Последний мешок муки глухо шлёпнулся в штабель на складе. Внутри вагона теперь было пусто, только белёсая пыль медленно оседала в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь открытую створку. Я вышел на рампу, стряхивая белую пудру со штормовки. Мышцы гудели приятной, честной усталостью, а на душе было непривычно легко.

Мужики уже сидели в ряд, утирая пот и перекуривая окончание смены. Из глубины пакгауза показался Савельев. Он шёл не спеша, похлопывая по ладони какой-то помятой бумажкой.

— Ну что, работнички, — прогудел он, подходя к нам. — Стахановцы, мать вашу. Вагон за четыре часа раскидать — это рекорд.

Он остановился прямо передо мной, внимательно посмотрел в глаза, будто проверяя, не задрожат ли колени у «школьника». Потом полез в глубокий карман ватника и выудил пачку денег.

— Держи, Алексей. Твоя доля, — он отсчитал несколько хрустящих купюр и протянул мне. — Двенадцать рублей. Червонец за вагон, а остальное — премия от меня лично за то, что не сдрейфил и мужиков подстегнул работать быстро.

Я взял деньги. Пальцы после брезентовых рукавиц ощутили непривычную лёгкость бумажек. Двенадцать рублей! Сумма, что я сегодня заработал за один вечер, откровенно меня радовала. В голове сразу начали представляться картинки, как я уже через неделю смогу справить себе приличный прикид.

— Спасибо, Николаич, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по-мужски.

— Заработал, — скупо улыбнулся Савельев и хлопнул меня по плечу. — Завтра ещё вагон будет. Придёшь?

— Обязательно, — кивнул я, пряча деньги во внутренний карман, поближе к сердцу.

Мужики одобрительно зашумели, заулыбались. Тот, что в тельняшке, подмигнул мне:

— Всё, Лёшка, теперь ты официально наш, станционный. Обмыть бы надо первый заработок, да Савельев с нас шкуру спустит. Так что дуй домой, мать порадуй.

Я спрыгнул с рампы и зашагал к выходу со станции. На душе было легко, и такое ощущение, будто этот мир наконец-то начал прогибаться под мои хотелки.

Я уже миновал длинный ряд пакгаузов и вышел на неосвещённую тропинку, ведущую к жилым кварталам, когда из густой тени старой водонапорной башни отделился силуэт.

— И кто это у нас тут такой богатый и красивый домой топает? — раздался смешливый голос Валентины.

Она стояла, прислонившись спиной к кирпичной кладке, уже без халата — в одной приталенной кофточке, которая в сумерках казалась тёмно-синей, и узкой юбке. Валя неспешно оттолкнулась от стены и преградила мне путь, лукаво сощурившись.

— Ну что, богатырь, не перетрудился? — Она подошла вплотную, так что я почувствовал тепло её тела и знакомый аромат «Ландыша». — Николаич не сильно тебя загонял?

— Да не особо, — ухмыльнулся я, делая вид, что усталость мне нипочём. Впрочем, так оно и было: в отличие от мужиков, я был полон сил и чувствовал, что при надобности разгружу ещё один вагон.

Женщина протянула руку и как бы невзначай провела ладонью по моей груди, прямо там, где во внутреннем кармане лежали заработанные рубли. Пальцы её задержались на плотной ткани штормовки.

— Ты не бойся, Лёшенька, я тебя плохому не научу, — прошептала она, обдав моё лицо горячим дыханием. — Может, ко мне заглянешь? Чайник вскипятим… А варенье у меня знаешь какое? Малиновое, сладкое — за уши не оттянешь.

Она смотрела на меня совсем не так, как Ленка или Танька. В её взгляде была опытная, взрослая уверенность женщины, которая знает, чего хочет, и не собирается тратить время на разные глупости. Я почувствовал, как сердце ускорило ритм. С одной стороны — дома ждали родители и гости, с другой — этот манящий прищур и перспектива закончить понедельник куда интереснее, чем я планировал. Однако, немного помолчав, я решил, что сегодня к Валентине точно не пойду.

— Валюша, — перебил я её воркование про варенье нарочито томным голосом, — а может, завтра? Встретимся тут же, на этом самом месте, и я обязательно загляну к тебе на огонёк. А сегодня ну никак не получается, честное слово, — я состряпал самое жалобное лицо, на которое был способен. — День рождения у меня сегодня, пятнадцать стукнуло. Гости уже, небось, собрались, и через полчаса я должен быть дома как штык.

Женщина несколько секунд молча смотрела мне в глаза. В полумраке трудно было понять — то ли обиделась, то ли прикидывает что-то в уме. Наконец она мягко рассмеялась и легонько толкнула меня в плечо:

— Ладно, именинник, согласна! — голос её зазвучал весело. — День рождения — дело святое, тут не поспоришь. А варенье и завтра никуда не убежит.

Валентина по-хозяйски взяла меня под руку, и мы вместе зашагали по узкой тропинке, заросшей лопухами, в сторону жилых кварталов. Тепло её тела даже через брезент штормовки действовало посильнее всяких афродизиаков.

— Слушай, Валь, — начал я нерешительно. — Я вот что подумал… Денег подзаработал, хочу торт купить, родителей побаловать, гостей. Всё-таки днюха. Только время-то… В нашем гастрономе, поди, шаром покати: одни сушки да пряники «Осенние». Не знаешь, где вечером можно хоть какой «Полет» или «Сказку» раздобыть.

Валентина притормозила, задумчиво прикусила губу, глядя на тёмные силуэты пятиэтажек.

— Торт, говоришь? — Она помедлила, а потом её лицо озарилось лукавой улыбкой. — Считай, повезло тебе, Лёшка. У меня в центральном гастрономе Лизка работает, одноклассница бывшая. Она как раз в кондитерском отделе заправляет. Если смена её — что-нибудь из-под прилавка да выудит. Пошли быстрее, а то скоро закрытие!

Она прибавила шагу, увлекая меня за собой. Я чувствовал, как двенадцать рублей во внутреннем кармане приятно греют грудь. Если получится достать настоящий «Киевский» или хотя бы «Прагу» — это будет не просто день рождения, а настоящий триумф.

Мы неслись по вечерним улицам, срезая углы через проходные дворы. Каблуки Вали гулко стучали по асфальту, а я, подстраиваясь под её шаг, чувствовал, как азарт погони за дефицитом бодрит не хуже крепкого кофе.

На часах над входом в центральный гастроном было уже без пяти. Тяжёлые стеклянные двери уже закрывал на засов суровый дядька в кепке.

— Степаныч, родненький! — выдохнула Валентина, почти налетая на него. — Свои мы! Мне к Лизке в кондитерский, дело жизни и смерти!

Мужик недовольно нахмурился, глядя на мою запылённую штормовку, но, узнав Валю, нехотя приоткрыл входную дверь.

— Только мухой, Валька. Пять минут вам, и ни минутой больше! — буркнул он нам в спину.

Мы влетели в пустой зал. Пахло кофе, ванилью и влажными опилками. В кондитерском отделе за высоким прилавком стояла полная крашеная блондинка, уже накрывавшая остатки товара белой простынёй.

— Лизок, дорогая! — вскрикнула Валя, перегибаясь через прилавок. — Выручай! У парня юбилей, пятнадцать стукнуло. Есть чего в закромах Родины?

Лиза медленно подняла взгляд, окинула меня оценивающе и вдруг улыбнулась, сверкнув золотой фиксой.

— Ну, раз именинник просит… Заждался тебя твой торт, паренёк.

Она нырнула под прилавок и извлекла круглую картонную коробку, перевязанную грубой бечёвкой. Через прозрачное окошко в крышке виднелись шоколадные потёки и россыпь жареного фундука.

— «Киевский», настоящий, — торжественно глядя на коробку, прошептала она. — Свежий, утренний завоз. Пять сорок. Бегом на кассу!

Недовольная запоздалыми посетителями кассирша отсчитала мне сдачу и швырнула чек. Я бережно принял коробку из рук Лизы. Мы от души поблагодарили её и выскочили на улицу под ворчание Степаныча.

Фонари уже разгорелись в полную силу. Я осторожно держал бесценный груз за бечёвку, а Валя, довольная успехом, снова взяла меня под руку.

— Ну что, Лёшенька, теперь ты мой должник, — рассмеялась она. — А долги принято отдавать!

Мы дошли до перекрёстка, где наши пути расходились. Валентина притормозила, развернула меня к себе и, обхватив за шею, звонко чмокнула в щёку. Тут же спохватилась и принялась старательно стирать ярко-алый след помады кончиком платка.

Оказалось, мы живём в десяти минутах ходьбы друг от друга, но Вале нужно было сворачивать направо, к своим пятиэтажкам, а мне — топать прямо по улице.

— До завтра, Лёшенька, — лукаво пропела она, обдав меня на прощание ароматом духов. — И помни: за тобой должок! — Она выразительно кивнула на коробку с дефицитом.

Я только подтвердил кивком: мол, согласен, про долги я не забываю.

Валя махнула рукой и легко зашагала прочь, а я припустил во всю прыть. Погоня за «Киевским» съела драгоценное время, и теперь я всерьёз рисковал получить нагоняй от родителей за опоздание к собственному столу.

Через несколько минут, запыхавшийся, но довольный, я уже стоял у двери квартиры. Одной рукой бережно поддерживал коробку за бечёвку, стараясь не растрясти хрупкое безе, а другой — решительно нажал на кнопку звонка. За дверью послышались шаги и приглушённый гул голосов. Мои пятнадцать лет начались по-взрослому, и эта жизнь мне нравилась всё больше и больше.

Открыла мама. Она уже была в своём праздничном платье, с нарядно уложенными волосами.

— Ну наконец-то, Лёша! Мы уже… — начала она и вдруг осеклась, вглядываясь в моё лицо.

Её взгляд мгновенно зацепился за край щеки. Не говоря ни слова, она шагнула вперёд, заслоняя меня от любопытных гостей, уже толпившихся в прихожей. Молниеносно выхватила из кармана передника чистый платок, лизнула уголок и одним точным движением стёрла предательский алый след, который Валя в темноте так и не заметила.

— Мам, прости… — выдохнул я. — Задержался, за тортом полгорода оббежал. Свежий, сегодняшний!

Мама на мгновение замерла, глядя то на дефицитное кондитерское чудо, то на мою перепачканную мукой куртку.

— Так… — строго, но уже с затаённой гордостью произнесла она, забирая торт. — Быстро в ванную, переодевайся — и марш за стол! Пять минут тебе. А я пока похвалюсь гостям дефицитом и скажу, что ты только из-за его поисков немного задержался.

Она подмигнула мне и, грациозно развернувшись, понесла «Киевский» в комнату, откуда уже доносились восторженные вскрики Мишки и притихшие голоса остальных.

Я рванул в ванную, на ходу сбрасывая штормовку. В зеркале мелькнуло моё лицо: чистое, без следов помады.

Выйдя из ванной, я ощутил приятную свежесть во всём теле. Белоснежная хлопковая футболка туго облегала раздавшиеся плечи и грудь — скрывать физическую форму было уже невозможно. Темные брюки с острыми стрелками довершали образ именинника.

Когда я переступил порог комнаты, гомон за столом на мгновение стих. Праздничный стол ломился от маминых закусок: салат «Оливье», селедочка с луком, домашние соленья и, конечно, в центре — тот самый «Киевский», уже освобожденный от бечевки.

Отец, сидевший во главе стола, медленно отставил налитую стопку и внимательно оглядел меня. В его глазах я прочитал немое одобрение: он сразу заметил и мою усталость, и то, как натянулась ткань на мышцах.

Мишка первым нарушил тишину, вскочив со стула:

— Лёха! Ну куда пропал? Мы тут уже полчаса сидим. Я чуть слюной не захлебнулся, а когда тётя Полина внесла торт — вообще в осадок выпал! — его шутка мигом разрядила напряжение.

Ленка Лосева подняла на меня глаза. В её взгляде обида смешалась с искренним изумлением. Она явно не ожидала увидеть меня таким… повзрослевшим всего за один вечер.

— Так, Алексей, — веско сказал отец. — Проходи, садись. Не тяни время.

Он позвал с кухни маму с бабушкой. Когда все собрались, отец разлил женщинам вино, а нам, школьникам, плеснул в тонкие фужеры «Советского шампанского». Когда за столом воцарилась торжественная тишина, он поднял свою стопку и произнес тост.

Когда торжественная речь главы семьи закончилась, отец пригубил стопку и аккуратно поставил её на скатерть. В комнате повисла торжественная пауза. Мама загадочно улыбнулась, поднялась из-за стола и на минуту скрылась в бабушкиной комнате.

Вернулась она не одна. В её руках был заветный жёсткий футляр, из которого она извлекла мечту любого советского пацана — новенькую чехословацкую «Кремону». Лакированная дека из светлой ели сияла в свете люстры, а гриф с идеальными ладами обещал божественный звук.

Мишка чуть не подавился салатом, а Ленка Лосева даже приоткрыла рот от изумления — такой инструмент в то время был настоящим сокровищем, которое «доставали» через десятые руки. Бабушка, глядя на моё онемевшее лицо, тихонько всхлипнула и прижала платочек к глазам.

— Ну, Алексей, нравится? — довольно крякнул батя. — Мать все пороги оббила в культтоварах, пока её выискала. С днём рождения!

— Спасибо! — только и сумел прошептать я.

Тишину нарушила Иришка. Она подбежала ко мне и, дергая за край футболки, звонко потребовала:

— Лёша, ну сыграй! Сыграй мне песенку на новой гитаре!

Я бережно принял инструмент. Пальцы, ещё хранившие шероховатость от брезентовых рукавиц, осторожно коснулись нейлоновых струн. Звук был глубокий, бархатный — не чета моим старым «дровам» из фанеры. Я быстро подтянул колки, настраивая «ми-си-соль», и задумался.

В голове вертелись десятки хитов: от дворового Высоцкого до запретных «Битлов». Нужно было что-то такое, чтобы и Иришку порадовать, и Ленку зацепить, и родителей не шокировать.

После недолгих раздумий я решил сыграть что-то лирическое — такую песню, которая никого не оставит равнодушным, но при этом будет уместна в семейном кругу.

Я взял первый аккорд, и комната наполнилась чистым, глубоким звуком чехословацкой ели. Пальцы сами нашли нужные лады — старая добрая классика, которую в семидесятые знал каждый детсадовец и каждый взрослый.

— Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам, а вода по асфальту рекой… — запел я, стараясь придать голосу чуть больше мягкости.

Иришка тут же засияла и принялась неумело хлопать в ладоши, притопывая в такт. Мама с бабушкой переглянулись, заулыбались и подхватили припев. Даже отец, обычно сдержанный, начал мерно покачивать головой, отстукивая ритм пальцами по краю стола.

А Ленка Лосева… Ленка смотрела на меня совсем иначе. В её глазах застыло странное выражение: она видела не того Лёху, который ушёл провожать Коровкину, а уверенного парня с дорогой гитарой. Обида на мгновение отступила, уступив место чистому восторгу и веселью.

Когда я доиграл последний аккорд и приглушил струны ладонью, в комнате на секунду повисла тишина. А потом Иришка закричала:

— Ещё! Лёша, ещё одну!

Я улыбнулся, чувствуя, как тепло инструмента передаётся мне. «Кремона» действительно была сказкой.

— Молодец, Алексей, — веско сказал отец, снова разливая алкоголь по бокалам. — А теперь давай что-нибудь для души, для взрослых.

Я задумался, перебирая пальцами по грифу, и вдруг пальцы сами вывели мелодию песни, которую так любила мама — там, в моем будущем. Про то, что «один раз в год сады цветут».

Гитара отозвалась глубоким, породистым звуком. Я запел негромко, вкладывая в каждое слово ту щемящую нотку, от которой сжимается сердце:

— Один раз в год сады цветут, весну любви один раз ждут…

Мама замерла с фужером в руке. Бабушка тихо опустила вилку на край тарелки. Отец перестал жевать и уставился куда-то в темное окно, за которым качались тени сентябрьского вечера.

Ленка Лосева даже дышать перестала, глядя на меня широко открытыми глазами — в этот миг я казался ей бесконечно взрослым и загадочным, а Иришка притихла, прижавшись к маминому плечу. И только Мишка пока все слушали песню Анны Герман наяривал мамины салаты и был вполне себе доволен жизнью.

Когда я закончил, в комнате долго не смолкали аплодисменты.

— Откуда ты знаешь эту песню? — тихо спросила мама, вытирая уголки глаз. — Я слышала её только раз, по радио. И думала, что больше никогда не услышу…

— Слышал, — просто пожал плечами я. — И запомнил. Потому что красивая песня.

Отец кашлянул в кулак и, не глядя ни на кого, громко сказал:

— А ну-ка, наливай, Полина. За сына. За его талант. И за… за песню.

И мы снова выпили. А я держал на коленях «Кремону».

Батя, заметно оттаявший после третьей рюмки, крякнул и, прищурившись, произнёс:

— А ну-ка, Лёха… Раз пошла такая пьянка, давай ту самую про Экзюпери? Мать её ещё всё время напевает.

Я не заставил себя ждать. Перебор на «Кремоне» пошёл мягкий, рассыпчатый — нейлоновые струны придавали песне ту самую глубину, которой не хватало старой фанере.

— Опустела без тебя земля… — запел я, глядя в окно на далёкие звёзды, которые после шампанского казались такими близкими.

В комнате снова стало тихо, но это была уже не печальная тишина, а светлая. Мама подхватила вторым голосом, бабушка начала мерно покачиваться, а отец, положив тяжёлую руку на стол, подпевал своим баритоном:

— Если можешь — прилетай скорей…

Ленка Лосева смотрела на меня так, будто видела впервые. Её обида на Таньку, на субботу, на мои непонятные исчезновения — всё это словно смыло этой чистой мелодией. Даже Мишка перестал жевать кусок колбасы и замер, боясь шелохнуться.

Когда я взял финальный аккорд, отец веско уронил ладонь на скатерть:

— Вот это — по-нашему. Настоящий мужик! Так песню спеть — аж за душу взяло.

В конце вечера мама торжественно разрезала «Киевский». Нож с хрустом проходил сквозь слои безе, а по комнате плыл умопомрачительный аромат фундука и ванили. Мы сидели и дружно работали ложками. Даже Мишка на время затих, самозабвенно уплетая дефицитное лакомство.

— Лёха, — пробормотал Мишка с набитым ртом, — если ты каждый день такие торты будешь приносить, я к тебе насовсем жить перееду! Все дружно рассмеялись.

Ленка уже сидела рядом со мной, крохотными кусочками смакуя дефицитное угощение. Обида в её глазах окончательно растаяла, сменившись мягким, задумчивым светом. Когда пришло время расходиться, я поднялся из-за стола.

— Пошли, Лен. Провожу, — сказал я, перехватив короткий одобряющий взгляд отца. Тот едва заметно кивнул: мол, всё правильно, по-мужски.

Возле её подъезда мы остановились. Вечерний воздух был прохладным, пахло прелой листвой и осенью.

— Спасибо за вечер, Лёш, — тихо произнесла она, глядя на меня снизу вверх. — Песня была… удивительная. А торт просто бесподобен. И ещё раз с днём рождения! — Ленка нерешительно подалась вперёд и быстро чмокнула меня в щёку.

Я проводил её до самой квартиры. В пустом подъезде гулко, как в пещере, отдавались наши шаги.

— До завтра, Лен, — сказал я негромко. — Спокойной ночи.

Ленка улыбнулась, нажала на кнопку звонка, и дверь почти сразу открыла её мать. Девушка бросила мне прощальный взгляд и скрылась в освещённой прихожей.

Я медленно спускался по лестнице, чувствуя на губах едва уловимый вкус шоколадного крема от «Киевского» торта и какое-то странное, новое ощущение правильности всего происходящего.