Квартира Татьяны — типичная «двушка» в кирпичной пятиэтажке, где каждый предмет мебели был пределом мечтаний советской семьи. Здесь не было лишнего нагромождения вещей, всё стояло по линеечке. Танька, включив свет в прихожей, сбросила свои каблуки и, оставшись в одних чулках, схватила меня за руку и увлекла за собой.

Под ногами в узком коридоре пружинила тёмно-красная ковровая дорожка с чёрным геометрическим узором. На стене — вешалка-рогатина из тёмного дерева с одиноко висящим плащом, а под зеркалом — небольшая тумбочка, на которой замер флакон лака «Прелесть» и лежала расческа.

Мы прошли в зал. Здесь высилась «Хельга» — массивный полированный шкаф во всю стену. За стеклом тускло поблескивал «парадный» сервиз из ГДР и хрустальные салатницы, которые доставали только на Новый год; рядом теснились дефицитные томики Дюма и Дрюона.

— Лёш, подожди… — прошептала она, высвобождаясь из моих объятий.

Она подошла к новенькой радиоле «Ригонда». Сухо щёлкнул тумблер, и шкала загорелась тёплым изумрудным светом. Спустя мгновение из динамика полился звонкий голос Мирей Матье — «Pardonne-moi ce caprice d'enfant». Песня словно по заказу звучала в эфире.

Таня включила торшер, и в его приглушённом оранжевом свете под французский шансон начала неспешно расстёгивать молнию на боку своего клетчатого платья. Ткань с тихим шелестом опала к её ногам, открыв тонкую шёлковую комбинацию, которая в полумраке казалась почти прозрачной.

Я шагнул к ней. Всё остальное разом отошло на второй план. Сейчас существовала только эта комната, залитая оранжевым светом торшера, тихий голос Мирей Матье из радиолы и Танька, которая смотрела на меня так, будто я был единственным человеком во всей Вселенной.

Моя рука скользнула по её плечу, нежно сбрасывая тонкую лямку комбинации. Мы повалились на мягкий диван, застеленный тяжёлым гобеленовым покрывалом, и утонули в объятиях друг друга.

Спустя два часа в комнате воцарилась та особенная, густая тишина, которая бывает только после бури. В открытую форточку тянуло ночной прохладой и тонким запахом прибитой пыли. Танька, прикрывшись краем простыни, полулежала на подушках и курила, задумчиво пуская тонкие струйки дыма в потолок. Огонёк сигареты в полумраке вспыхивал ярко, подсвечивая её лицо и растрёпанные волосы.

— А ты меня удивил, Лёшка… — негромко произнесла она, стряхивая пепел в пустую жестяную банку из-под леденцов «Монпансье». — Кто бы мог подумать: вроде обычный парень, каких полно в каждом дворе, а такое ощущение, будто побывала в объятиях опытного кавалера. Когда ты успел такому научился?

Я лежал рядом, закинув руки за голову, и слушал, как в коридоре мерно тикают старые настенные часы. Тело налилось приятной свинцовой усталостью, а мысли текли лениво, как патока.

— Да так, Тань, — ответил я неопределённо, наблюдая, как зелёный глаз радиолы «Ригонда» подмигивает нам из угла, наполняя комнату приглушённой мелодией.

Девчонка не производила впечатления опытной в подобных делах, хотя старалась изо всех сил и без лишних слов выполняла мои просьбы.

— Твоя мать, кстати, знает, что ты куришь? — попытался я сменить тему разговора.

— Не а, — с усмешкой ответила она и, затушив окурок, неожиданно прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом в плечо.

— Послушай, Лёш… А завтра? Ты со мной останешься или снова под крылышко к этой Лосевой сбежишь? — в её голосе уже не слышалось прежней бравады, только робкая девичья надежда.

Я осознавал, что эта ночь всё перевернула в её жизни. Теперь нельзя было делать вид, будто ничего не случилось. Впереди меня ждала товарная станция с мешками муки и ящиками сгущёнки, но прежде нужно было решить куда более сложную задачу: как не стать подлецом в глазах сразу двух девчонок. А ведь скоро должна приехать Маша Капустина… Узел затягивался всё туже.

Я притянул Таню поближе, чувствуя, как она в мыслях уже строит планы на нашу дальнейшую жизнь чуть ли не до самой свадьбы. Сейчас нужно было рубить сплеча, пока она окончательно не нафантазировала лишнего.

— Тань, послушай только, без обид, — начал я, глядя в потолок, где медленно таял табачный дым. — Ты девка мировая, и вечер сегодня был прекрасен, честно. Но с понедельника мне вообще не до гуляний будет. И не до девчонок, если на то пошло.

Девушка замерла, перестав водить пальцем по моей груди. Огонёк сигареты снова вспыхнул в её руках.

— Это ещё почему? — в голосе Таньки прорезались колючие нотки. — Опять Лосева?

— Да при чём тут Лосева, — досадливо поморщился я. — Работа у меня появилась. На товарную станцию иду, грузчиком. Одна знакомая со стадиона подсобила, дядька её берёт мешки ворочать. Там в пять вечера разнарядка, а когда закончим — хрен знает. Домой буду приползать без задних ног, только бы до подушки добраться.

Я повернулся к ней и накрыл её ладонь своей.

— Так что на все эти шуры-муры, Тань, времени у меня теперь точно не останется. Мне сейчас прибарахлиться надо, копейку в дом принести. Сама понимаешь, жизнь такая — либо ты вагоны разгружаешь, либо в обносках ходишь. Так что, прошу тебя, не обижайся.

Таня молчала долго, только слышно было, как на кухне мерно капает кран. Потом она тяжело вздохнула и как-то по-взрослому горько усмехнулась.

— Грузчиком, значит… — протянула девушка, выпуская очередное облако дыма в потолок. — Ну и вали на хрен, добытчик фигов!

Танька демонстративно отвернулась к стене, натягивая на плечо одеяло. Я понял: оправдание вроде сработало, но осадочек у неё на душе всё равно остался. Впрочем, это было именно то, что мне нужно — официальный повод не заводить серьёзных отношений и держаться на дистанции.

Я осторожно поднялся с дивана, стараясь, чтобы тот не скрипел. В комнате царил полумрак, и лишь изумрудный огонёк «Ригонды» светился в углу. Танька лежала неподвижно, уткнувшись носом в подушку, но по тому, как замерло её дыхание, я понял — она не спит. Просто обиделась и не желает говорить со мной.

Подхватив свои шмотки, валявшиеся на полу, я вышел на цыпочках в прихожую. Быстро натянул свои отглаженные ещё утром брюки — стрелки, на удивление, почти не пострадали. Накинул батник, застёгивая пуговицы через одну, и подхватил туфли. «Блин, носки», — подумал я. Пришлось вернуться в комнату и в темноте шарить руками по полу.

В прихожей я обулся, стараясь не шуметь. В зеркале мелькнуло моё смутное отражение: воротник батника поднят, волосы взъерошены — вид боевой, но больно помятый. Пригладил волосы, поправил воротник. «Нормально», — подумал я.

Я бросил короткий взгляд в сторону комнаты, где лежала обиженная Танька. Хотелось ей что-то сказать, вроде «до завтра», но вовремя прикусил язык. Лишние слова сейчас только всё усложнят.

Взглянул на часы — половина двенадцатого. «Родители уже, небось, все пороги в отделении милиции оббили или по больницам звонят, места себе не находят», — подумалось мне.

Сухо щёлкнул английский замок. Я вышел на лестничную клетку и быстро спустился вниз.

Улица встретила бодрящим холодком и серой дымкой. Город уже спал, только где-то вдалеке надрывно прогрохотал последний трамвай да из соседнего двора доносился ленивый лай собак. Я зашагал к дому, чувствуя, как затылок холодит вечерняя прохлада. В голове было пусто. Суббота закончилась, «любовь» осталась за закрытой дверью, а впереди маячило воскресенье, а за ним — понедельник, который не зря слыл днём тяжёлым.

Помимо школы и товарной станции, мой день рождения тоже никто не отменял. Ровно пятнадцать моему новому телу должно было стукнуть именно в этот понедельник.

«И вот как, спрашивается, я должен везде успеть?» — со вздохом подумал я.

Подходя к родному подъезду, я уже заранее представлял суровую физиономию отца. В окнах нашей квартиры горел свет — это был плохой признак. Значит, не спят, ждут только меня с ремнём и корвалолом.

Я тихо открыл входную дверь. В прихожей, под жёлтым светом слабой лампочки, на табурете сидел отец. Он методично постукивал пальцами по колену. Из кухни доносился негромкий плач матери и успокаивающее бормотание бабушки.

— Явился, — с облегчением произнёс отец, глядя на мои запылённые туфли.

— Время видел, Алексей? Мы с матерью полгорода оббегали, у Мишки мать чуть с ума не сошла — он-то дома уже два часа как, а тебя всё нет. Где болтался?

Я глубоко вздохнул, стараясь, чтобы от меня не слишком пахло Танькиными сигаретами, и решил рассказать версию, которая была бы максимально похожа на правду, но при этом выглядела бы благородно.

— Бать, ну прости… — я виновато опустил голову. — Провожал девушку с танцев. Она живёт на другом конце района, в новых пятиэтажках. Шли медленно, болтали. А потом она… ну, пригласила чаю попить. У неё мать в ночную смену ушла, ей одной скучно было. Пока чайник закипел, пока поговорили — я на часы глянул, а там уже почти полночь. Бежал всю дорогу, честное слово.

Отец нахмурился ещё сильнее, вглядываясь в моё лицо. В его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание — наверное, он и сам в молодости не раз «чаёвничал» допоздна.

— Чай, значит, пили? — переспросил отец, и в его голосе прорезалась опасная ироничная нотка. — Что-то долго у вас чайник закипал, — ухмыльнулся он, покачивая головой. — Мать вся испереживалась. Хорошо, что завтра ей на работу не надо рано вставать. Мог бы хоть позвонить, чтобы мы не нервничали, — строго добавил он, сверля меня взглядом. — Ты это понимаешь?

Я опустил глаза, чувствуя, как краска приливает к щекам.

— Понимаю, — тихо ответил я, стараясь говорить уверенно. — Больше такого не повторится, бать, честное слово. Но я не мог оставить там девушку одну — тем более у ДК шпана из «Заречья» тёрлась.

При упоминании «Заречья» выражение лица отца изменилось. Он тяжело поднялся с табуретки, подошёл ко мне и, глядя прямо в глаза, крепко сжал моё плечо.

— Ладно, герой-любовник… — уже без злобы, скорее добродушно проворчал отец, покачивая головой. — Марш умываться и спать! Мать я сам успокою. Но чтобы это был первый и последний раз! В понедельник тебе пятнадцать стукнет — вроде взрослый уже, а ведешь себя как мальчишка безответственный. Пора бы уже головой думать.

Он в сердцах ещё раз крякнул, махнул рукой и направился на кухню, где за дверью ждали новостей мама с бабушкой. Я быстро шмыгнул в ванную, чувствуя, как гора свалилась с плеч. «Сработало!» — пронеслось в голове, пока я защёлкивал шпингалет.

Воскресное утро встретило меня бодрящим холодком. Я вошёл на стадион, когда солнце ещё только-только зацепилось за верхушки окрестных девятиэтажек. Тело работало как часы — я бежал по гаревой дорожке, почти не чувствуя усталости. На турнике выдал серию из тридцати подтягиваний, легко, без рывков, ощущая, как под кожей тугими жгутами перекатываются мышцы. После душа и плотного завтрака я решил, что пора пройтись по друзьям и позвать их на свой день рождения. Завтра мне пятнадцать — пусть маленький, но юбилей. Мой первый настоящий юбилей!

Первым делом заглянул к Мишке. Тот встретил меня в семейных трусах и с учебником физики, вид имел помятый, но, услышав про завтрашние посиделки, засиял, как начищенный юбилейный рубль. А вот с Ленкой всё было сложнее.

Я позвонил в её дверь, чувствуя, как внутри шелохнулось нехорошее предчувствие. Она открыла не сразу. Вышла на порог в домашнем халатике, волосы перехвачены простой резинкой, а глаза чуть припухшие.

— Привет, Лен, — я замялся, стараясь не смотреть на её надутые губки. — Я это… зашёл позвать. Завтра у меня днюха — пятнадцать исполняется. Бабушка пирог затеяла, Мишка будет. Придёшь?

Ленка молчала, разглядывая кончики своих тапочек. Внутри неё клокотала обида за то, что вчера я ушёл провожать Таньку Коровкину. В её душе разгоралась настоящая борьба: с одной стороны — жгучая ревность и осознание того, что я повзрослел раньше неё, а с другой — извечное «и хочется, и колется, и мамка не велит».

Она остро чувствовала, что пока не готова начать взрослую жизнь, и из-за этого жутко злилась на распутную Таньку и меня. Эта детская беспомощность раздражала её больше всего, даже заставляя злиться на саму себя и на ту ситуацию, в которой она оказалась сейчас.

— Приду, — наконец тихо обронила она, не поднимая глаз. — Куда я денусь. Только не надейся, Гаранин, что я всё забуду.

Она быстро захлопнула дверь прямо перед моим носом, даже не попрощавшись. А я остался стоять на лестничной клетке, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат её цветочных духов. «Похоже, завтрашний праздник обещает стать настоящим испытанием для моих нервов», — подумал я и, тяжело вздохнув, побежал вниз по лестнице.

Утро понедельника встретило нас с Мишкой хмурым небом и противным мелким дождём. Мы топали в школу, перепрыгивая лужи и пиная консервную банку, которая звенела на весь квартал. Мишка что-то увлечённо бубнил про новую схему радиоприёмника из журнала «Радио», а я шагал рядом, понимая, что с сегодняшнего дня я неофициально — практически рабочий человек.

Уроки пролетали один за другим, словно заезженная киноплёнка. Математика, химия, география — всё, что давали нам учителя, впитывалось в мою голову мгновенно, не доставляя мне никаких неприятных ощущений.

А вот на переменах в школьных коридорах сегодня разыгрывался настоящий немой спектакль. Ленка Лосева, завидев меня, тут же утыкалась в учебник или начинала оживлённо обсуждать что-то с подругами, боясь даже мельком встретиться со мной взглядом. Обида в ней боролась с любопытством, но девичья гордость пока побеждала.

А Танька со своей страшной подружкой и вовсе прошла мимо, демонстративно задрав подбородок, и даже не взглянула в мою сторону. Словно и не было между нами ничего, и не она шептала мне на ухо про свою любовь, извиваясь под моим сильным телом. Женские хитрости, ясное дело. Желает, чтобы я мучился, гадал, бегал за ней.

Но страдал ли я? Совсем нет. Внутри было странное, холодное спокойствие. Все эти школьные интриги казались мне теперь какими-то мелкими, детскими играми. Все мои мысли были сейчас там, на станции, где вечно мимо пролетали тепловозы. Денег у родителей просить не хотелось — отец и так вкалывал на заводе от звонка до звонка, а мать каждую копейку на книжку откладывала. Чтобы чувствовать себя по-настоящему свободным, нужно было иметь свой рубль в кармане. Тот, что пахнет потом и тяжёлой работой.

До конца последнего урока оставалось всего ничего, но я уже мысленно переодевался. Сразу после звонка рванул домой. Дома никого не было — отец с мамой на работе, бабушка ушла за Иришкой в сад и еще не вернулись. Самое время, что бы ни кто не мешал собраться. Я вытащил из глубины шкафа старые, застиранные до белизны рабочие штаны отца и поношенную штормовку из плотного брезента. Она пахла всё ещё костром. На ноги натянул побитые жизнью, но крепкие рабочие ботинки на толстой подошве.

Заглянул на кухню. На столе под салфеткой стояла тарелка со вчерашними пирожками. Я быстро запихнул две штуки в рот, почти их не жуя, и запил холодной водой из-под крана. Энергия мне сегодня ох как понадобится. В карман штормовки отправилась заветная бумажка с адресом от Светланы и старые брезентовые рукавицы — без них ладони в кровь быстро сотрёшь о грубые доски ящиков или мешковину.

Я бросил взгляд на настенные ходики. Без двадцати пять. Пора.

Выбежав из подъезда, я не пошёл, а потрусил легким бегом в сторону станции. Сердце колотилось в предвкушении. На горизонте уже виднелись высокие мачты освещения товарной станции и слышался натужный свист маневрового тепловоза. Мои пятнадцать лет начинались не с праздничного торта, а с первой настоящей мужской работы.

На товарном депо было шумно: лязгали буфера вагонов, надрывно свистел маневровый «чух-чух», а воздух густо пропах мазутом и угольной пылью. Возле открытого вагона-рефрижератора курили четверо мужиков. В центре стоял кряжистый дядька в замасленной кепке и спецовке — тот самый бригадир Савельев, о котором говорила мне моя знакомая.

— Здорово, мужики! — я подошёл уверенно, стараясь не выглядеть как школьник. — Я от Светланы. Сказала, Савельева спросить. Работать пришёл.

Бригадир медленно выпустил струю дыма из трубки и оглядел меня с головы до ног. Мужики за его спиной ухмыльнулись. Один, жилистый, в тельняшке под пиджаком, хохотнул:

— Слышь, Николаич, у нас тут ясли открыли? Гляди, совсем молоденький. Он же после первого мешка муки упадёт.

— Ша, — рявкнул на него бугор, сплюнул под ноги и подошёл ко мне ближе. — Помню, помню, Светка за тебя просила, сказала: двужильный. Но у нас тут не стадион, парень. Вагон муки сам себя не разгрузит. Ящики по двадцать кило, таскать на горбу придётся на склад. Не сдрейфишь?

Я молча подошёл к открытой двери вагона. Там, в полумраке, высились штабеля каких-то мешков. Не дожидаясь команды, я подхватил один — брезентовые рукавицы крепко обхватили его. Мешок весил прилично, но для моих мышц он показался не тяжелее школьного портфеля. Я легко закинул его на плечо и повернулся к Савельеву.

— Куда нести, дядь Коль? — спросил я спокойным, ровным голосом.

Улыбки с лиц мужиков сползли. Савельев удивлённо приподнял бровь, глядя, как я держу груз, даже не пошатнувшись.

— Ишь ты… — протянул он, выбивая трубку о сапог. — Ловко. Ну, раз такой шустрый, вставай в цепочку. Склад номер четыре, вон туда. И смотри, не бегай — здесь ритм важен, а не рекорды.

Я бодро зашагал к складу, чувствуя на спине их оценивающие взгляды. Первый мешок и первая заработанная копейка начала свой путь в мой карман.

Спустя два часа непрерывной работы спина под брезентовой штормовкой взмокла. Вагон постепенно пустел — штабеля мешков с мукой перекочевали на склад. Тело работало без сбоев, но непривычный ритм давал о себе знать: в висках глухо постукивало.

— Хорош, мужики! — Савельев зычно хлопнул ладонью по железному борту вагона. — Перекур двадцать минут. Остыньте малёк.

Мы попрыгали на бетонную рампу. Мужики по привычке потянулись за кисетами, тяжело отдуваясь и утирая пот грязными ладонями. И тут из-за угла пакгауза показалась молодая симпатичная женщина в белом халате, накинутом поверх одежды, и в повязанном по-фабричному платке. В руках она несла тяжёлую плетёную корзину.

— О, кормилица наша! — оживился жилистый в тельняшке. — Вовремя ты, Валюша.

— Ешьте, работнички, — улыбнулась она, ставя корзину на ящик. — Совсем заморил вас Николаич.

Она достала огромную буханку свежего чёрного хлеба и принялась ловко кромсать его на толстые ломти. Следом из корзины пошли пузатые стеклянные бутылки с кефиром, запечатанные мягкой зелёной фольгой.

— Ой, мужики, поглядите-ка, а это кто у нас тут такой! — певуче протянула она, и в её голосе зазвучала та самая весёлая наглость, на которую способны только бывалые станционные девчата. — У Николаича в бригаде никак заграничный артист завёлся?

Мужики заржали, довольно пережёвывая хлеб.

Валя подошла ближе, бесцеремонно поправила мне воротник штормовки и заглянула прямо в глаза. От неё пахло приятными духами. Валя протянула мне бутылку и горбушку, густо посыпанную крупной солью.

— Ишь ты, какой сокол ясноглазый, — она шутливо прищурилась, нарочно похлопав меня по плечу. — Ты, парень, смотри, тут работа тяжёлая. Может, давай ко мне в каптёрку? Я тебя там чаем с вареньем напою… а то и поинтереснее чего придумаем.

— Да ладно тебе, Валька, не пугай пацана, — хохотнул жилистый в тельняшке. — Он у нас сегодня первый день.

— Первый день? — Валя картинно всплеснула руками и лукаво прикусила губу. — Ну, тогда ладно. Я через пару часов мимо склада пойду, загляну проверить, не сдулся ли наш богатырь. Она звонко рассмеялась, качнув бедрами, и направилась обратно к пакгаузу. Мужики одобрительно загудели ей вслед, а я почувствовал, как уши предательски горят — не столько от её шуточек, сколько от того, как жадно и по-женски она на меня смотрела.