Утро вторника началось с суеты. Вместо привычного гула на большой перемене всех девятиклассников, кто ещё не обзавёлся заветным значком, согнали в актовый зал. Над сценой висел тяжёлый кумачовый транспарант: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!». За длинным столом, покрытым красной скатертью, уже восседала «тройка»: завуч Маргарита Степановна, суровый военрук и замученный общественной работой комсорг школы Игорь — долговязый десятиклассник в очках.

Атмосфера была наэлектризована. Для большинства моих сверстников комсомол был не просто организацией, а билетом в жизнь: без значка путь в институт или приличную организацию был заказан.

— Так, тишина! — Маргарита Степановна постучала карандашом по графину с водой. — Товарищи будущие комсомольцы, напоминаю: вступление в ряды ВЛКСМ — это не формальность, а высокая ответственность. Через неделю — районная комиссия. Если кто-то не знает Устав или запутается в орденах комсомола — пеняйте на себя. Не позволю опозорить нашу школу!

Мишка рядом со мной судорожно листал тонкую синюю книжицу «Устав ВЛКСМ».

— Лёх, — прошептал он, — сколько орденов-то у него? Шесть? Или пять? А за что четвёртый дали? Я всё время путаю…

Ленка Лосева, сидевшая впереди, обернулась и строго шепнула:

— Шесть, Миша! Два ордена Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции и… — Она на секунду задумалась. — Отечественной войны первой степени! Зубри, а то на бюро «завалят».

Ей-то было легко: она ещё в том году стала комсомолкой и теперь носила значок с гордостью. А мы с Мишкой, как и добрая четверть нашего класса, особого значения этому не придавали, вот и приходилось теперь сидеть и слушать наставления «старших товарищей».

Я смотрел на всю эту суету со стороны. С моей нынешней памятью выучить Устав было делом пяти минут, но сам пафос момента казался мне каким-то излишне театральным.

— Гаранин! — голос завуча вырвал меня из раздумий. — Ты у нас в последнее время подтянулся, за ум взялся. Надеюсь, на районной комиссии по истории и международному положению ответишь без запинки? Мы на тебя очень рассчитываем.

Я только сдержанно кивнул. «Международное положение, — усмехнулся я про себя. — Если я им сейчас выдам про политику разрядки и грядущий Афганистан, меня не в комсомол примут — сразу в другое ведомство, на Лубянку, в „черном воронке“ доставят».

После собрания по комсомолу, где нас пугали каверзными вопросами про ордена и международную обстановку, голова шла кругом. Но стоило мне выйти за школьные ворота, как вся эта идеологическая шелуха слетела. В кармане лежали вчера заработанные деньги, а впереди ждал еще один рабочий вечер.

Первым делом я рванул домой. Я быстро скинул школьную форму и выудил из шкафа свою рабочую ' броню' — застиранную штормовку и крепкие штаны, всё так же припорошенные вчерашней мучной пылью.

Переодевшись и наспех глотнув холодного чаю, я снова отправился в депо. Путь мимо замерших на путях маневровых тепловозов был самым коротким. Я шагал уверенно, вдыхая густой запах мазута и креозота.

— О, глядите-ка! Наш стахановец пожаловал! — услышал я знакомый смешливый голос.

Валентина стояла у входа в каптёрку, прислонившись к дверному косяку. Сегодня на ней не было белого халата — только приталенная безрукавка и тёмные брюки, которые очень выгодно подчеркивали её фигуру. Она лениво жевала травику, наблюдая за моим приближением.

— Добрый вечер, Валь, — я остановился, поправляя воротник штормовки. — Николаич уже на месте?

— На месте твой Николаич, в четвёртом пакгаузе вагон с цементом принимает, — она шагнула ко мне, обдав густым ароматом «Ландыша». — А ты, я гляжу, не передумал?

Валя лукаво прищурилась, придвигаясь чуть ближе, чем того требовали приличия на виду у всей станции.

— Не передумал, — усмехнулся я, выдержав её напор.

— Ишь ты, какой уверенный! — рассмеялась она и легонько провела ладонью по моему предплечью, будто пробуя крепость мышц под грубой тканью. — Ладно, беги к своему Савельеву. Но помни: варенье-то не вечное! Забродит — сама съем.

Я кивнул и припустил к пакгаузам. Впереди ждал вагон с цементом — работа пыльная и изматывающая, но это был ещё один шаг к той независимости, которую дают только заработанные своим горбом деньги.

Четвёртый пакгауз встретил тяжёлым, спёртым воздухом, в котором серой взвесью висела едкая пыль. Николаич — мужик сухой и жилистый — кивнул на разверстую пасть вагона, откуда тянуло бетоном и сыростью.

Взялся за первый мешок. Грубая ткань штормовки тут же впилась в шею, обдирая кожу, а через пять минут по спине потекли струйки пота, превращая цементную пыль в липкую кашицу. В горле запершило, каждый вдох отдавался привкусом извести, а ломота в пояснице быстро стала привычным фоном.

Таская эти чёртовы «двадцатипятки», я невольно возвращался к мысли о Валентине. А ведь она — баба справная, что уж там греха таить. В ней была та особая жилка, которая в двадцать с небольшим уже обещает стать хорошей хозяйкой, при этом не растеряв девичьего задора. Запах её духов до сих пор стоял в носу, перебивая даже вонь цемента.

«Замутить с ней, что ли? — думал я, подхватывая очередной мешок. — С такой бабёнкой точно не пропадёшь. Она надёжная, тёплая, и если прижмёт… А варенье у неё наверняка не бродит, — усмехнулся я. — Врёт она всё, просто повода ищет, чтобы в гости зазвать».

Безусловно, такой женщине требовалось крепкое плечо и ясное будущее. А у меня что? Только ноющие мышцы да серая пыль на лице. Но ничего, Москва не сразу строилась, как говорится.

— Чего застыл, Лёшка? — рявкнул Николаич, вытирая лоб грязным рукавом. — Давай навались, до темноты надо закончить!

Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и шагнул обратно в пыльное нутро вагона.

Через час последний мешок глухо шлёпнулся в общую кучу, подняв в свете тусклой лампы густое облако пыли. Вагон был пуст.

— Живой? — усмехнулся Николаич, сдвигая кепку на затылок.

— Живой, — буркнул я, с трудом стягивая задубевшие рукавицы.

Бригадир неторопливо подошёл, достал из внутреннего кармана замусоленный бумажник и, коротко послюнив палец, отсчитал купюры.

— На, держи четвертной, — он протянул мне деньги, испытующе прищурившись. — Думал, сбежишь после пятого мешка. А ты ничего, закусился. Молодец, в общем. Завтра в это же время чтоб как штык. Понял?

— Понял, Николаич, — выдохнул я, сжимая в кулаке хрустящие бумажки. — Буду.

— Ну, добро, — он хлопнул меня по плечу, подняв облачко пыли. — Иди обтрухайся, а то на привидение похож. Мать родная не узнает.

Я вывалился из душного пакгауза на ночной воздух и поплёлся к чугунному умывальнику у стены дежурки. Спина горела, руки тряслись, а каждый шаг отдавался гулом в коленях. Нажал на стоптанную педаль, и из крана ударила ледяная струя.

Кайф… Пригоршнями черпал воду, смывая серую корку цемента с лица и шеи. Однако он поддавался неохотно, размазываясь грязными полосами по коже, зато холод бодрил лучше крепкого кофе.

— Гляньте на него, — раздался за спиной знакомый голос с хитринкой. — Прямо памятник рабочему классу. Хоть сейчас на постамент ставь.

Я выпрямился, отфыркиваясь и протирая глаза. Возле умывальника стояла Валя. В сумерках её глаза словно блестели, а в руках она держала тяжёлую запотевшую кружку.

— На, попей лучше, — протянула она и рассмеялась. — А то зацементируешься изнутри — как тебя потом отковыривать?

Я взял кружку. Пальцы обожгло холодом. Квас — ядрёный, домашний, с резким запахом ржаных корок. Жадно припал к краю, чувствуя, как колючие пузырьки продирают горло и смывают эту чёртову известь.

— Ух… — выдохнул я, оторвавшись. — Ну, Валя… Выручила.

Она стояла рядом, наблюдая, как я жадно пью.

— Ой, а это что? — спросила она и вдруг шагнула ближе.

Я замер. Её пальцы, тёплые и мягкие, осторожно коснулись кожи под ухом — там, где воротник натёр до крови.

— Лёш… Ссадил-то как, — уже без всякого смеха проговорила она. — Пойдём в бытовку. Там и мыло нормальное, и полотенце сухое дам. Хватит тут в корыте мыться.

Она забрала кружку и, поведя плечом, кивнула в сторону освещённой двери. Я машинально отметил, как ладно сидит на ней юбка, и пошёл следом, напрочь забыв про усталость.

В бытовке пахло хозяйственным мылом и лежалым брезентом. Единственная лампочка под потолком чуть подрагивала, отбрасывая на стены ломаные тени.

— Скидывай штормовку, — скомандовала Валя, гремя эмалированным тазом.

Я стянул тяжёлую, задубевшую от цемента куртку. Плечи обдало прохладой, а ссадина на шее заныла сильнее. Валя подошла вплотную, смочила бинт перекисью и коснулась моей кожи.

— Терпи, — прошептала она, осторожно прижимая марлю к ране.

Я затаил дыхание. В тесноте бытовки её близость ощущалась каждым нервом: тепло рук, тихое дыхание и этот неистребимый запах духов, который здесь, рядом с грязными пакгаузами, казался чем-то нереальным.

— Жжёт? — спросила она, чуть склонив голову. Прядь её волос коснулась моего плеча.

— Нормально, — выдавил я, стараясь не шевелиться.

Я глядел на неё сверху вниз: на её сосредоточенно сжатые губы, на то, как ловко и бережно обрабатывала мою рану. Сейчас в ней не было ничего от той прежней кокетливой Вальки. Она была другой — какой-то настоящей.

— Ну вот, — довольно вымолвила она спустя несколько минут и отстранилась, любуясь своей работой. — Жить будешь.

Дорога до её дома пролетела незаметно. Вечерняя Москва дышала прохладой, а я, несмотря на гудящие ноги, шагал бодро, делая вид, что совсем не устал. Валентина взяла меня под локоть и как бы невзначай, будто случайно, то и дело прижималась бедром. У самого подъезда, под козырьком с тусклым жёлтым фонарём, мы остановились.

— Вот и пришли, — тихо сказала она, поправляя на плече сумочку.

В груди ворочалось что-то вроде азарта вперемешку с благодарностью. Я осторожно взял её ладонь, всё ещё пахнущую мылом, и, глядя прямо в глаза, нежно коснулся губами пальцев.

— Благодарю, спасительница моя, — улыбнулся я, не спеша выпускать её руку.

Она на мгновение смутилась — совсем не та бойкая баба со станции. Но тут же взяла себя в руки и лукаво прищурилась:

— Ишь, какой кавалер галантный попался… — рассмеялась она. — Лёш, а про должок-то не забыл? Помнишь, про что я говорила?

— Забудешь тут, — усмехнулся я.

Валентина кивнула на тёмный зев подъезда:

— Ну, заходи тогда.

Я прекрасно понимал, что варенье — лишь предлог, и от этого становилось только интереснее. Переступив порог вслед за ней, я чувствовал, как внутри меня растёт азарт. С этой женщиной всё будет иначе, по-взрослому, без всей этой подростковой сопливой ерунды. Тут не то что с малолетками по кустам тискаться, а потом слушать их детские обиды и нытьё. Валентина была взрослой женщиной, и ей ни к чему все эти клятвы под луной и тащить меня в загс после первой ночи.

Ей просто нужен был нормальный мужик рядом, а в депо все либо женаты, либо пьют по-чёрному, как мои из бригады. Вот она и приметила меня. И плевать ей на мою молодость и разницу в годах — я трепаться об этом не стану, да и ей лишние слухи ни к чему.

Едва за нами захлопнулась дверь, отрезая нас от мира, её губы прижались к моим — жадно, требовательно. Я обхватил Валентину за талию, чувствуя, как её пальцы запутались в моих волосах. Мои руки скользили по её телу, нащупывая пуговицы на кофте и юбке. Она же прижалась ко мне грудью, и я словно слышал, как быстро бьётся её сердце.

— Родненький мой… — прошептала она, на мгновение оторвавшись, чтобы тут же снова впиться в мои губы.

Её ладони скользнули под мою футболку, задевая ноготками разгорячённую кожу. Мы пятились в полумраке прихожей, пока не упёрлись в стену.

— Ванная там, — выдохнула она, кивнув на дверь.

Уже через минуту вода с шумом наполняла чугунную ванну, окутывая комнату влажным паром. Валя обернулась ко мне, и я замер, любуясь её стройным обнажённым телом в мягком свете лампочки. Никакой подростковой угловатости — зрелая, манящая.

— Раздевайся, — прошептала она, плеснув в ванну шампуня для пены.

Когда мы опустились в воду, я почувствовал, как из натруженных мышц словно уходит последняя тяжесть. Валя устроилась впереди, уютно опираясь спиной о мою грудь. В этот момент я окончательно понял: это именно та женщина, которая мне именно сейчас и нужна.

После ванной я чувствовал себя заново рождённым. Валя выскочила первой, накинув на плечи махровый халат. Пока я вытирался, слышал, как она возится в комнате, поправляя подушки.

— Лёшка иди сюда, — тихо позвала она меня.

Мягкий свет ночника создавал уютную атмосферу, отбрасывая причудливые тени на стены. Её махровый халат уже висел на спинке стула, и теперь она сидела, поджав под себя ноги, в одной длинной ночнушке, которая казалась почти прозрачной.

— Иди ко мне, — она потянула меня за руку, увлекая за собой на белоснежную простыню.

Мы легли на диван. Постепенно объятия становились крепче, поцелуи — глубже. Тела растворялись друг в друге, забыв обо всём. Каждое прикосновение было наполнено желанием быть ближе. С каждой минутой её дыхание становилось чаще, а руки крепче обвивали мою шею. В какой-то момент я ощутил, как Валя напряглась, выгибаясь мне навстречу, и ускорился. Она впилась ногтями в мою спину и с громким стоном на мгновение отключилась. Лишь её тело подрагивало, будто в конвульсиях, а дыхание на миг остановилось.

А дальше всё было неспешно. Мы словно изучали друг друга заново — каждое прикосновение, каждый вздох. Её тело было тёплым, податливым, а губы — мягкими и терпеливыми. Она не возражала, когда я менял позы, и это было главное. Сейчас я забыл про возраст, про разницу в годах, про все эти дурацкие условности. Были только мы, свет торшера и шум города за окном.

— Лёшка, — выдохнула она после очередного оргазма где-то у моего уха, — ты меня заездил?

Я поднял голову, посмотрел на неё. В её глазах не было ничего, кроме тепла и счастья. Потом мы лежали в тишине, переплетясь ногами. Она гладила меня по голове, а я ласкал губами её грудь и слушал, как Валя довольно постанывает.

Когда мы окончательно обессилели, в комнате повисла сонная тишина. Валя лежала, прижавшись щекой к моему плечу, и я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Мне и самому хотелось провалиться в глубокий, безмятежный сон, но в голове словно щёлкнул «будильник».

— Валь… мне пора, — нехотя прошептал я, осторожно высвобождаясь из её объятий.

— Уже? — она приподнялась на локте, сонная и какая-то беззащитно-домашняя в этом полумраке. — А как же варенье? Я же обещала…

— Прости, родная, в другой раз. Времени в обрез, — я уже натягивал футболку, стараясь не морщиться от того, как ткань задевает саднившую шею. — Мне ведь всего пятнадцать, забыла? Предки и так на взводе, хоть я и предупредил, что задержусь.

Валя тихо вздохнула, накинула халат и проводила меня до двери. У самого порога она коротко, по-хозяйски поцеловала меня в щеку:

— Беги, беги. Завтра-то ждать тебя?

— Конечно, — улыбнулся я и, крепко обняв Валентину за талию, снова впился в её нежные губы.

Домой я летел, не чувствуя ног. Ровно в одиннадцать вечера ввалился в прихожую. Из кухни доносились приглушенные голоса — отец с матерью о чем-то негромко спорили под аккомпанемент радио. В комнатах было тихо: бабушка с сестрой уже видели десятый сон.

Я быстро скинул обувь, стянул пропитанную цементом штормовку и, не заходя в ванную, шагнул на кухню. Родители одновременно замолчали и обернулись ко мне. Мама уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать дежурную тираду о «безответственности» и «поздних гулянках», но я её опередил.

Шагнул к столу и, прежде чем посыпались упреки, выложил перед ней пять синих хрустящих бумажек — те самые двадцать пять рублей, заработанные собственным горбом.

— Это тебе, мам, — сказал я, стараясь говорить уверенно. — Купи себе что-нибудь… что давно хотела.

Гнев в её глазах мгновенно сменился какой-то растерянностью и ещё чем-то — кажется, осознанием того, что сын за один вечер стал взрослым. Отец только крякнул, внимательно посмотрев на мои натруженные руки и ссадину на шее, и в этом взгляде я впервые прочитал настоящее мужское уважение.

На кухне стало тихо. Мама посмотрела на деньги, потом на меня, и губы у неё задрожали. Она подскочила ко мне:

— Лёшка! Да ты же голодный! Иди мой руки, а я пока быстренько разогрею ужин.

Когда я вышел из ванной в свежей майке, на столе уже дымилась тарелка жареной картошки с луком, а рядом стояла миска с крупно нарезанным салом.

— Садись, кормилец, — негромко сказал отец, отодвигая стул. — Ешь.

Мама сидела рядом, подперев щёку рукой. Деньги так и лежали на краю стола нетронутыми. Она смотрела, как я жадно набрасываюсь на еду, и в её глазах стояли слёзы гордости.

Едва я опустошил тарелку, веки налились свинцом. Мама что-то ещё говорила про чистую рубашку на завтра, но её голос доносился до меня словно сквозь слой ваты.

Шатаясь, я добрёл до своей комнаты, на ходу стягивая майку. Сил расправлять кровать не было — просто рухнул поверх покрывала, успев лишь сбросить треники, и мгновенно провалился в глубокий сон без сновидений.