Неделя закрутилась в бешеном темпе: подъём в шесть утра, стадион, где мои кеды хлюпали по росе, потом школа, а сразу после уроков — бегом на станцию. Мы разгружали всё подряд: от ящиков с ароматными крымскими яблоками до тяжёлого, удушливого цемента.

Николаич, видя моё рвение, сжалился на до мной. Он выдал мне старую, но довольно крепкую спецовку, чтобы я не гробил домашние вещи, и даже выделил личный шкафчик в бытовке. Теперь я чувствовал себя не приживалой, а почти своим.

А вот вечера принадлежали Валентине. Я забегал к ней на часик-другой, и помимо плотских утех мы всё-таки добрались до того самого варенья. Оно и правда было отличным — густым, пахнущим яблоками и чем-то домашним. Валя была женщиной понимающей: лишних вопросов не задавала, в душу не лезла, просто иногда кормила меня ужином и давала ту нежность, которой мне так не хватало в этой гонке на выживание.

А в пятницу жизнь подкинула новый фортель. Весь наш класс, тех, кто ещё ходил в «свободных художниках», наконец-то потащили в райком. После короткого опроса по уставу нам вручили заветные красные книжки.

Домой я шёл, чувствуя на груди новенький, поблёскивающий на солнце комсомольский значок. В кармане лежали честно заработанные деньги, в голове — план на завтрашнюю тренировку, а на губах улыбка. Я чувствовал себя абсолютно самостоятельным, хотя в зеркале на меня всё ещё смотрел пятнадцатилетний пацан с вечно голодными глазами.

В понедельник вместо привычной школьной кутерьмы в классе повисла официальная тишина. За учительским столом, поправив очки, восседала наша классная, а рядом с ней, чеканя каждое слово, разглагольствовал школьный комсорг — десятиклассник с прилизанной чёлкой и взглядом заправского агитатора.

— Товарищи! — вещал он, постукивая карандашом по столу. — Комсорг класса — это не просто должность. Это мотор коллектива. Нам нужен человек волевой, ответственный, который поведёт за собой. Учтите: дисциплина у вас хромает, а по сбору макулатуры показатели вообще никакие.

Классная согласно кивала, вставляя свои пять копеек про «зрелость» и «осознанный выбор».

— Предлагайте кандидатуры, — скомандовал комсорг.

— А давайте Лену Лосеву! — выкрикнул кто-то с первой парты.

Ленка, пай-девочка, тут же выпрямила спину и засияла, словно начищенный пятак.

— А может Борьку! — донёсся с задних рядов чей-то голос, а затем раздались смешки.

Наш главный зубрила вжал голову в плечи, будто надеялся провалиться сквозь пол.

И тут, перекрывая гул, одна из девчонок с задней парты звонко произнесла:

— А давайте Алексея Гаранина! Он у нас парень серьёзный. Спортом занимается, да ещё красиво поёт.

У меня аж в горле пересохло. Несколько девчонок тут же закивали, зашептались, поглядывая в мою сторону с интересом. Видимо, я в их глазах сейчас превратился из просто пацана в «настоящего мачо».

«Только этого не хватало! — пронеслось в голове. — Какая к чёрту работа? Какие собрания? У меня вагоны почти каждый день, Валя, и кроссы до седьмого пота! Мне бы найти время выспаться, а не стенгазеты рисовать».

Я открыл рот, чтобы заявить самоотвод, но класс уже загудел, кто-то поднял руку, и голосование прошло быстрее, чем я успел сообразить. Единогласно. Даже Ленка, хоть и скривилась, подняла руку — видно, всех уже достала своей правильностью, а кандидатуру Борьки вообще никто всерьёз не воспринимал.

— Поздравляю, Алексей, — торжественно изрёк комсорг, пожимая мне руку. — Зайди после уроков ко мне в комитет, поговорим и обсудим ближайшие планы на осень.

Я сидел, тупо глядя на новенький значок на груди. Внутри всё кипело, но впрочем виду я не подавал. Только спросил учительницу, стараясь, чтобы голос звучал безразлично:

— А что, отказаться никак нельзя?

Классная строго посмотрела на меня поверх своих роговых очков:

— Выборы прошли вполне честно, Алексей. Ты хочешь отказаться от доверия коллектива? Как-то это не по-комсомольски.

Я сглотнул. Спорить с этой формулировкой было себе дороже.

«Мотор коллектива, — с тоской подумал я. — Чёрт бы побрал этот мотор».

С одной стороны, комсорг класса — фигура. Это престиж. Мама будет гордиться, в школе — уважение. С другой стороны, теперь моя жизнь окончательно превращалась в бесконечную гонку. Вагоны, спортивная подготовка, Валя, учёба и теперь ещё эта чёртова общественная нагрузка. Я чувствовал себя канатоходцем, который пытается удержаться сразу на пяти канатах. И если один оборвётся — непременно упадёшь. А выберешься ли — неизвестно.

Я посмотрел на новенький значок, поблёскивающий на пиджаке. «Ладно, — решил я. — Попробую, а если не получится, сам подойду к комсоргу и наотрез откажусь от занимаемой должности».

Глубоко выдохнув, я поправил на плече лямку сумки и толкнул тяжелую дверь с табличкой «Комитет ВЛКСМ». В нос тут же ударил запах бумаги, клея и дешевого чая.

За столом, заваленным папками, сидел секретарь школы. Тот самый, что сегодня толкал речь перед нашим классом. Звали его Игорь Соколов, парень был на год старше меня, в идеально отглаженной рубашке и с дурацкой прилизанной чёлкой. Он что-то быстро строчил, не поднимая головы.

Школьный комитет комсомола располагался на первом этаже — под него отвели каморку с круглыми часами над дверью и Т-образным столом. В центре теснились расшатанные стулья, вдоль стен выстроились шкафы с «важными» документами, а стены пестрели всевозможными графиками, стенгазетами и прочим бумажным хламом. Груды макулатуры громоздились повсюду: и в углах кабинета, и на подоконнике.

Большое, вечно немытое окно, забранное решёткой «от американских шпионов», выходило на густые заросли. За ними заманчиво маячил гастроном, где продавали мои любимые пирожки с капустой.

— Проходи, присаживайся, — бросил он, даже не глядя, кто вошел. — Взносы принес или по протоколу собрания?

— Я по поводу назначения, — мой голос прозвучал чуть глуше, чем я хотел. — Из 9-го «А» я. Алексей.

Игорь наконец оторвался от своих бумаг. Его взгляд был цепким, оценивающим. Так смотрят снабженцы на новый товар: годен или сразу в брак?

— А-а, «мотор коллектива», — он едва заметно усмехнулся. — Характеристика у тебя боевая: спортом занимаешься, успеваемость в норме. Нам такие активные люди определённо нужны.

Я скривился, не веря ни единому его слову.

— Ты пойми, Алексей, — начал он, — Комсомол — это не просто значок на лацкане и не обязанность собирать макулатуру. Это, если хочешь, кузница. Мы здесь не бумаги перекладываем, мы характеры куем. Ты думаешь, почему именно тебя выбрали?

Он вскочил со стула и ткнул в мою сторону пальцем.

— Да потому что в тебе есть стержень. Но стержень без направления — это просто лом. А комсомол дает вектор. Мы — авангард. Пока остальные просто протирают штаны за партами, мы с тобой учимся управлять. Людьми, процессами, государством! Сегодня ты организуешь одноклассников на субботник, а завтра, глядишь, будешь руководить целым районом. А это очень большая ответственность.

— Мы связующее звено между теорией в учебниках и реальной жизнью страны. Партия доверяет нам самое дорогое — молодежь. И если ты сейчас вдруг дашь слабину, если решишь, что это просто «нагрузка», то ты предашь не класс и не школу. Ты предашь доверие партии, которая дает тебе шанс стать кем-то большим, чем просто обычный школьник.

Я слушал его, четко понимая, что Игорь просто виртуозно вешает мне лапшу на уши, чтобы я исправно тянул эту лямку.

Впрочем я решил закинуть удочку сразу, пока комсорг был в приподнятом настроении.

— Активность — это хорошо, Игорь. Но вот незадача: чтобы ребят организовывать на субботники или шефскую помощь, мне на предприятиях самому чаще бывать надо. Вникать, так сказать, в нужды рабочего класса. А уроки… уроки иногда мешают общественной жизни комсомольца.

Соколов прищурился. Я уже приготовился к очередной лекции о важности образования, но Игорь вдруг откинулся на спинку стула и достал из ящика стола заполненный бланк с печатью.

— Понимаю, — протянул он, и в его глазах блеснул огонёк одобрения. — Работа с массами требует времени. Если кто спросит, скажешь — ты направлен от в горкома по спецпоручению. Но учти, Алексей: если по предметам у тебя будет «неуд», прикрывать не стану. Договорились?

Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается адреналин. Мой план сработал.

— Договорились, — согласился я. — Пойду тогда… «вникать».

Я вышел из кабинета, аккуратно за собой прикрыв дверь. В кармане лежал заветный документик, а в голове уже я строил планы один безумнее другого. Теперь у меня был законный аргумент на пропуск школьных уроков.

Я шёл по коридору, а в кармане лежал мой официальный «щит» от физики, химии и прочих скучных предметов. На школьном дворе я первым делом стянул с шеи галстук и, не глядя, засунул в сумку — теперь можно дышать полной грудью.

— Ты чего так рано, Лёха? — Николаич удивлённо вскинул брови, глянув на часы.

Я усмехнулся и вытащил из кармана заветную бумажку.

— Всё нормально, Николаич. Теперь я тут на законных основаниях. Комсомольское поручение, — я победно помахал бланком перед его носом. — Горком отправил на спецзадание… вникать в нужды рабочего класса, так сказать.

Бригадир взял бумагу, покрутил перед глазами, хмыкнул.

— Ишь ты, комсорг. Ну, раз спецзадание — переодевайся и топай на третий путь. Там вагон с помидорами, надо до вечера раскидать.

Я быстро переоделся и зашагал к пакгаузу. Запах мазута, лязг составов и тяжести, которые предстояло сегодня перетаскать, совсем не пугали. Наоборот — всё это было по-настоящему. Это было моё. На третьем пути уже вовсю кипела работа. Маневровый тепловоз лениво пыхтел, отгоняя пустые платформы, а наш вагон стоял особняком, распахнув тяжелые железные двери, словно голодную пасть.

— Давай Лёшка, принимай эстафету! — крикнул довольный пополнением Саня, вытирая пот со лба. — Помидор нынче нежный, как институтка. Кидать нельзя, только из рук в руки.

Я запрыгнул в прохладное нутро вагона. Штабеля деревянных ящиков уходили под самый потолок. Работа предстояла нудная, монотонная, от которой к вечеру спина откажется разгибаться, а пальцы станет сводить судорогой. Но внутри у меня всё пело. Пока мои одноклассники сейчас морщились над контурными картами или читали учебник истории про съезды КПСС, я был здесь. В самом центре настоящей жизни.

Работа шла споро: подхватил, развернулся, поставил ящик Сане на поддон. Но на третьем ряду что-то пошло не так.

Я потянул на себя очередной ящик с маркировкой «Краснодарский совхоз имени Ленина», и он показался мне неестественно тяжелым. Помидоры сверху лежали как положено — крепкие, сливовидные. Но когда я рванул его на себя, дно предательски хрустнуло, и томаты рассыпались на пол вагона.

— Твою же маковку… — выдохнул я, заглядывая внутрь ящика.

Под тонким слоем томатов, завернутые в промасленную ветошь, плотными рядами лежали новенькие автомобильные фары и пара карбюраторов. Блестящий хром и чистый металл выглядели в этом овощном царстве как инопланетные артефакты. Сейчас такие запчасти ценились на вес золота, и достать их честному человеку было почти невозможно.

— Лёха, че застрял? — голос Сани с перрона заставил меня вздрогнуть. — Давай шевелись, перекур уже скоро!

Я быстро закидал железки рассыпанными помидорами, чувствуя, как вспотели ладони. Это был не просто «левак», это была серьезная подстава. Если сейчас нагрянет любая проверка, этот дефицит станет для меня путевкой в детскую колонию.

В дверях вагона показалась тень. Я резко обернулся, загораживая собой тот самый ящик. Это был не Саня. У проема стоял незнакомый тип в кожаной кепке и внимательно наблюдал за моими маневрами.

— Тише, пацан, — негромко сказал он, сверкнув золотой фиксой. — Ты ничего такого не видел и жить будешь долго и счастливо. Грузи давай дальше, этот ящик пока отставь в сторону. За ним скоро придут.

Я быстро глянул через плечо незнакомца — Саня уже спрыгнул с рампы и побрел в сторону курилки, махнув мне рукой. У нас было от силы минут десять, пока мужики не вернутся докидывать вагон.

— Слышь, земляк, — я опустил голос до шёпота, всё так же загораживая ящик с контрабандой своим телом. — Давай без всей этой вашей воровской романтики. Ты же видишь, я парень понятливый, зря шуметь не буду.

Тип в кепке замер, его рука в кармане чуть расслабилась, но глаза по-прежнему сверлили во мне дыру.

— Понятливый, значит? — прохрипел он. — И чего ты хочешь, пацан? Пятерку на мороженое?

Я усмехнулся, стараясь скрыть дрожь в коленях:

— Пятерка — это для пионеров. У меня тут ответственность. Я этот вагон принимаю, я его и сдаю. Если Николаич заметит, что ящика не хватает, он меня первым в оборот возьмёт. А мне проблемы с милицией ни к чему.

Я замолчал на секунду, прислушиваясь к дальнему гулу маневрового.

— Давай сделаем так: ты мне сейчас четвертной, а я этот ящик спрячу в угол, завалю пустыми поддонами, чтобы до вечера никто не нашёл. А когда смена закончится и депо опустеет — забирай хоть целый вагон. Моё дело — чтобы всё было шито-крыто и никто не заметил нехватку.

Фикса снова блеснула. Незнакомец явно прикидывал: прирезать прямо тут этого наглого щенка или откупиться, чтобы не засветить товар. Четвертак — это были бешеные деньги, почти четверть месячной зарплаты обычного работяги. Но для тех, кто толкал карбюраторы налево, это была пыль.

— Шустрый ты, комсомолец, — он вытащил руку из кармана и достал из куртки сложенные вчетверо деньги. — Держи. Но запомни: если вечером товара не будет на месте или ментов приведёшь — я тебя из-под земли найду. И значок твой в глотку запихаю.

Он протянул мне деньги.

Я взял хрустящие бумажки, чувствуя, как адреналин смешивается с липким страхом. Но назад дороги уже не было.

Я быстро засунул четвертной в носок. Действовать надо было мгновенно. Пока Саня с мужиками докуривали свои папиросы на лавочке, я начал буквально летать по вагону, перетаскивая весь мусор в одну большую кучу. Ящик с карбюраторами я ловко задвинул в самый дальний, тёмный угол вагона, прикрыл сверху парой пустых поддонов и завалил прочим хламом и некондицией из раздавленных помидоров, которые всё равно пошли бы на списание. Со стороны и не догадаешься, что под этой кучей лежит целое состояние.

Когда Саня, отдуваясь и вытирая рот рукой, поднялся обратно в вагон, я уже заканчивал разгребать второй ряд. Пот градом катился по лицу, спецовка прилипла к лопаткам, но я лишь азартно ухмыльнулся ему.

— Ты чего, Лёха, совсем офонарел? — Саня удивлённо присвистнул, глядя на пустую половину вагона. — Ты так за час всё раскидаешь.

— Энтузиазм, Саня! — выдохнул я, подхватывая очередной ящик. — Комсомольский задор, мать его. Хочу до вечера успеть, чтобы пораньше освободиться.

Я вкалывал так, что мышцы начали гудеть, но это была приятная усталость. Каждый бросок, каждое усилие словно выжигало изнутри тот липкий страх, который оставил тип с фиксой. Впрочем, помидоры — это не цемент, они легче, но их было много, и эта бесконечная вереница ящиков требовала ритма.

К тому моменту, как солнце начало клониться к крышам, вагон был практически пуст — кроме того самого угла, который я «заботливо» обходил стороной. Пока я подавал Сане ящики, обнаружил ещё пару таких же посылок, которые незаметно для коллеги припрятал в том же углу.

Николаич заглянул в вагон как раз в тот момент, когда мы с Саней выпрыгнули на перрон, тяжело дыша.

— Ну даёте, мужики, — бригадир одобрительно хлопнул по железной стенке вагона. — Лёха, ты смотри, людей мне не загоняй. Иди умойся у колонки. А завтра, может, наряд на промтовары выпишу, там полегче будет.

Я кивнул, чувствуя, как деньги в носке напоминают о себе с каждым шагом. Теперь оставалось самое сложное: дождаться вечера и убедиться, что «кожаный» заберёт своё без лишнего шума.

Сумерки залили депо густой тенью. Тепловозы замерли, будто спящие звери. Я сидел на пустом ящике в углу пакгауза, чувствуя, как четвертной в носке неприятно греет душу. Фонари горели через один, и в этой рыжей полутьме шаги я услышал раньше, чем разглядел фигуры.

Из-за склада вынырнул Фикса. Сейчас он был не один — за ним шли ещё двое. Крепкие, в кепках набекрень, с тяжёлыми брезентовыми сумками через плечо. Вид у них был такой, что любой патруль предпочёл бы сделать крюк с километр, лишь бы не встречаться с ними.

Фикса остановился в паре метров, прищурился.

— Всё в порядке, шкет? — спросил он глухим голосом с блатной хрипотцой. — Товар на месте?

Я кивнул, стараясь не сбить дыхание, и мотнул головой в сторону вагона:

— В дальнем углу, под гнильём и щитами, — указал я на место в вагоне. — Никто больше в него не залезал, — добавил я.

Он махнул своим. Те без слов ловко запрыгнули внутрь. Заскрежетали поддоны, луч фонарика заметался по стенам. Вскоре из темноты донеслось довольное кряхтение и отборный мат — видать, нашли.

Подельники спрыгнули на землю, заметно потяжелев. Сумки на плечах натянулись, звякнули металлом. Не оглядываясь, они быстро растворились между путями, уходя в сторону частного сектора.

Фикса задержался. Подошёл вплотную, обдав запахом дешёвого табака.

— Правильный ты пацан, — хлопнул он меня по плечу так, что я едва не присел. — Не задрот книжный. Соображаешь, где выгода, а где понт дешёвый.

— Если какие проблемы будут — по жизни — обращайся. Меня Бесом кличут. Я тебе должен, а долг для вора — дело святое, — буркнул он, развернулся и ушёл так же тихо, как и появился, а я остался один в тишине депо, сжимая в кармане бланк комсомольского поручения.