и ровный гул ночного ветра в каминной трубе. План мне не нравился, и не нравился категорически. Не потому, что был плох — старик был мастером своего дела, и каждый из предложенных им сценариев представлял собой продуманную последовательность шагов. План мне не нравился потому, что любой из его вариантов так или иначе вел к гражданской войне.

Главы Апостольных Родов слишком сильны и слишком глубоко погрязли в интригах. Они нацелены на борьбу за власть, а не на реформы, которые подрывают саму суть абсолютистского правления. Парламент из безруней? Они расхохочутся мне в лицо! Республика вместо Империи? Каждый из Апостольных князей сам мнит себя Императором! Поочередное правление Империей двенадцатью Апостольными Родами? Всесильные князья подавятся хохотом раньше, чем успеют насмерть подавиться моим клинком.

Бездействие же в любом случае приведет к гражданской войне и гибели остатков человечества, а я всеми силами хотел этого сценария избежать. Хотел — и не видел способа. Каждая попытка изменить систему изнутри упиралась в монолитную, как гранит псковских стен, традицию, в которой каждый камень был полит кровью предков, и любая попытка вынуть хотя бы один из них грозила обрушением всего здания.

Я тяжело вздохнул и потер ладонью переносицу. Глаза слипались — третью ночь подряд я почти не спал, обсуждая с Волховским один и тот же набор вариантов, ведущих к одному и тому же финалу. Старик уходил под утро, отстукивая тростью по гранитным плитам коридора, а я падал в кресло, проваливался в недолгий, рваный сон и снова поднимался к рассвету, чтобы выйти на плац, отработать с дружинниками очередной комплекс упражнений, сменить мундир и снова сесть в это же кресло.

Зазвонил телефон, и я вздрогнул от неожиданности. Руны на запястье вспыхнули золотом, сигнализируя об опасности, и я уставился на черный, эбонитовый аппарат. Он продолжал звонить — настойчиво и требовательно. Я снял трубку и медленно поднес ее к уху.

— Князь Псковский слушает, — сухо произнес я в микрофон.

— Поздравляю с первым закрытым Прорывом, зятек! — раздался в трубке знакомый бархатистый баритон, в котором сквозь маслянистую сердечность проступала холодная сталь.

«Со вторым», — мог бы поправить самодержца я, но все, что было на Играх, остается на Играх.

— Благодарю, — сказал я.

Обращения «батюшка» или «отец», которые должен был использовать после нашей с теперь уже покойной Веславой свадьбы, я выдавить из себя не мог. Не поворачивался у меня язык так его называть, да и он наверняка этого не жаждал.

— Ты бойко уделал высокорангового монстра, — в голосе самодержца звучала отеческая теплота, такая же фальшивая, как улыбка скоморохов на ярмарке. — Дружинники у тебя молодцом, конечно, но решающий удар нанес ты. Вся Империя только об этом и говорит. На центральных каналах фотография твоя на всех заставках, и в газетах не меньше пары полос. Ты, Олег, на пути к настоящей славе — такой, какой не было даже у твоего покойного предшественника.

— Не я нанес решающий удар, — сухо поправил я. — Это сделали мы вместе. Один арий — даже с одиннадцатью рунами на запястье — высокорангового монстра не одолеет. Без дружины и без поддержки Гдовского я бы там и остался…

— Скромность украшает молодого князя, — Император хмыкнул, и в трубке коротко звякнуло, как будто он ставил на стол хрустальный бокал. — Она похвальна. Однако я звоню не за этим…

Голос его на изменился — стал ниже и плотнее, словно по проводам потекла густая ртуть.

— Я звоню, чтобы сообщить тебе об изменении некоторых пунктов нашего соглашения…

У меня засосало под ложечкой от накатившей тревоги.

— Внимательно вас слушаю, — произнес я ровно, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе.

— Думаю, что новость для тебя будет даже приятной — твоя свадьба с Веданой состоится раньше, чем мы договорились…

— Свадьба? — не удержался я, и в голосе моем прозвучало искреннее, неподдельное удивление, прорвавшееся сквозь маску равнодушия. — Вы хотели сказать — помолвка?

— Свадьба, Олег, свадьба! — Император коротко рассмеялся. — Ведана девочка красивая, в самом соку — сама в твои объятия просится. Чего тянуть? Сыграем свадьбу — вот и весь сказ!

— Но ей всего шестнадцать только что исполнилось…

— Не волнуйся, мы ее от твоего имени уже поздравили, — сообщил Император с легкой непринужденностью. — Она получила посылку с изумрудным колье и любовное письмо, которое ты ей написал…

— Я не писал никакого письма…

Слова вырвались у меня прежде, чем я успел их остановить. Они прозвучали в трубке предательски-громко, и я тут же прикусил язык, потому что понял: возражать — глупо, а спорить с самодержцем — опасно.

— Не перебивай — с тобой разговаривает Император! — голос Юрия Новгородского зазвенел сталью, и мне почудилось, будто в комнате повеяло ледяным холодом. — Свадьба назначена через две недели, май — прекрасный месяц для бракосочетания. Беспокоиться тебе не о чем, мы все организуем, тебе нужно будет лишь явиться пред ясны очи суженой…

Я молчал, прижав трубку к уху так сильно, что чувствовал боль, несмотря на все мои руны. Ладонь на эбонитовой рукояти стала совсем мокрой, в животе возник тяжелый холодный ком, а сердце колотилось медленно и натужно.

В груди поднялось душное, тошнотворное чувство — казалось, что меня уложили на кровать, укрытую мягкими шелковыми простынями и медленно, со старательной заботой, начали вытягивать кишки. В душе рождалась не ярость, а отчаяние, которое испытывает попавший в капкан зверь, когда уже не дергается, а только смотрит на охотника спокойно и тоскливо, понимая, что бороться бесполезно.

Я закрыл глаза. Возражения не допускались, и я не возражал, покорно затянув язык в задницу. Мысль еще не оформилась окончательно, но свадьба даже упрощала реализацию плана, который зародился в моей голове. Мне было страшно не только озвучить его Волховскому, а даже смириться с ним, потому что, внутренне согласившись с ним, я стану таким же моральным уродом, как мой биологический отец.

— Документы как раз должны доставить в Псков, думаю, уже скоро тебе их принесут, — сообщил Император, видимо, удовлетворенный отсутствием возражений с моей стороны.

Голос у него снова стал мягким, теплым и бархатистым. Самодержец умел переключаться между регистрами с поразительной легкостью — от стального окрика к душевной беседе и обратно за два-три удара сердца.

— Я ознакомлюсь с ними…

— Разумеется, ознакомишься, — снисходительно произнес Император. — Все подробности обсудим при личной встрече, но у меня есть к тебе просьба. Прошу не как Император, а как мужчина — мужчину. Мне тоже было восемнадцать, и я не вылазил из постелей придворных красавиц, но Ведана — моя дочь, и я призываю тебя воздержаться от подобных утех хотя бы до свадьбы. Первая брачная ночь, у девочки еще не было мужчин, и все такое…

— Обещаю, что буду чист и телом и душой, — сказал я и усмехнулся в трубку — скорее себе, чем самодержцу.

Я воздерживался от плотских забав уже больше двух недель, с того самого момента, когда Лада уехала в Волховск. Еще две недели не изменят ровным счетом ничего — щедрый во всех отношениях Единый подарил мне целых две руки.

— Рад был слышать, зятек, — Император громко рассмеялся, и я отставил трубку от уха. — Приезжай поскорее — праздник закатим по полной! А мальчишник я тебе организую после свадьбы, уверен, что тебе он понравится! К твоим услугам будут самые умелые красавицы Великого Новгорода — все, как полагается! А сейчас прощай — дел, знаешь ли, невпроворот! И звони почаще, зятек!

— Скоро приеду, до встречи, — ответил я ровным голосом, и связь прервалась.

Я медленно опустил пальцы на аппарат, и в кабинете снова воцарилась плотная, физически ощутимая тишина. Несколько мгновений я сидел неподвижно, глядя на телефон, как смотрят на только что укусившую ядовитую змею.

Я переключил рычаг и набрал Козельского. Старик явился на мой зов мгновенно, в руках он держал имперскую депешу, запечатанную сургучом — крупную, увесистую, с тисненым двуглавым орлом на лицевой стороне.

— Только что имперский курьер привез, — сказал Козельский, прикрыв за собой дверь, и протянул конверт из гербовой бумаги мне.

В свете настольной лампы морщины на его узком, вытянутом лице казались глубже обычного, а седые волосы, аккуратно зачесанные назад, отливали тусклым желтоватым серебром. Глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе смотрели спокойно и внимательно, и я вновь поймал себя на мысли, что не всегда могу пробиться сквозь эту непроницаемую маску и считать его эмоции.

— Я знаю, что в нем, — сказал я, взял в руки пакет и бросил его на стол. — Звонил Император, даже номер набрал лично. Сообщил, что свадьба с Веданой состоится через две недели…

Козельский на мгновение замер. Плечи под идеально выглаженной тканью мундира дрогнули, а суховатые пальцы сжались в кулаки.

— Самодержец сделал предложение, отказ от которого смерти подобен, — медленно произнес он и криво усмехнулся уголком тонких бескровных губ. — Император всегда действует именно так — привыкай, Олег…

Обращение «Олег» — без княжеского титула, без официального «вы» старик использовал редко, напоминая, что мы не князь и управляющий, а два человека, оказавшиеся в одной лодке во время смертельно-опасного шторма.

В его голосе я уловил знакомую интонацию — ту самую, с которой он год назад комментировал гибель Веславы. Невозмутимость старого слуги, привыкшего сообщать господам новости, которые разбивают им жизнь.

— Как раз о том, как Император действует, я и хотел с вами поговорить, — сказал я. — Мне это нужно, чтобы понимать, как действовать в ответ…

Я указал ему на кресло напротив стола, и Козельский медленно опустился. Старик сел прямо, не позволив спине касаться спинки кресла, сложил сухие ладони на коленях и обратил на меня взор выцветших глаз.

— Я полагаю, вы хотите поговорить о вашем предшественнике? — спросил старик, вскинув бровь.

Старый лис назвал моего биологического отца «предшественником», чтобы ненароком не навлечь на себя гнев молодого князя, но именно в этот момент я не отреагировал бы на эпитет «отец». Меня как никогда интересовала суть того, что случилось в прошлом, а не терминология и оценочные суждения.

Игорь Псковский был для меня одновременно палачом моей семьи и фигурой, благодаря которой я унаследовал Псковский трон, и эти две ипостаси покойного князя сплелись в моей голове в такой клубок, который я не распутаю до самой смерти.

— Что случилось с Великим князем Псковским? — задал вопрос я, глядя в глаза старику. — Почему после рождения меня и Всеволода у него больше не было детей?

— Игорь Псковский стал бездетным сразу после возвращения с Игр, еще до рождения Всеволода… — медленно произнес Козельский и умолк, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Старик ждал. Он специально оставил эту фразу недосказанной, чтобы я сделал нужные выводы сам. Это был его коронный прием, отточенный десятилетиями придворной службы.

— Это значит, что Всеволод не его сын? — удивленно воскликнул я и тут же вспомнил глаза, такие же синие, как у меня. — Но его черты лица, глаза…

Такой же цвет глаз был и у моего биологического отца, и у меня. Та самая льдистая синева, которую я ловил в зеркале каждое утро, которую видел в зеркальной поверхности озерной воды, когда умывался на Играх. Судя по многочисленным портретам, она исстари была родовой меткой Псковских князей.

— Всеволод — сын старшего брата Великого князя, которого он убил, чтобы занять престол, — сообщил мне Козельский. — Игорь женился на его девушке, которая уже ждала ребенка…

Я уперся взглядом в столешницу и попытался уложить в голове новую конфигурацию семейного древа, которую не изучал вопреки здравому смыслу. Я знал, что у Апостольного князя когда-то был старший брат, но не интересовался тем, как он умер. Не интересовался, потому что вновь и вновь убеждал себя, что моя настоящая семья — Род Изборских, которого больше не существовало.

Судьба первых наследников Родов, не прошедших Игры — погибнуть от рук своих же младших братьев или сестер. Если, конечно, они выживают и возвращаются с Игр. Наставники объяснили нам это на играх в красках, и я был склонен верить им уже тогда. Впоследствии жизнь доказала, что они говорили чистую правду.

Так было заведено уже не одно столетие. Старший брат или сестра не шли на Игры, чтобы род ариев не прервался, но если с игр возвращались их младшие братья и сестры — с большим количеством рун на запястьях, то шансов выжить у них практически не оставалось.

Теперь действия князя Полоцкого выстроились в стройную логическую цепочку. Мне стало понятно, почему он не жаловал Всеволода и фактически отдал его мне на заклание. Своим сыном он считал только меня — со всеми оговорками и нюансами. Осталось уточнить лишь один вопрос, чтобы разрешить единственную оставшуюся неувязку в действиях князя — мое восхождение на трон княжества.

— А я… — начал я, и голос у меня неожиданно сорвался, хотя я был готов к ответу.

— Вы — его сын, это точно, и единственный живой мужчина, в чьих жилах течет кровь Псковских, — Козельский уверенно кивнул, не дав мне договорить. — Князь начал эксперименты с кровью и железами внутренней секреции Тварей уже после возвращения с Игр Ариев. Он употреблял их, чтобы ускорить подъем по рунной лестнице, потому и стал бесплодным. Побочный эффект запрещенных практик, за которые полагается смерть…

Я медленно откинулся в кресле и удивленно покачал головой. Запрещенные практики. Кровь и железы Тварей. Ритуалы, о которых шепотом рассказывают на Полигоне у ночных костров, и в которые никто в здравом уме не верит, потому что лишние руны в обмен на непредсказуемые проблемы со здоровьем — слишком плохая сделка.

— Я слышал о них, но всегда считал досужим вымыслом, — ошарашенно пробормотал я.

— Это не вымысел, но упаси вас Единый их применять — лишние руны на запястье того не стоят…

Старик смотрел на меня очень внимательно, и в его выцветших глазах ясно читалась тревога старого слуги, который беспокоился за юного и неискушенного господина, который может поддаться опасному искушению.

— Даже не думал об этом — мне и моих одиннадцати хватает с избытком, — заявил я, но в следующее мгновение понял, что кривлю душой.

Я понимал и принимал стремление своего биологического отца к обретению Рунной Силы. Кто знает, возможно, я, оказавшись в его ситуации, пошел бы по тому же пути. Когда между тобой и парой лишних рун стоит только давний запрет, освященный церковной традицией, а эти руны необходимы, чтобы не быть убитым собственным старшим братом…

Я представил себя на месте Игоря Псковского — молодого, дерзкого, только что вернувшегося с Игр всего с пятью рунами на запястье и осознанием того, что старший брат сосредоточил в руках реальную власть и готов в любую минуту вонзить кинжал в спину. В лучшем случае впереди маячили десятилетия жизни в состоянии постоянного страха, или служба в гвардии. Кто бы устоял перед возможностью стать сильнее? Я, возможно, тоже не устоял бы.

— Решение устранить князя Псковского было принято из-за его бесплодия, или это не главное?

Я резко сменил тему, чтобы не давать Козельскому повода для очередной воспитательной лекции и заодно проверить, насколько глубоко он посвящен в тайны Императорского двора. Подноготная решения об устранении Апостольного князя — это не та информация, которая бывает доступна обычным управляющим Родов, но Козельский обычным не был — это я уяснил давно.

— Ваш отец был обречен, как только Императору стало известно о его бесплодии. И дело именно в бесплодии, а не в жестокостях, которые творил Псковский. Император, его брат и прочие Апостольные князья и княгини ничуть ему в жестокости не уступают. Император решил, что допускать смену княжеской династии — опасный прецедент, хотя в прошлом это уже случалось, и если завтра…

— Если завтра меня убьют в Кремле или сожрет Тварь в прорыве, именно это и произойдет, вы хотели сказать? — я закончил за Козельского мысль, которую он полностью высказать не посмел.

— Все обстоит именно так, — подтвердил он.

Внутри меня шевельнулось что-то холодное и темное. Пока я живу — род Псковских существует, а если умру — династия прервется навсегда. Вот почему Император так настойчиво женит меня уже на второй дочери, и вот почему Волховский опекает меня как родного правнука.

— Псковский знал о том, что приговорен? И смирился с этим?

— Догадывался, — уклончиво ответил старик. — Он понимал, что его дни сочтены, и начал вербовать соратников, чтобы взять власть в Империи в свои руки и сохранить жизнь, но его не поддержали северные княжества. Апостольный князь был слишком жесток и непредсказуем даже по меркам таких же как он престоловладетелей. Без мощной коалиции князь не смог бы противостоять всей мощи Империи…

Моя бабка — та еще интриганка, но, возможно, это была ее месть за то, что моя мать и Псковский расстались. Быть может, виноват в расставании был князь, а не она. Быть может, как раз бабка, княгиня Ольга Тверская, за это наотрез отказала Псковскому в коалиции, и тем самым подписала ему смертный приговор. Вот только об этом я уже никогда не узнаю, ибо все, что было на Играх Ариев, остается на Играх Ариев.

— Так кто же автор комбинации, в результате которой я стал Апостольным князем? — спросил я и нетерпеливо подался вперед в ожидании ответа, хотя догадывался о том, каков он будет.

— Князь Псковский, конечно. Он сделал вид, что не подозревает об угрозе собственной жизни, и предложил Императору решение — сделать наследником Рода Псковских тебя, а затем женить на Веславе. Именно поэтому он получил разрешение на устранение твоего Рода. Со своей будущей смертью он смирился, и хотел сохранить княжество под началом носителя древней крови Псковских. Но дело не только в крови…

— А что еще? — глухо спросил я.

— Не только кровь Псковских, Олег. Игорь Владимирович давно видел в вас то, чего не наблюдал во Всеволоде, — старик помолчал, подбирая слова. — Он видел в вас то, чего не находил во Всеволоде. Он видел в вас себя. Князь наблюдал за вами издалека все восемнадцать лет. Получал регулярные отчеты о вашей жизни и знал о больше, чем вы можете себе представить. Знал о ваших школьных успехах и провалах, об увлечениях, о том, какие книги вы читали и как учились держать меч. Князь знал даже о ваших первых детских влюбленностях…

Старик отвел взгляд и посмотрел в окно.

— Он гордился вами, князь. Хотя никогда не позволял себе этого выказать.

Я молчал. Из глубин памяти всплывали странные события, которые происходили со мной в детстве, и выстраивались в осмысленную последовательность. Старый купец, который года три кряду заезжал к нам в Изборск летом и вел со мной беседы о торговом деле. Тощий писарь, прибывший с какой-то податной проверкой и неожиданно оказавшийся за нашим обеденным столом, где он терпеливо беседовал со мной о прочитанных мною книгах. Незнакомый седой воин на ярмарке, который наблюдал за моим первым публичным учебным боем и долго стоял у изгороди, пока меня не позвали обедать. Все они и еще многие, о ком я уже позабыл, наверняка были глазами и ушами князя Псковского.

Последние неизвестные фрагменты дополнили картину, и она наконец обрела целостность. Стало понятно, почему Псковский просил Гдовского приглядеть за мной на Играх, а родная сестра Императора присутствовала там и даже спасла мне жизнь. Интересно, знал ли обо всех этих милых семейных тайнах Волховский или же, как всегда, ограничивался лишь рьяным служением Империи?

Все это было до отвращения мерзко. О чем-то я уже слышал из уст самого Псковского, не хотел ему верить. О чем-то упоминал Волховский, но я не желал посвящать свою жизнь копанию в прошлом. О чем-то я догадывался сам, но одно дело — догадки, а другое — факты, которым можно доверять. Хотя вся эта история касалась непосредственно меня, казалось, что я копаюсь в чужом грязном белье, чтобы раскрыть тайны, о которых предпочел бы не знать никогда.

Я поднялся из кресла, подошел к окну, и прижался лбом к холодному стеклу. Оно обожгло кожу — приятно и отрезвляюще. Мое неровное дыхание оседало на нем мутным пятном, расплывалось, а затем исчезало.

За окном уже совсем стемнело. Над зубчатыми стенами высыпали первые звезды — далекие и безразличные ко всем земным дрязгам. Я смотрел на эти равнодушные огоньки и думал о том, что вся моя жизнь была чьей-то шахматной партией, в которой я был не игроком и даже не ферзем, а всего лишь хорошо отполированной пешкой.

Постояв так пару минут, я успокоился, вернулся к столу и сел в кресло для посетителей напротив Козельского. Старик сидел неподвижно и терпеливо ждал, как умеют ждать только старые, опытные слуги.

— У вас в загашнике еще много подобных тайн, господин Козельский? — спросил я, и голос мой прозвучал глуше, чем я хотел.

Я задал этот вопрос с горькой усмешкой, не пытаясь ее скрывать. После всего услышанного я не верил, что Козельский раскрыл мне все. Старик вообще не выглядел человеком, который сообщает чужие тайны просто из доброты душевной.

— Спрашивайте, князь, и я расскажу обо всех…

Козельский произнес это достаточно вежливо. В его тоне не прозвучало вызова или излишней подобострастности — только готовность к деловому сотрудничеству. Старик действительно был готов рассказать обо всем, о чем я спрошу, и умолчать о том, о чем не спрошу.

В памяти всплыла фраза, которую он произнес в этом же кабинете почти полгода назад сразу после того, как я занял кресло, в котором до меня сидели поколения Псковских князей. Я запомнил ее дословно, потому что она была из списка древних мудростей, которые навсегда впечатываются в память.

— Чтобы получить правильный ответ, нужно задать правильный вопрос, а чтобы задать правильный вопрос, нужно знать ответ, — задумчиво произнес я и криво улыбнулся. — По-моему, кто-то из нас уже произносил эту цитату…

Старик кивнул и снова улыбнулся уголком губ. Усмешка у него была сдержанная, едва обозначенная, но в ней читалось искреннее удовлетворение — удовлетворение учителя, чей ученик наконец-то усвоил один из самых важных уроков в жизни.

— Она и есть ответ на ваш главный вопрос — как строить планы, учитывая действия Императора, — сказал Козельский и завершил фразу после длинной, театральной паузы. — Для этого нужно точно знать его намерения…