На беговой дорожке было пустынно. У дальних ворот мальчишки азартно гоняли мяч, с глухим стуком вколачивая его в сетку. Воздух, тронутый первой осенней прохладой, приятно бодрил.

— Ты что, Лёшка, всерьез решил круги нарезать? — удивился Мишка, притормозив у кромки поля. — Прямо в парадных брюках?

— А что делать? — Я туже затянул шнурки на кедах и закатал штанины. — Утром из-за этой линейки тренировку пропустил. Прямо не сидится на месте, Мих. Организм требует.

Я рванул с места. Мышцы отозвались непривычной, пружинистой мощью. Мишка постоял, недоуменно почесал затылок, но, не желая отставать, скинул сандалии и припустил следом, тяжело топая босиком по гаревой дорожке.

— Ну ты… даёшь… — пропыхтел он спустя пару кругов. Я же даже не сбил дыхание.

Я лишь загадочно усмехнулся, прибавляя ход. Хотелось нащупать предел этого нового тела. Если через неделю мне предстояло столкнуться со Свиридом, я должен был твердо знать, на что способен этот «обновленный» я.

На девятом круге я поймал тот самый ритм, когда тело поёт. Мишка остался далеко позади — он сидел на лавке, вытирая пот, и смотрел на меня так, будто видел впервые. Скорость не падала. Наоборот, появилось чувство невесомости: подошвы кед едва касались земли, и каждый шаг давался с необычайной легкостью. Это был уже не просто бег, а настоящий восторг движения.

Когда я наконец перешёл на шаг и остановился у скамьи, дыхание оставалось ровным, будто я не пробежал три километра, а просто прогулялся. Мишка ошарашенно выдохнул:

— Ну ты даёшь, Лёха! Прямо настоящий спортсмен! — Не знаю, как у тебя это выходит, — выдохнул Мишка, — но научи и меня так же! Дай хотя бы пару советов, а?

Я лишь неопределённо пожал плечами и обтёр лицо ладонью, хотя кожа была почти сухой.

После забега мы ещё немного посидели на стадионе. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая облупленную краску на воротах в медно-красный цвет.

Мы покинули стадион, когда тени от тополей вытянулись во всю ширь школьного двора. Ноги сами несли меня вперёд, а Мишка, то и дело поправляя сползающую с плеча дерматиновую сумку, едва поспевал следом.

— Пить охота — смерть, — пропыхтел мой друг. — Слышь, Лёх, давай завернём в «Гастроном»? У меня полтинник есть, батя утром мне вручил в честь нового учебного года.

Возле магазина было людно. Из открытых дверей тянуло смешанным ароматом «Докторской» колбасы и копчёной рыбы. Мишка встал в очередь в кассу — пробивать чек, а я пристроился у отдела «Соки-Воды». За прилавком грузная тётка в накрахмаленном белом чепце и халате ловко наливала из стеклянного конуса томатный сок, поглядывая на очередь с суровой важностью.

— Две «Буратино»! — звонко сказал Мишка, кладя пробитый чек на стеклянную витрину перед продавщицей.

Она привычным, механическим жестом подцепила открывалкой жестяные пробки. Раздался сочный хлопок, и из горлышек повалил белесый дымок — лимонад был из самого низа ящика, холодный.

Мы вышли на крыльцо. Мишка, на ходу запрокинув голову, жадно приложился к горлышку, а потом, шумно выдохнув, довольно крякнул. Я последовал его примеру. Колючие пузырьки газа приятно обожгли горло, а приторно-сладкий вкус с ноткой цедры показался мне в тот миг лучше любого нектара.

— Хорошо пошла! — Мишка с наслаждением зажмурился, утирая мокрые губы рукавом. — Слышь, ты, бутылки не выбрасывай, сдадим потом — еще на мороженое хватит.

Подъезд встретил меня привычными запахами жареного лука и сырости. Я взлетел на свой этаж, перепрыгивая через две ступеньки, и даже не почувствовал привычной одышки.

— Мам, я дома! — крикнул я, скидывая кеды в узкой прихожей.

Из кухни вышла мама, вытирая руки о передник. Она взглянула на меня и застыла с выражением явного недовольства на лице.

— Лёша? Ты чего такой… взъерошенный? — мама окинула меня подозрительным взглядом. — И брюки все в пыли. Опять на пустыре с мальчишками в «казаков-разбойников» играл?

— На стадионе я был, мам, — спокойно ответил я. — Круги нарезал.

— Нарезал он… Спортсмен выискался! — Она неодобрительно качнула аккуратной причёской, но тут же смягчилась: — Ладно, ступай умывайся живо. Скоро отец с завода вернётся, ужинать сядем.

Пока я приводил себя в порядок, отец вернулся с работы. Я услышал его бас, еще когда переодевался. Быстро натянув треники и футболку, я пошёл на кухню.

Тут было тесно, но уютно. Отец сидел во главе стола, развернув свежий номер «Правды». От него пахло табачным дымом и тем особенным заводским духом — смесью мазута и остывшего металла.

— О, явился, атлет, — прогудел он, не поднимая глаз от газеты. — Мать говорит, ты в выходных брюках рекорды ставить вздумал? Ты это прекращай. Порвёшь — до следующей получки в латаных ходить будешь.

Он отложил газету на край стола и наконец внимательно посмотрел на меня. Я молча кивнул — понял, батя, — и занял своё место.

Мама ловко расставляла тарелки с дымящимся пюре и поджаристыми котлетами. Иришка, смешно надув щёки, увлечённо выковыривала из своей котлеты варёный лук.

— Ирочка, ешь давай, — строго приструнила её бабушка, пододвигая блюдце с хрустящим солёным огурцом. — А то не вырастешь, так и останешься навсегда пигалицей.

— Неа! — вдруг воскликнула сестра, уставившись на меня круглыми глазами-пуговками. — Я буду как Лёшка! Он сильный и красивый!

С этими словами она нахально показала бабушке язык, и даже её щёки вспыхнули от собственной смелости.

Отец отложил газету и пристально посмотрел на меня. Его тяжёлый, пронзительный взгляд обычно заставлял прежнего меня съёживаться и вжимать голову в плечи, но теперь я встретил его взор прямо, без тени страха. В воздухе повисла короткая, гулкая пауза.

— Хм, — отец хмыкнул, прищурившись. — И впрямь… Взгляд у тебя, Алексей, какой-то не мальчишечий стал. Стержень прорезался. Неужто за лето так заматерел?

— Пора уже, батя, — ответил я, вонзая вилку в сочную котлету. — Девятый класс всё-таки, не шутки.

— Ну, гляди, — отец одобрительно кивнул и потянулся к хлебнице. — Если в секцию какую соберёшься — скажи. У нас на заводе тренер по самбо — мировой мужик, я замолвлю словечко.

Бабушка недовольно поджала губы:

— Опять вы про драки! Лучше бы на фортепиано… У соседки вон внук, Генка, пальцы как у артиста, а наш всё в кулаки норовит помахать.

Но её уже никто не слушал…

Отец хмыкнул, отодвинул тарелку и, неожиданно для всех, упёр локоть в клеёнку. Его широкая ладонь замерла в воздухе, словно ковш экскаватора.

— Повзрослел, говоришь? — В глазах бати промелькнул задорный огонёк, какой бывал у него только после удачной рыбалки. — Сейчас посмотрим, на что способен девятиклассник. Поглядим, на сколько тебя хватит.

Мама всплеснула руками:

— Олег! Ну что ты затеял прямо за ужином? Тарелки побьёте!

— Не побьём, мать, — отмахнулся он. — Давай, Лёха, берись.

Я замялся на секунду, но потом уверенно обхватил его ладонь. Пальцы у отца были жёсткие, как железные прутья, пахнущие табаком и хозяйственным мылом. Я чувствовал его силу — спокойную, накопленную годами заводского стажа. Раньше он повалил бы мою руку, даже не заметив сопротивления.

— Давай-давай, налегай! — подначил он, и я почувствовал, как мышцы под его фланелевой рубашкой натянулись, словно тугие канаты.

Я сосредоточился. Внутри, где-то в самой глубине, отозвалась та самая мощь, что гнала меня по стадиону. Я не стал давить изо всех сил — побоялся напугать его, — просто замер, удерживая отцовскую руку на месте.

Прошло пять секунд, десять. Улыбка сползла с лица отца. Он навалился всем плечом, лицо его побагровело, а на лбу вздулась жилка. Моя же рука стояла неподвижно, словно вкопанная в бетон.

— Ого… — пропищала Иришка, окончательно забыв про свой лук.

Отец вдруг резко расслабился и убрал руку. Он посмотрел на свою ладонь, потом на меня — долго, недоумённо.

— Ну и ну… — выдохнул он, вытирая испарину со лба. — Ну и клешни у тебя стали, Алексей. Будто не школьник обычный, а всё лето в кузнице молотом махал.

Бабушка только охнула и украдкой перекрестилась, а я спокойно взял кусок хлеба, чувствуя: это было только начало.

Утро выдалось звенящим и прозрачным, словно новенький гранёный стакан. Я проснулся задолго до звонка будильника, чувствуя во всём теле такую бодрость, что лежать в кровати было просто невыносимо.

На стадионе в этот ранний час царила пустота. Трава у кромки поля поседела от холодной росы, а гаревая дорожка под кедами казалась упругой, будто резина. Я пробежал пять километров, даже не заметив пройденной дистанции. Дыхание работало как швейцарские часы — ровно и глубоко.

Светланы на беговой дорожке сегодня не оказалось. Жаль, конечно, но внутри меня горело такое любопытство к собственным силам, что одиночество скорее помогало сосредоточиться.

Я подошёл к влажным от дождя турникам. Схватился за холодную перекладину и легко, словно пушинку, подбросил своё тело вверх. Раз, другой, десятый… Подтягивания, которые раньше давались с натужным сопением, теперь шли одно за другим. Я сделал «выход силой», потом ещё один, чувствуя, как литые узлы мышц играют под кожей. Казалось, я мог бы кружиться на этом железе до самого вечера.

Домой я возвращался вприпрыжку. Быстро умылся, проглотил завтрак и, закинув за спину потяжелевший портфель, взял за руку Иришку.

— Лёх, а мы не опоздаем? — спросила она, семеня рядом в лёгкой болоньевой курточке.

— Если немного ускоримся, малявка, то точно успеем, — улыбнулся я. — Нам опаздывать ни как нельзя.

До садика мы долетели за рекордные семь минут. Сдав притихшую сестру воспитательнице, я вылетел за ворота и глянул на часы. До звонка оставалось всего ничего.

— Ну, проверим форсаж, — шепнул я и рванул с места.

Ветер засвистел в ушах, прохожие мелькали неясными силуэтами, лужи и бордюры оставались позади в один прыжок. К школьному крыльцу я подлетел ровно в тот миг, когда последние ученики исчезали за дверью. У входа меня уже поджидал Мишка, нервно поглядывая на часы.

— Ты чего копаешься? — буркнул он. — Из-за тебя чуть на физику не опоздали!

Мы ворвались на второй этаж и влетели в кабинет аккурат в ту секунду, когда класс только начинал рассаживаться по местам.

Елизавета Петровна, которую за глаза все звали Амплетудой — за её привычку раскачиваться во время объяснений, — постучала указкой по столу, призывая класс к тишине. Над доской висел портрет Ломоносова, а в классе пахло мелом и старым линолеумом.

— К доске пойдёт… — её взгляд медленно скользнул по журналу, и класс дружно затаил дыхание. — Пойдёт Гаранин. Алексей, продемонстрируй нам свои знания по теме «Равномерное движение».

Мишка сочувственно пихнул меня локтем в бок. Раньше для меня этот выход был сродни восхождению на эшафот: я плёлся к доске, судорожно вспоминая формулы из параграфа, который мельком проглядел на перемене. Но сейчас всё было по-другому.

Я встал и уверенно зашагал к доске. Елизавета Петровна поправила очки в роговой оправе и удивлённо приподняла бровь — уж больно нетипичной была моя походка.

— Вот тебе задача, — она быстро набросала условия на доске. — Тело движется со скоростью…

Я смотрел на цифры, и в голове будто включился какой-то счётный механизм. Я не просто вспоминал учебник

— я словно видел это движение. Буквы v, t и s выстраивались в стройную логическую цепочку.

— Ну, Алексей, мы ждём, — поторопила меня физичка.

Я взял в руки мел. В пальцах он казался совсем невесомым.

Он двигался уверенно, выписывая формулы быстрым, чётким, почти каллиграфическим почерком — таким, какого я сам от себя не ожидал. Глухой стук мелка по доске отмерял шаг за шагом: идеальные окружности, ровные дроби, безупречные преобразования. В классе стояла такая тишина, что было слышно, как на задней парте кто-то грызёт карандаш.

Когда я поставил финальную точку, Елизавета Петровна даже опустила журнал на стол.

— Исчерпывающе, Гаранин… — медленно произнесла она. — И даже с выводом дополнительной формулы. Ты что, на лето в физико-математическом кружке занимался? Или в «Кванте» задачки решал?

— Озарение пришло, Елизавета Петровна, — усмехнулся я, кладя мел на подставку.

Я возвращался на место под изумлёнными взглядами одноклассников. Даже Ленка Лосева, первая ученица класса, проводила меня долгим, задумчивым взором.

После физики в расписании стояла физкультура — предмет, который раньше наводил на меня тоску смертную, но сегодня я ждал его с нетерпением.

Одноклассники переодевались в раздевалке, пропахшей старыми кедами. На мне — синие сатиновые трусы и белая майка-алкоголичка, стандартная спортивная форма этого времени. Физрук, уже знакомый мне Виктор Палыч, — со свистком на груди и в олимпийке с надписью «СССР» — выстроил класс по росту.

— Равняйсь! Смирно! — гаркнул он, и эхо заметалось под высокими сводами спортзала. — Сегодня у нас зачёт по подтягиваниям, опорному прыжку через козла и два километра кросса на стадионе. Посмотрим, кто за лето в кисель превратился, а кто трудился!

Класс разошёлся, чтобы подготовиться к штурму «козла». Юрка Сёмин, стоявший в строю рядом со мной, небрежно толкнул меня плечом и усмехнулся.

— Ну что, ботаник, — процедил он сквозь зубы так, чтобы слышал только я. — Посмотрим, как ты на перекладине дёргаться будешь. Физика — это для девчонок, а здесь мощь нужна.

В спортзале уже выставили «козла» — обтянутый потёртой рыжей кожей снаряд на косолапых металлических ножках. Палыч сурово прикрикнул:

— Так, орлы! Разминка закончена. Сдаём опорный прыжок. Аверин, к снаряду!

Роман Аверин, худенький скромный паренёк, разбежался, топая по дощатому полу. Пружинный мостик отозвался звонким «хлоп!», и он, картинно взмахнув руками, перелетел через снаряд. Приземлился чётко и уставился на Палыча. Тот поднял вверх большой палец: мол, всё нормально, — и назвал следующую фамилию.

— Арутюнов, на старт! — скомандовал физрук, записывая что-то в журнале.

Когда наконец очередь дошла до меня, я встал в начало дорожки. Раньше этот «козёл» казался мне непреодолимым бастионом, о который я вечно бился коленями. Но сейчас всё было иначе.

Я рванул. Ноги сами несли меня, а в момент прыжка я едва коснулся мостика. Казалось, я не просто прыгнул, а взмыл в воздух. Я перелетел через снаряд с таким запасом, что Палыч даже присвистнул. Приземление вышло мягким, бесшумным, словно я весил не больше пушинки.

— Ого, — удивлённо буркнул физрук, делая себе пометку в журнале. — Не ожидал.

Когда весь класс закончил упражнение, Палыч снова скомандовал и даже свистнул, чтобы его услышали все! Мои одноклассники, те, кто уже сдал, сейчас сбились в кучу и о чём-то беззаботно болтали, совсем забыв, что урок ещё не закончен.

— Так, строиться! Выходим на улицу!

Мы гурьбой вывалили на школьный двор. Сентябрьское солнце припекало, над стадионом стоял запах сухой травы и пыли. Турники, выкрашенные облупившейся синей краской, ждали нас у края площадки.

Я мельком глянул на тройку одноклассников, в которой стоял Юрка. Сёмин был рослый парень с тяжёлым подбородком. Он криво ухмылялся, бросая недобрый взгляд в мою сторону и что-то говоря своим прихлебателям. Помню, он частенько задевал меня ещё в прошлом году, и вот теперь, по всей видимости, продолжение. Его компания — пара таких же крепких ребят, Иванов и Капранов, — что-то оживлённо обсуждала, кивая в мою сторону. Девчонок этот норматив не касался, они стояли в сторонке.

— Первый пойдёт… Аверин! — объявил Палыч.

Никто из парней, как ни пытался, больше пяти раз подтянуться не смог. Компания Юрки каждый раз провожала «слабаков» насмешками.

— Сёмин! — недобро гаркнул физрук. — Ты что ржёшь, как конь? Давай-ка иди к турнику, посмотрим, как ты будешь сдавать!

Юрка не спеша, вальяжно подошёл к турнику и подтянулся двенадцать раз. Для школы это был гроссмейстерский результат. Он спрыгнул на песок, победно оглядел класс и, проходя мимо меня, нарочито снова зацепил плечом.

— Ну что, Гаранин, — тихо бросил он. — Посмотрим, как ты на перекладине дёргаться будешь.

Увидев, что мой одноклассник снова провоцирует конфликт, Палыч, недолго думая, назвал мою фамилию.

— Гаранин, к снаряду! — скомандовал он.

Я подошёл к турнику. Перекладина была холодной и шершавой. Я подпрыгнул, обхватил металл и почувствовал, как внутри снова просыпается мощь.

— Гаранин, ну, чего завис? — донёсся сзади насмешливый голос кого то из дружков Сёмина.

Я не ответил. Просто рванул тело вверх. Без рывков, без дёрганий ногами — чистый, мощный подъём. Подбородок легко взлетел над перекладиной.

Раз.

Опустился на вытянутые руки и тут же, словно вытолкнутый невидимой пружиной, ушёл вверх снова. Два. Три. Пять.

В какой-то момент голоса на площадке стихли. Палыч, который обычно лениво помечал результаты в журнале, замер, приподняв очки на лоб.

Десять. Двенадцать. Я шёл в темпе метронома. Мышцы не горели, не ныли — они пели. Казалось, я мог бы делать это вечно. Пятнадцать. Семнадцать.

— Хорош, Гаранин! — зычно крикнул физрук, когда я перевалил за двадцать. — Спрыгивай, пятёрка уже в кармане!

Но я не остановился. Перехватив перекладину поудобнее, я резко выкинул тело вверх и зафиксировался на прямых руках. Выход силой. Один, второй, третий…

По классу пронёсся дружный вздох. Даже Сёмин перестал ухмыляться, подавшись вперёд и неверяще глядя в мою сторону.

Я спрыгнул на притоптанную землю площадки. Приземлился чётко, как гимнаст на Олимпиаде. Пыль осела у моих кед.

— Ну ты, Лёха, даёшь… — пробормотал подошедший Мишка, хлопая меня по плечу.

Я лишь плечами пожал, стараясь дышать ровно. Посмотрел в сторону Сёмина. Тот быстро отвёл глаза, делая вид, что увлечён чем-то другим, но я заметил, как полыхнули его уши.

— Гаранин, Алексей… — Палыч подошёл вплотную, разглядывая меня так, будто видел впервые. — Ты это… зайди после уроков в тренерскую. Поговорить надо. Нам на городские соревнования такие нужны, а ты, я гляжу, в отличной форме.

Я кивнул, а сам поймал на себе странный взгляд Ленки Лосевой.