Урок истории тянулся бесконечно. Учительница, пожилая женщина с седым пучком на затылке, бубнила про революцию, про Ленина, про то, как «мы идём к светлому будущему». Я слушал и внутренне усмехался. Знал бы она, чем всё это кончится.

Мишка рядом усердно скрипел ручкой, то и дело поправляя сползающие на кончик носа очки. Ленка слушала учительницу с идеально прямой спиной, изображая на лице крайнюю степень заинтересованности. На задних рядах вполголоса шептались, шуршали бумагой, передавая записки. Обычная школьная рутина, в которую я пытался вписаться.

Прозвенел звонок, и класс мгновенно взорвался шумом и грохотом стульев. Ленка обернулась ко мне, собираясь что-то спросить, но её тут же перехватила подружка, увлекая за собой в коридор. Мишка суетливо заталкивал учебник в сумку, ворча, что надо нестись в столовую.

— Лёх, идёшь? — спросил он.

— Ступай, Мишка, — отозвался я. — В столовой встретимся.

Пообедать я, конечно, тоже был не против, но мне отчаянно хотелось ещё разок взглянуть на ту сногсшибательную десятиклассницу, а если повезёт — хотя бы разузнать о ней побольше. Я вышел в коридор, лавируя в шумном потоке школьников, и направился прямиком к лестнице на третий этаж, где обычно кучковались десятые классы.

Я только успел сделать шаг ей навстречу, как дорогу мне преградил десятиклассник. Настоящий бугай: плечи вразлёт, кулаки с пивную кружку. Он буквально подлетел ко мне, сократив дистанцию до опасного минимума, и, обдав запахом дешёвых сигарет, процедил сквозь зубы:

— Слышь, малой, чё тут забыл?

— А тебе-то какое дело? — спокойно поинтересовался я.

— Э, не борзей, — нахмурился бугай.

— Я и не борзею, — ответил я, сохраняя внешнее хладнокровие. — Просто хотел с девушкой познакомиться. — Я кивнул в сторону Тани.

Десятиклассница, услышав наш разговор, лишь красноречиво изогнула бровь, но промолчала.

— Слушай сюда, малыш. Чтобы я тебя рядом с Танькой Коровкиной больше не видел. Усёк?

Он ощутимо ткнул пальцем мне в грудь, заставляя пошатнуться.

— Иначе что? — я прищурился, глядя ему прямо в переносицу.

— Иначе я за себя не ручаюсь, — он осклабился, играя желваками. — Второго предупреждения не будет. Понял, нет?

Я не отвёл взгляда. Напротив, позволил себе едва заметную, почти циничную улыбку — такие бесят подобных придурков куда сильнее, чем сжатые кулаки.

— Слушай, — негромко произнёс я, — а Танька Коровкина в курсе, что ты её в личную собственность записал? Или она у тебя в инвентарной ведомости под номером числится?

Бугай на мгновение завис. Его желваки перестали ходить ходуном, а в глазах отразился мучительный мыслительный процесс. Термин «инвентарная ведомость» явно не входил в его повседневный лексикон.

— Чё? — только и смог выдавить он, ослабляя хватку. — Какая ещё ведомость? Ты чё несёшь, мелкий?

— Я к тому, — я сделал шаг вперёд, заставляя его потесниться, — что крепостное право давно отменили. Девушка сама решает, с кем ей знакомиться. Или боишься, что конкуренцию не вытянешь, раз приходится вот так территорию метить?

Танька, стоявшая в паре метров, не выдержала и прыснула, прикрыв рот ладошкой. Это был удар ниже пояса. Бугай покраснел так, что стал похож на перезрелый помидор.

— Ты… ты чё, самый умный, да⁈ — взревел он, замахиваясь.

От удара я ловко увернулся и сразу увеличил дистанцию.

— Ладно, ладно, понял я всё! — выкрикнул я бугаю, не подпуская его к себе. — Ухожу!

А потом, уже на бегу, обернулся к десятикласснице:

— Танюша, жду тебя после уроков у школы! Приходи!

И я припустил вниз по лестнице, спасаясь от окончательно слетевшего с катушек десятиклассника.

Татьяну после уроков у входа в школу я не обнаружил, зато этот бугай уже стоял там и поджидал меня в компании двух приятелей, то и дело бросая недобрый взгляд на двери школы.

Я понимал, что эту тройку мне в одиночку не потянуть, и решил поискать другой выход. Но как на зло все окна первого этажа были с решётками, а прыгать со второго показалось слишком опасным: высоко, велик шанс что-нибудь себе сломать.

«Эх, — подумал я, — и дёрнул же меня чёрт ляпнуть не подумав!»

И что теперь делать? Быть побитым совсем не хотелось, а другого способа выбраться из здания просто не существовало. Я уже всерьёз прикидывал свои шансы приземлиться со второго этажа, когда позади послышались тяжёлые, размеренные шаги. Обернувшись, я увидел Виктора Палыча — нашего физрука. Мужик он был суровый: старой закалки, с кулачищами размером с кочан капусты и взглядом, от которого любому прогульщику становилось не по себе.

— Гаранин? — гулко произнёс он, остановившись рядом. — Ты чего тут затаился, как партизан в засаде? Уроки кончились, дуй домой.

Я посмотрел на него, и в голове быстро сложился план действий. Прятаться за спиной учителя было бы нечестно, но использовать ситуацию с умом — это уже хоть какая-то стратегия.

— Да вот, Виктор Палыч, — вздохнул я, сохраняя максимально невозмутимый вид. — Там на крыльце целый «комитет по встрече» из десятого класса. Хотят со мной какие-то спортивные достижения обсудить. Боюсь, втроём на одного — это не совсем по олимпийским правилам.

Физрук прищурился, глянул в окно, за которым маячили три угрюмые фигуры, и в его глазах промелькнул недобрый огонёк.

— Спортивные достижения, говоришь? — он усмехнулся, поправляя воротник олимпийки. — Ну пошли, обсудим вместе. Заодно проверим их нормативы.

Когда мы вышли на крыльцо, «комитет по встрече» мгновенно подобрался. Бугай, уже приготовивший и кулаки, и какую-то едкую фразу, подавился словами на полуслове. Стоило ему увидеть рядом со мной монументальную фигуру Виктора Палыча, как он в секунду растерял всю свою спесь.

— О, здорово, пацаны! — весело выкликнул я, первым нарушая тишину.

— Виктор Палыч, как раз хотел у вас спросить: за выход втроём на одного у нас в школе грамоты дают? Или что-то другое за это полагается?

Бугай густо покраснел и поглубже сунул руки в карманы, стараясь казаться максимально непричастным.

— Да мы чё, Виктор Палыч… — пробормотал он, изучая взглядом забор. — Мы просто тихо стоим. Погодой любуемся.

— Погодой? — Физрук сделал уверенный шаг вперёд, и тень от его огромных плеч накрыла всю троицу.

— А я смотрю — вы тут застоялись, орлы. Энергия после каникул так и прёт. Может, вместо любования природой сделаем пару кругов вокруг школы? Для укрепления духа, так сказать.

Один из приятели бугая начал боком-боком отползать к калитке.

— Не-не, мы уже уходим! Нам это… домашнее задание ещё делать! — пискнул один из них и тоже попятился.

— Вот и правильно, — отрезал физрук. — А то я ведь могу и внеплановую проверку на брусьях устроить. Завтра же, первым уроком.

Троица, больше ничего не сказав, развернулась и понуро поплелась прочь. Бугай на ходу сутулился, пытаясь спрятать задетую гордость, а его приятели и вовсе ускорили шаг, стараясь поскорее раствориться с территории школьного двора.

Я проводил их взглядом, как чувствуя, как внутри понемногу разжимается тугая пружина напряжения.

— Спасибо, Виктор Палыч, — сказал я, поворачиваясь к физруку. — Если бы не вы.

Он положил руку мне на плечо. Ладонь у него была твёрдая, словно дубовая доска.

— Иди уж, «стратег», — хмыкнул он, пряча в усах одобрительную улыбку. — Но в следующий раз старайся решать свои «дипломатические вопросы» до того, как противник выставит против тебя тяжёлую артиллерию. Это понятно?

— Постараюсь, — ответил я, встретившись с ним взглядом.

Я уже почти вышел за ворота, как вдруг невольно оглянулся. На втором этаже, в одном из проёмов рекреации, мелькнул знакомый силуэт. Танька Коровкина стояла у окна, прижав ладонь к щеке. Увидев, что я смотрю, она не отвернулась, а лишь едва заметно улыбнулась и помахала мне рукой.

Это была победа. Небольшая, школьная, но невероятно приятная. Я поправил лямку портфеля и уверенно зашагал в сторону дома, насвистывая мелодию из своей «прошлой» жизни.

Я насвистывал «Don't Worry, Be Happy» Макферрина — забавный и нелепый выбор для этого времени, ведь до выхода этой песни оставалось ещё добрых сорок лет. Но мелодия идеально ложилась на скорость моих шагов и победное настроение.

Прохожие с зонтами в руках иногда оборачивались, удивлённо глядя на школьника с портфелем, так заливисто насвистывавшего незнакомый мотив. Они не знали этой музыки, а я чувствовал себя туристом, случайно забредшим в декорации старого фильма.

Дома, как всегда, пахло жареным луком, домашними котлетами и простым чёрным хлебом. Бабушка в цветном фартуке привычно хлопотала у плиты, одновременно умудряясь, не снимая очков, изучать свежую газету. Со школьным обедом я сегодня пролетел, поэтому теперь сидел за столом, прихлёбывая остывающий чай из гранёного стакана в подстаканнике и намазывая на хлеб густое смородиновое варенье.

Бабушка отложила газету, поправила очки и внимательно посмотрела на меня:

— Лёшка, — негромко произнесла она, сложив руки на фартуке. — Ты чего такой счастливый? Случилось чего в школе? — Она прищурилась, изучая моё лицо. — Или влюбился в кого?

— Да брось ты, бабуль, — я поспешно уткнулся в чай, стараясь спрятать улыбку за краем стакана. — Просто в школе друзей встретил, мы же всё лето не виделись.

Я зачерпнул ещё ложку варенья, чувствуя, как бабушка продолжает сверлить меня взглядом.

— Друзей, говоришь? — она усмехнулась, возвращаясь к плите. — Ну, друзья — это хорошо. Главное, чтобы эти твои друзья нормальными были, а не шалопаями какими.

— Слушай, Лёш, — бабушка вытерла руки о фартук и обернулась ко мне с просительной улыбкой. — Ты как с обедом закончишь, сбегай в садик за Иришкой, а? А то я завертелась совсем. Обещала на ужин блинчиков с творогом сварганить, сама не успею обернуться.

— Конечно, бабуль, — легко согласился я, допивая чай залпом. — Схожу, мне не трудно.

Выйдя из подъезда, я столкнулся с Мишкой. Тот стоял, прислонившись к перилам, и с азартом ковырял в зубах щепкой.

— О, Лёха! — просиял он. — А ты куда это намылился? Я как раз за тобой зайти хотел, погулять.

— В садик иду, за мелкой, — ответил я, поправляя воротник рубашки. — Пошли со мной, по дороге и перетрём.

Мишка на мгновение завис, удивлённо приподняв брови.

— В садик? Ты? — Он хмыкнул, неохотно отлипая от перил. — Раньше тебя сходить за сестрой под дулом пистолета не выгнать было. Говорил, мол, западло пацанам с малявками возиться. Ну ладно, погнали, всё равно делать нечего.

Мы шагали по щербатому тротуару, пиная рыжую листву. Я, стараясь придать голосу максимально будничный тон, словно спрашиваю о погоде, поинтересовался:

— Слышь, Мих… А ты про Таньку Коровкину что знаешь? Ну, в смысле, с кем она ходит? А то я вспомнить что-то не могу.

Мишка споткнулся на ровном месте и уставился на меня так, будто я признался в любви к завучу.

— Ты чё, Лёх? — Он присвистнул, засунув руки в карманы брюк. — Коровкина — это легенда! Она из десятого «А», за ней полшколы сохнет. Особенно Колька Свирид. Говорят, дурной он на всю голову, проходу ей не даёт.

Мишка покосился на меня с хитрым прищуром:

— А тебе-то она зачем? Неужто втюрился? Не советую даже подходить к ней — Свирид шутить не любит. Да и у тебя Маша есть, она ничуть не хуже Таньки, — тараторил друг.

— Маша далеко, — вздохнул я. — На месяц «на картошку» уехала. А вдруг найдёт там себе кого? Приедет и даст мне от ворот поворот. А так и не обидно будет — вроде как у меня уже новая подружка. Понял логику?

Мишка на мгновение замолчал, переваривая услышанное, а потом вдруг громко гоготнул, хлопнув себя по животу.

— Ну ты, Лёха, даёшь! — заржал он, толкнув меня плечом. — Слышь, ты когда таким бабником стать успел? Всегда думал, что ты у нас скромный парень, а тут такое.

Я лишь усмехнулся, продолжая размеренно шагать. Мишкин смех совсем не задевал — скорее забавлял. Он видел во мне повзрослевшего друга, который просто не хочет остаться у разбитого корыта.

— Жизнь такая, Миха, — философски бросил я. — Учит вовремя соломку подстилить.

За разговорами мы и не заметили, как подошли к низкому забору, выкрашенному в ядовито-зелёный цвет. За ним виднелось приземистое здание детского сада, откуда доносились детские крики и до боли знакомый запах манной каши.

— Ну всё, приплыли, — Мишка затормозил у калитки. — Я тут подожду, — бросил он, а я вошёл на территорию детсада.

Молоденькая воспитательница отдала мне сестру, и мы отправились в обратный путь. У самого подъезда встретили Ленку, которая рассказала, что вот-вот должна подойти её мама и они собираются вместе сходить в магазин за продуктами.

Я оставил ребят у подъезда и быстро отвёл Ирку домой. Дома уже вовсю шкварчала сковородка, наполняя квартиру ароматом блинов. Я заглянул на кухню и, пока бабуля не видела, нагло спёр себе пару штук.

— Ба! — крикнул я, на ходу засовывая в рот добычу. — Я на часок пойду погуляю, пока родители не вернулись! К ужину буду как штык!

Бабушка выглянула в коридор, вытирая руки о фартук:

— Лёша, а уроки кто будет делать? — донеслось мне в спину, когда я уже натягивал ветровку.

— После ужина сделаю, бабуль! — выкрикнул я, держась за дверную ручку. — Нам по истории всего один параграф на сегодня задали, я его за пять минут проглочу!

Дверь захлопнулась. Я перепрыгнул через три ступеньки и вылетел из подъезда. Ленка и Мишка всё ещё стояли там, о чём-то оживлённо споря, но, увидев меня, тут же замолчали.

Судя по тому, как они синхронно захлопнули рты при моём появлении, косточки мне перемыли знатно. Ленка смотрела на меня с прищуром — так смотрят на человека, который внезапно объявил, что собрался голыми руками ловить ежа.

— Ну и чего затихли? — спросил я, дожёвывая блин. — Меня, что ли, обсуждаете?

Мишка замялся, ковыряя носком ботинка асфальт, а Ленка молчать не стала.

— Коровкину, — отрезала она, буравя меня взглядом. — Лёш, ты вообще соображаешь? Она из десятого! Там поклонников — табун, да ещё Свирид этот тенью ходит. Ты страх потерял, что ли?

— Да чего вы разорались? — усмехнулся я, чувствуя, как внутри просыпается азарт взрослого мужика. — Я просто спросил. Или десятиклассницы у нас теперь в Красную книгу занесены? Пускают к ним только по спецпропускам?

Мишка хмыкнул — моя наглость ему зашла. Ленка же только закатила глаза.

— К ним пускают тех, у кого голова лишняя есть. А Свирид тебе её мигом оторвёт и глазом не моргнёт. Тебе оно надо, Гаранин?

— А давай поспорим? — я прищурился, глядя на притихших друзей.

Ленка и Мишка переглянулись. У Ленки в глазах мелькнуло подозрение, а у Мишки — чистый, незамутнённый азарт.

— О чём это ты, Гаранин? — осторожно спросила она.

— О Коровкиной, — я небрежно привалился к косяку подъезда. — Спорим, что через неделю она сама со мной заговорит? И не просто «привет», а что-нибудь поинтереснее. А Свирид при этом будет стоять в сторонке и сопеть в две дырочки.

— Ты с ума сошёл! — ахнула Ленка. — Он же тебя в асфальт закатает!

— На что спорим? — Мишка уже загорелся, забыв про осторожность.

Я на секунду задумался. Что может быть ценного для пацанов в это время?

— На ящик ситро, — выдал я первое, что пришло в голову из советских деликатесов. — Или на что там у нас сейчас спорят? Если я проиграю — с меня ящик лимонада и признание, что я дурак. А если выиграю…

— То что? — прищурился Мишка.

— То вы оба целую неделю будете называть меня «Мой повелитель». И беспрекословно слушаться во всём. Идёт?

Мишка первым не выдержал — жадно блеснув глазами, он протянул свою широкую ладонь.

— По рукам, «мой повелитель»! — заржал он, явно не веря в мой успех, но предвкушая халявный лимонад. — Ленка, разбивай!

Ленка колебалась. Она переводила взгляд с моей невозмутимой физиономии на Мишкину пятерню, явно пытаясь просчитать, в чём подвох.

— Ты же покойник, Гаранин, — вздохнула она, но всё же ребром ладони резко ударила по нашим сцепленным рукам.

— Покойник, но с ящиком ситро, — улыбнулся я, глядя на обеспокоенную подругу.

— Свирид так просто не отстанет, — грустно вздохнула Ленка. — Попомни моё слово.

— Посмотрим, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри приятно покалывает адреналин. — Считайте, время пошло. У меня неделя.

В этот момент дверь подъезда с грохотом распахнулась, и на крыльцо вышла Ленкина мать с пустой хозяйственной сумкой в руках.

— Лена, ты чего тут застряла? — строго прикрикнула она. — Магазин закроется, опять без молока останемся! А вы, оболтусы, чего замышляете? Опять курили за гаражами?

Мишка тут же принял вид невинного агнца. Я же просто вежливо поздоровался с женщиной и, ткнув друга в плечо, повёл его в сторону стадиона.