Утро пятницы ворвалось в комнату вместе с резким звонком будильника и полоской яркого солнца на стареньких обоях. Я разлепил глаза, чувствуя себя на удивление бодрым, будто и не засыпал лицом в учебнике. На щеке остался характерный след от переплёта, а во рту — суховатый привкус типографской краски. Я захлопнул книгу и замер. В голове было непривычно ясно. Обычно в той моей прошлой жизни даты, фамилии и события выветривались из моей памяти быстрее, чем запах маминых блинов из кухни, но сейчас всё было иначе.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Пятый параграф. Третий абзац сверху. «В начале шестидесятых годов…» — слова сами всплывали перед внутренним взором, чёткие, как шрифт в передовице «Правды». Я помнил всё: от съездов партии до объёмов выплавки чугуна в тоннах. Каждая цифра, каждое примечание мелким шрифтом на полях отпечатались в мозгу, словно на фотоплёнке.

— Ого… — прошептал я, потирая затылок. — Это что-то новенькое.

Это уже не было просто «хорошим запоминанием». Моя память превратилась в нечто похожее на компьютер, где всё лежало строго и по полочкам. Я пролистал ещё пару страниц, которые вчера только мельком проглядел перед сном. Хватило одного взгляда, чтобы текст буквально «впечатался» в сознание.

Если так пойдёт и дальше, то к концу четверти я буду знать школьную программу получше, чем любой из отличников в нашей школе. С такой суперпамятью и моим новым тренированным телом этот мир семидесятых переставал мне казаться таким угрюмым. Теперь он походил на настоящую игровую площадку, где нужно было выбрать путь, куда двигаться дальше, и не наделать ошибок. До развала Союза ещё добрых двадцать лет, и надо было как следует подготовиться, чтобы не прозябать, как тогда миллионы граждан, в нищете.

Я вскочил с кровати, ощущая во всём теле такую упругую лёгкость, словно за ночь меня заново собрали на авиационном заводе. Часы показывали начало седьмого. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков да чьим-то мирным посапыванием за дверью.

В ванной я плеснул в лицо ледяной водой. Она обожгла кожу, окончательно разгоняя остатки сна. Сквозь капли воды из зеркала на меня глядел совсем не тот Лёха Гаранин, которого привыкли считать тихоней и заучкой. Взгляд стал острым, цепким, как у молодого волка, да и само лицо будто заматерело. Я машинально взял с полочки обмылок хозяйственного мыла, и он едва не выскользнул: пальцы сжались с такой силой, что на буром бруске остались глубокие вмятины.

«Ого, — подумал я, растираясь жёстким вафельным полотенцем. — Надо бы поаккуратнее. Свои способности стоит демонстрировать дозированно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Иначе окружающие, чего доброго, не поймут таких резких перемен. Вон физрук вчера и тот подозрительно на меня поглядывал, когда мы кросс сдавали».

Я выскочил из подъезда и неторопливо потрусил к стадиону. Утренний город уже просыпался: в окнах пятиэтажек загорались жёлтые огни, а по пустой улице гулко прогрохотал редкий грузовик.

На дорожке я сразу увидел Светлану. Она бежала в своём неизменном синем тренировочном костюме с лампасами, ритмично выдыхая облачка пара в прохладный воздух. Я легко пристроился рядом, подладившись под её темп.

— О, какие люди! — она мазнула по мне взглядом, не сбивая дыхания.

— И вам привет, — так же лаконично бросил я.

Когда мы закончили пробежку, я обратился к ней:

— Послушайте, Светлана, у меня к вам дело есть. Деликатное.

Она вытащила из спортивной сумки вафельное полотенце, принялась вытирать лицо и бросила:

— Ну, выкладывай, Алексей.

— Тут такое дело… — неуверенно начал я, подбирая слова. — Подработку ищу. Только, понимаете, чтобы не официально, не через школу… В общем, по-тихому. Деньги позарез нужны. Хочу прибарахлиться, сами знаете, что в «Детском мире» на полках лежит. Одно расстройство, честное слово.

Светлана внимательно окинула меня взглядом — от стоптанных кед до выцветшей футболки. В её глазах промелькнуло понимание. В семидесятые достать приличный «импорт» или хотя бы польские джинсы можно было только у фарцовщиков, а те драли втридорога. Для обычного школьника это были заоблачные суммы.

— Прибарахлиться, значит… — задумчиво протянула она, поправляя волосы. — Дело понятное. Всем хочется в «фирме» ходить, а не в казённом обмундировании. Слушай, Лёха, есть один вариант. Дядька мой на товарной станции работает, у них там вечно рук не хватает. Мешки поворочать, ящики сгущёнки разгрузить… Платят на руки, сразу после смены. Работа не из лёгких, но ты, я гляжу, теперь у нас атлант. Сдюжишь?

— Сдюжу, — уверенно кивнул я, чувствуя, как внутри азартно ёкнуло. — Когда приходить? Я могу хоть сегодня начать!

— Да не лети ты впереди паровоза, — улыбнулась Светлана. — Мне сначала поговорить с ним надо. Если даст добро, завтра в это же время сообщу тебе адрес и скажу, кого спросить.

— Большущее спасибо! — Я прижал руку к груди.

— Да не за что пока, — рассмеялась она. — Ладно, пора мне. Давай, Лёшка, до завтра. И не опаздывай, а то твои вагоны кто-нибудь другой разгрузит, — пошутила она.

— До встречи! — крикнул я ей вдогонку. — И Игорю привет передавайте!

Я проводил её взглядом и направился к своим «железным друзьям» — турнику и брусьям.

Вернувшись со стадиона, я, не переодеваясь, подхватил уже одетую Иришку за руку и повёл в детский сад. Мама благодарно потрепала меня по изрядно отросшим волосам: «Вот он, мой помощник!» — и продолжила наводить марафет перед зеркалом. А у меня мелькнула мысль, что пора бы заглянуть в парикмахерскую: если честно, мне больше нравились короткие стрижки, когда чёлка не лезет на глаза при каждом шаге.

Сдав сестру воспитательнице, я быстро вернулся, ополоснулся над ванной и наскоро позавтракал.

По традиции мы встретились у моего подъезда. Ленка уже стояла у скамейки — свежая, в накрахмаленном воротничке, от неё тонко пахло цветочным мылом «Земляничное». Мишка припозднился и подрулил к нам чуть позже, на ходу застёгивая пуговицу на школьном пиджаке.

— Потопали, — бросил он ещё сонным голосом, и мы направились в сторону школы.

— Мальчики, вы не забыли? — Ленка поправила сумку и пошла чуть впереди, задавая темп. — Завтра в семь. У ДК вчера афишу обновили, ВИА «Синие гитары» выступает. Обещали, что будет даже западная эстрада. Вы же ведь пойдёте со мной? Обещали!

— Обижаешь, Леночка! — Мишка аж подпрыгнул и заржал, окончательно проснувшись. — Мы с Лёхой уже шнурки наглаживаем. Такое событие! Весь район там будет.

Я шёл рядом, согласно кивая, но в голове это мероприятие никак не укладывалось. Внутри всё зудело от ожидания. Если Светлана сегодня договорится и её дядька с товарной станции даст добро, то мои субботние танцы, само собой, пролетают мимо кассы. Какая там «западная эстрада», когда на кону стоят реальные рубли и возможность наконец-то справить себе нормальный прикид, а не донашивать перешитые отцовские брюки.

— Лёша, ты чего молчишь? — Ленка обернулась, подозрительно прищурив свои ясные глаза. — У тебя вид такой, будто я тебя не на танцы зову прогуляться, а как минимум предлагаю отправиться целину осваивать.

— Да нет, всё в порядке, — выдавил я усмешку. — Просто задумался. Зачёт по алгебре на носу, сама понимаешь.

— Алгебра подождёт, — отмахнулась она. — Главное — не подведите меня. Я так давно не была на танцплощадке, теперь все мысли только о ней.

Я посмотрел на её счастливое лицо и почувствовал лёгкий укол совести. Подвести Ленку после того, как она давеча так решительно вступилась за меня перед Свиридом, было бы последним свинством. Но и упустить шанс заработать на «фирму» я не мог.

«Ладно, — подумал я, — война план покажет. Сначала надо Светлану дождаться».

После тригонометрии наша троица расположилась в коридоре у широкого подоконника. На нём по-хозяйски устроилась Ленка, а Мишка, то и дело поглядывая на неё, увлечённо травил какую-то байку. Ленка смеялась, поправляя выбившиеся на лицо локоны, как вдруг за спиной раздался мелодичный, с лёгкой хитринкой девичий голос:

— Лёш, а Лёш… Ты что в субботу делаешь?

Я обернулся. Перед нами стояла Таня Коровкина — та самая, из-за которой на днях и заварилась вся каша с Колькой Свиридом. Рядом с ней, как всегда, маячила её неразлучная подружка — серая мышка в толстых очках, из тех, что обычно теряются на фоне симпатичной приятельницы.

— Да вот, Лосева на танцы приглашает, — я кивнул в сторону Ленки. — Стоим, обсуждаем детали.

Ленка при этих словах спрыгнула с подоконника и заметно выпрямилась. Её взгляд вмиг стал холодным, как лёд в школьном холодильнике. Между ней и Танькой проскочили невидимые искры, и обстановка накалилась до предела.

Таня, словно не замечая нависших грозовых туч, очаровательно улыбнулась, глядя мне прямо в глаза:

— На танцы? В ДК? Как здорово! А меня с собой возьмёте? Одной как-то страшновато, а с таким защитником, как ты, Лёшечка, хоть на край света.

— Коровкина, — вкрадчиво произнесла Ленка, — у нас вообще-то своя компания. И билеты Миша заранее купил только на троих. Так ведь, Миш?

Мишка, застигнутый врасплох, судорожно закивал, хотя никаких билетов у него ещё и в помине не было.

— Жаль, — Таня разочарованно надула губки, но взгляда от меня так и не отвела. — А я думала, ты, Лёша, сам решаешь, с кем тебе на танцах зажигать. Или ты теперь под строгим надзором?

Она бросила мимолётный колючий взгляд на Ленку и снова обернулась ко мне, ожидая ответа. Ситуация закручивалась покруче, чем в заграничном детективе.

Я понял, что ситуация пахнет керосином — ещё секунда, и девчонки вцепятся друг другу в волосы. Нужно было срочно гасить этот пожар.

— Слушайте, девчата, чего вы из-за этих танцев такой шум поднимаете? — миролюбиво усмехнулся я, переводя взгляд с Ленки на Таню. — Места в ДК на всех хватит, это же не закрытый приём. Билеты в кассе перед началом всегда есть, так что не надо тут всё это затевать. А там разберёмся на месте.

Мишка облегчённо выдохнул, явно радуясь, что гроза проходит мимо. Ленка поджала губы, готовая выдать едкую отповедь, а Таня уже набрала воздуха, чтобы победно улыбнуться, но тут, как по заказу, над коридором залился пронзительный звонок на урок.

Дверь кабинета № 12 с сухим щелчком распахнулась. На пороге стояла Надежда Васильевна — наша «русичка», строгая женщина с высокой причёской и тяжёлой стопкой тетрадей в руках. Она обвела нас взглядом поверх очков.

— Девятый «А», не заставляйте меня ждать, — сухо произнесла она, глядя на нашу троицу. — У нас сегодня сложная тема: образ Печорина. Прошу в класс.

Одноклассники, подстёгнутые её командным тоном, дружно потянулись в класс. Мишка тоже юркнул внутрь, радуясь, что так удачно удалось избежать конфликта. Ленка, демонстративно вскинув подбородок, прошла мимо Коровкиной, едва не задев её плечом. Таня лишь многозначительно подмигнула мне и, крутнув короткой юбкой, скрылась в соседнем кабинете математики. В класс я зашёл последним, тоже чувствуя странное облегчение.

Надежда Васильевна, поправив очки, уже раскладывала тетради на столе.

— Гаранин, — неожиданно обратилась она ко мне, — раз уж ты зашёл последним, значит, не слишком спешил на мой урок? Вот и отвечать у доски будешь первым. Поделишься своими мыслями об образе Печорина?

Я замер: садиться ли мне за парту или вот так, прямо с порога, начать отвечать? Почувствовал, как взгляды одноклассников сочувственно устремились на меня. Но теперь, с моей феноменальной памятью, я мог не просто рассуждать — я мог цитировать страницы наизусть, анализировать каждую черту характера героя, каждую его фразу.

— Надежда Васильевна, — начал я, чувствуя, как уверенность наполняет меня, — Печорин — это человек, который…

Я так и остался у доски, чувствуя на себе выжидающий взгляд Ленки и любопытство остальных. Сумку поставил чуть в стороне, чтобы не мешала, и сосредоточился. Система работала безупречно: в голове, как на киноэкране, развернулся текст Лермонтова. Я готов был цитировать главы, чеканя каждое слово, но вовремя прикусил язык.

«Рано, Лёха, — осадил я сам себя. — Не стоит вываливать всё и сразу, а то решат, что я вундеркинд, и затаскают по олимпиадам. А оно мне надо? Мне бы сейчас деньжат подзаработать, а не соловьем разливаться про офицера русской армии».

Поэтому я начал отвечать неторопливо, нарочно вставляя в речь ученические «э-э» и «ну-ка».

— Печорин… — я сделал вид, что мучительно вспоминаю фамилию одного из героев. — Он, Надежда Васильевна, человек сложный. Вроде и офицер, и храбрый, а вот покоя себе найти не может. Как там… «скука — болезнь нашего времени»?

Я специально приписал Печорину пару мыслей, которые принадлежали скорее самому автору, и разок специально «запутался» в хронологии кавказских событий. Надежда Васильевна внимательно слушала, подпирая подбородок ладонью.

— Ну, в целом верно, Алексей, — вздохнула она, когда я замолчал. — Хотя с датами ты и намудрил. Но на фоне прошлых твоих ответов, да и учитывая, что не мычал, как обычно, это твёрдая четвёрка. Садись.

Звонок оборвал последний на сегодня скучный урок географии, и школа вмиг наполнилась топотом сотен ног. Мы привычно встретились у дверей вестибюля.

— Ну что, Лёха, — Мишка на ходу поправлял школьную форму, сияя как начищенный самовар. — Танцы завтра! Идем хоть билеты купим.

Дождавшись, пока Ленка наговорится с подругами, мы отправились в сторону ДК. Ленка шла рядом, закинув сумку на плечо. Она сегодня была какой-то особенно задумчивой, лишь изредка поглядывая на меня с той самой загадочной улыбкой, которую я приметил ещё на литературе.

Возле ДК имени Дзержинского было не протолкнуться. Весь асфальт перед входом хрустел под ногами шелухой от семечек. Над толпой стоял густой гул, перемешанный сизым дымком «Беломора».

Очередь в кассу извивалась по ступенькам, как живая. Кого тут только не было: и наглаженные десятиклассницы с бантиками, и хмурые пацаны с окраин в широченных кепках и мятых олимпийках. Всех собрал субботний вечер.

— Слышь, Митяй, — донеслось откуда-то из хвоста очереди. — Эти, «Синие гитары», они правда «Битлов» играют?

— Да зуб даю! — ответил голос погрубее. — Пацаны с общаги рассказывали: у них там гитары чешские, «Иоланы». Такой звук дают — закачаешься!

Мишка глянул на очередь и сразу скис, поправив очки:

— Ничего себе народу! Лёх, как думаешь, нам хватит? А то на кассе, если что, запросто могут окошко захлопнуть — и гуляй, Вася. Скажет: «Учёт», и всё.

Ленка Лосева, наоборот, расцвела. Она плыла сквозь толпу, как парусник, ловя на себе взгляды — от восторженных до завистливых. Парни постарше провожали её долгими свистами, но, натыкаясь на мой тяжёлый взгляд, быстро отворачивались.

В очереди то и дело вспыхивали перепалки:

— Эй, волосатый, куда прёшь? Тебя тут не было!

— Я за тем парнем в вельветовой куртке стоял! Вон у него спроси!

Воздух вокруг буквально вибрировал от предвкушения. Для местной молодёжи субботние танцы были чем-то бо́льшим, чем просто прогулка. Настоящее окно в другую жизнь — с ярким светом, громкой музыкой и законным поводом пригласить на медляк ту самую девчонку, о которой мечтаешь всю неделю.

Минут через пятнадцать толкотни в пахнущей одеколоном и дешёвым табаком очереди мы наконец добрались до заветного окошка. Кассирша — грузная тётка с высоченным начёсом и ядрёно-синими тенями на веках — глянула на нас, как на пустое место.

— Чего встали? — проскрипела она, отрываясь от рулона розовых билетов. — Живее давайте, не задерживайте!

Мишка суетливо выгреб из кармана мятые рубли и мелочь:

— Нам три… то есть четыре! — поправился он, покосившись на меня. — Четыре билета.

— Ишь ты, богач, — хмыкнула кассирша, ловко оторвала билеты и сунула в окошко. — Держи. Проходите, не толпитесь. Следующий!

Когда мы отошли подальше от бурлящей очереди, Мишка с видом факира разложил на ладони четыре картонных билета. На них гордо красовалась печать ДК и цена — «50 коп.».

— Есть! — выпалил он и победно взмахнул кулаком. — Лёха, завтра будем зажигать на танцплощадке!

Ленка аккуратно взяла свой билет, спрятала его в потайной кармашек сумки и посмотрела на меня. От утренней задумчивости не осталось и следа — в глазах светилось предвкушение, чистое и лёгкое, как газировка с сиропом из автомата.

— Слушай, Миш, — она хитро прищурилась. — А четвёртый билет для кого? Неужели решил Коровкину позвать, чтобы Лёха не скучал?

Мишка мгновенно залился краской и принялся что-то мямлить про «запасной вариант». Я только усмехнулся.

В субботу наша квартира наполнилась характерным шипением утюга и клубами пара. Я соорудил временную гладильную доску, расстелив на кухонном столе старое одеяло и накрыв его простынёй. Мои единственные «выходные» брюки требовали особого внимания.

На штанину я положил мокрую марлю. Тяжёлый утюг с чёрной эбонитовой ручкой медленно набирал жар, но как только его подошва коснулась ткани, по кухне разнёсся знакомый запах горячего хлопка.

— Лёшка, смотри, не припали! — донёсся из комнаты голос бабушки. — Новые-то не скоро купим, береги вещь.

Я не отвечал, сосредоточенно ведя утюгом. Здесь важна была твёрдая рука: чуть дрогнешь — и стрелка пойдёт «косить». Я давил всем весом, припечатывая край так, чтобы он стал острым, как бритва. Проведя пальцем по готовому шву, я удовлетворённо хмыкнул — об него, кажется, можно было порезаться.

На кухню заглянул отец.

— Стрелки — во! — он одобрительно поднял большой палец. — Только про туфли не забудь. Лицо мужчины — это его обувь.

Я повесил брюки на спинку стула, любуясь идеальной линией. В зеркале прихожей я увидел своё отражение: под тонкой тканью батника бугрились мышцы, которые ещё неделю назад были едва заметны. Начистив туфли до зеркального блеска, я полностью облачился в «парадное» и остался доволен результатом. Осталось только сгонять в парикмахерскую и навести порядок на голове.

Вечером, когда до выхода оставалось десять минут, я стоял подстриженный и отглаженный перед зеркалом.

— Ну прямо жених! — залюбовалась мама, а отец достал из шкафчика заветный флакон «Шипра» и пару раз брызнул на мой воротник.

— Ну всё, — он веско хлопнул меня по плечу. — Иди, Лёха. И помни: на медляк приглашай первым, не тушуйся. Девчонки смелых любят.