Впрочем, дома меня встретила вовсе не взбучка от родителей за непонятно откуда принесённые кроссовки. Они были настолько увлечены примеркой, что поначалу даже не заметили моего появления. «Вот блин, сам себе всё навыдумывал», — пролетела в голове мимолётная мысль. Из гостиной доносились весёлые голоса моих женщин и скупое ворчание отца. Я разулся в прихожей, тихонько прошёл к дверям комнаты и замер на пороге, оценивая обстановку.

Мама вовсю дефилировала перед отцом в новеньких заграничных кроссовках и синем спортивном костюме с надписью «Динамо», плавно покачивая бёдрами. Белоснежные «Цеха» сидели на её маленькой ножке практически идеально. Зато батя хмурился, усевшись на диване, и с явной завистью поглядывал в сторону счастливой супруги. Та пара кроссовок, что предназначалась ему, оказалась немного мала.

Иришка, сидя у бабушки на коленях, то и дело пыталась вырваться, чтобы тоже поучаствовать в примерке, но бабуля держала её крепко и только подливала масла в огонь.

— Ну-ка, Поль, пройдись ещё разок, — приговаривала она, поглаживая сестрёнку по голове. — Повернись… Ну как, не жмут?

— Что ты, мам! Сидят так, будто прямо на меня шили, — улыбалась мама, крутясь перед зеркалом и то и дело поправляя олимпийку. — Лёгкие, подошва пружинит. Одно удовольствие!

Она нахваливала немецкую обувь и радовалась как девчонка.

«Какая же дикость, — подумал я, глядя на хмурого отца. — Ну настоящий сюрреализм».

В моём времени, там, в XXI веке, у меня было всё. Стоило только щёлкнуть пальцами — и родители покупали мне любую одежду по первому требованию. Последний «Айфон», топовые «Найки», дизайнерские худи, куртки из лимитированных коллекций — я швырял их где попало, даже не задумываясь о стоимости. Для меня и моих сверстников это было само собой разумеющимся. Мы вечно были чем-то недовольны, кривили носы, если модель оказывалась прошлогодней или цвет «не тот».

А здесь, в Советском Союзе, взрослые, состоявшиеся люди радовались, как дети, каким-то кроссовкам — причём далеко не самого лучшего, не топового мирового бренда. Какая-то восточногерманская «Цеха», про которую в будущем вообще мало кто помнит! Но для мамы это был предел мечтаний: пройтись перед подругами на работе и поймать на себе их завистливые взгляды.

Странно, но за кусок хорошо прошитой кожи и резиновую подошву люди здесь были готовы стоять в километровых очередях, переплачивать спекулянтам огромные деньги или искать связи в закрытых распределителях.

«В какой же дефицитный голод загнали эту страну, — размышлял я, чувствуя, как цинизм смешивается с лёгкой жалостью к собственным предкам. — Диктатура дефицита. Если ты достал фирму — ты бог. Если нет — носи дубовые кеды и не отсвечивай».

— Да уж, — буркнул отец, с досадой глянув на кроссовки, и положил их на диван. — У меня вот палец упёрся так, что дышать больно. У этих фрицев всё через одно место! На этикетке написано сорок второй, а на деле — сорок первый, да и то с большой натяжкой. Повезло же тебе, Полин, — со вздохом пробубнил он себе под нос.

Во мне пробудился прагматик. Жалость жалостью, но для меня вся эта изголодавшаяся по импорту система представлялась идеальной питательной средой. То, что в моём времени считалось копеечным ширпотребом, здесь превращалось в мощный рычаг влияния и источник дохода. С помощью дефицитного товара можно было обеспечить себе безбедное существование и гарантировать стремительный карьерный рост.

Правда, за спекуляцию полагалась уголовная статья: если попадёшься, отправишься далеко и надолго — валить лес. Именно поэтому я решил не афишировать наличие заграничных вещей, сосредоточившись на учёбе и комсомольской активности. Кресло секретаря долго пустовать не будет, а Светлана Андреевна ко мне благоволит. Пока.

Я подошёл к зеркалу, окинул взглядом припухшую, разбитую губу и подмигнул собственному отражению.

«Ладно, предки, носите на здоровье, — подумал я, выключая свет в комнате. — А мне пора спать».

Все выходные я провёл за учебниками — зубрил без передышки всё подряд. С моей новой памятью информация запоминалась буквально на раз-два. Прочитал страницу — и готово, знания ложились в голове ровными рядками. А за окном всё барабанил и барабанил противный осенний дождь. Впрочем, к вечеру воскресенья он уже почти утих — да и октябрь закончился как-то совсем быстро.

Уже второго ноября, в понедельник, мы с Мишкой, как обычно, топали на учёбу. Утро, сырость, холод — ноги сами несут по знакомому маршруту. У самого входа в школу я неожиданно заметил Зою. На ней буквально не было лица. Бледная, глаза так и бегали по толпе ребят, которые небольшими ручейками тянулись к крыльцу. Однако стоило нашим взглядам встретиться, как она быстрым шагом направилась в мою сторону, на ходу поправляя куртку.

— Зойка, ты чего такая взвинченная? — спросил я, когда она поравнялась с нами. — Что стряслось-то?

— Да тихо ты! — шикнула она, заговорщицки оглядевшись по сторонам. — Никонова здесь!

— Да ладно? — я даже притормозил от такой новости. — И чего ей прямо с утра тут надо?

— А мне-то откуда знать? — Зоя ухватила меня за рукав и нервно поправила воротник куртки. — Она сидит в комсомольской комнате и ждёт именно тебя. Уже десять минут! Представляешь? Сама, лично! Второй секретарь райкома, Лёш! Шевелись давай! — дёрнула меня девчонка, заставляя ускорить шаг.

У меня аж брови на лоб полезли от такого напора. Обычно сдержанная и расчётливая Зойка сейчас напоминала натянутую струну.

— Короче, я не знаю, что ей от тебя потребовалось, — быстро бормотала она, буквально волоча меня к крыльцу и полностью игнорируя опешившего Мишку. — Но вид у неё очень озабоченный. Лёшка, ну идём же быстрее! А то, неровен час, она сама отправится искать тебя по всей школе, — не отпуская мою руку, скомандовала девушка.

Я на ходу обернулся к приятелю:

— Мих, ты иди, не жди меня. Я, считай, на первый урок уже точно опоздал.

— Ты серьёзно, Лёх? — Мишка даже вытаращил глаза от такой новости. — Может, моя помощь нужна? — с надеждой поинтересовался он. Приятель явно и сам искал повод прогулять физику или химию, не помню, если честно, что там у нас по расписанию шло первым.

— Да нет, ничего такого не надо, — отмахнулся я. — По комсомольской линии дела. Давай топай, а то опоздаешь, и классная на родительском собрании будет твоих предков перед всеми чехвостить.

Мишка обиженно зыркнул на нас с Зойкой, но развивать тему не стал и поплёлся в сторону гардероба. А мы быстро взлетели по ступеням школьного крыльца и поспешили по забитому учениками коридору в сторону комсомольской комнаты.

— Есть предположения, чего ей от меня потребовалось в такую рань? — шепнул я спутнице, поправляя сумку.

— Не паникуй ты, Гаранин, — тихо ответила Зоя, бросив на меня быстрый взгляд. — Всё будет нормально. Ты главное держись уверенно, но вежливо. Очень вежливо. И не вздумай ей перечить. Понял? — уставилась на меня девчонка.

А вот я, в отличие от комсомольской активистки, как раз паники совсем не испытывал. Ну вот от слова совсем. Скорее, это было здоровое любопытство. Ведь не каждый день с утра пораньше такие райкомовские шишки наведываются в обычную рядовую школу.

«Да пофиг… — усмехнулся я про себя, чувствуя, как внутри меня разгорается азарт. — Варианта было всего два: либо какие-то новости из-за пятничных художеств Игорька, или же приехала насчёт концерта, который мы с Зойкой уже фактически подготовили. Осталось убрать всего пару шероховатостей — и дело сделано».

Мы подошли к кабинету. Зоя глубоко вздохнула и негромко постучала. Она приоткрыла створку и заглянула внутрь:

— Светлана Андреевна, вот, как вы и просили, привела Гаранина, — доложила она и легонько подтолкнула меня в спину.

— Спасибо, Мартынюк, — раздался из глубины комнаты строгий голос Никоновой. — Можешь идти, ты свободна.

Дверь за моей спиной тихо закрылась, отсекая гул школьного коридора. Щёлкнул замок. Я остался один на один со Светланой Андреевной. В комсомольской комнате пахло дорогим табаком и уже знакомым шлейфом «Climat». Никонова сидела во главе стола, где совсем недавно грел свой зад Игорёк, на стуле у окна, поджав под себя одну ногу — поза для официального руководителя в стенах школы была, мягко говоря, немыслимой. В руках она держала дымящуюся сигарету, а перед ней на столе лежала невзрачная папка из плотного серого картона. Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, но стоило мне сделать шаг вперёд, как её взгляд мгновенно сфокусировался на мне. Холодный, оценивающий, но в глубине — всё тот же, поплывший. Она сделала долгую затяжку, выпустила струю дыма в потолок и кивком указала мне на стул.

— Присаживайся, Гаранин. Разговор у нас будет непростой и не для чужих ушей.

Я молча опустился, закинув ногу на ногу, и демонстрируя абсолютную готовность слушать. Сумку я небрежно бросил на соседний стул.

— Ну, рассказывай Алексей, как провёл выходные? — неожиданно мягко спросила она, внимательно разглядывая моё лицо. Её взгляд предсказуемо зацепился за припухшую губу. Она чуть заметно вздрогнула, видимо, вспомнив свою пятничную вспышку ярости в кабинете райкома.

— Губа… сильно болит?

— Заживает как на собаке, Светлана Андреевна, — цинично усмехнулся я, слегка коснувшись ссадины языком.

— Издержки комсомольской работы на благо района. Я не в обиде, если что.

Никонова едва заметно расслабила плечи, и на её губах промелькнула мимолётная благодарная улыбка. Ей определённо облегчило жизнь то, что я не собирался строить из себя оскорблённую невинность и разыгрывать эту карту.

— Ладно, личное в сторону, — её голос снова приобрёл строгий номенклатурный оттенок. Она придвинула к себе серую папку и постучала по ней идеальным ногтем. — Из «конторы» пришло спецсообщение. Семён Иванович рапорт составил грамотно, ко мне вопросов у руководства больше нет. Но Соколов… Соколов окончательно вычеркнут. Навсегда. Прямо сейчас его отец в горкоме пишет заявление «по собственному». Насчёт Игоря вопрос решённый: исключение из комсомола с треском и волчий билет вместо аттестата.

Она сделала паузу, внимательно следя за моей реакцией. Я оставался невозмутим. Потеря этого надменного придурка меня вообще не волновала.

— Школу нельзя оставлять без руководства перед праздником, — продолжила Никонова, туша сигарету в хрустальной пепельнице. — Первому секретарю я доложила, что ситуацию контролирую лично. В пятницу на концерте в честь Великого Октября будет вся комиссия и даже представители обкома. Так вот, мне нужно, Алексей, чтобы этот концерт прошёл идеально. Ошибок быть не должно. Понял?

Я согласно кивнул. Слова тут явно были лишними. Сейчас ей что-то обещать и уверять было ни к чему. Я не дурак и понимал, что стоит на кону, и оплошать перед обкомовскими чиновниками было никак нельзя.

Она встала, подошла ко мне вплотную и оперлась руками о спинку моего стула, нависая сверху. Расстояние между нашими лицами сократилось до опасных десяти сантиметров. — Я ставлю на тебя, Гаранин, — тихо, почти интимно прошептала она, обдав меня ароматом своих духов. — Официальное назначение на должность секретаря школьной организации ты получишь сразу после завершения концерта. Прямо на сцене, перед комиссией. Но если в пятницу что-то пойдёт не так… ты понимаешь, что я утону, но утону вместе с тобой?

Я решил, что пришло время окончательно закрепить за собой статус мужчины, а не мальчика. Аппаратные игры — это, конечно, хорошо, но когда женщина сама сокращает дистанцию до минимума, грех этим не воспользоваться. Я даже не сдвинулся с места, продолжая сидеть на стуле, но поднял руки и аккуратно, но крепко перехватил её за тонкие запястья. Никонова вздрогнула от такой дерзости, её дыхание на секунду перехватило, а в глазах мелькнула смесь испуга и острого, чисто женского любопытства. Она попыталась было отстраниться, чисто рефлекторно, но я удержал её, чуть потянув ближе к себе.

— Всё пройдёт по высшему разряду, Света, — тихо, но максимально твёрдо произнёс я, глядя ей прямо в глаза и сознательно опустив официальное отчество. — Можешь даже не сомневаться. Наш концерт выстрелит так, что твой первый секретарь в райкоме будет прыгать от радости, а обкомовские запишут район в передовики.

Она замерла, нависая надо мной. Искра, пробежавшая в этот миг между нами, стала почти осязаемой. В этот момент она была не вторым секретарём райкома, а женщиной, которая искала опору — и нашла её в молодом парне, который соображал и действовал быстрее всех её партийных функционеров вместе взятых.

— Ты слишком уверен в себе, Гаранин… — выдохнула она, но её голос заметно дрогнул, а сопротивление окончательно исчезло. Окружающий антураж комсомольской комнаты с красными знамёнами и портретами вождей на стенах создавал потрясающий, сюрреалистический контраст с тем, что происходило между нами.

— Я просто знаю, что делаю, — цинично усмехнулся я, медленно отпуская её запястья и перемещая ладони на талию. Сквозь плотную ткань строгой юбки я отчётливо чувствовал, как она взволнована. — И тебе стоит мне довериться. До конца.

Светлана Андреевна шумно вдохнула, её глаза слегка затуманились. Нет, она не отстранилась. Напротив, сделав едва заметное движение вперёд, аккуратно опустилась ко мне на колени, полностью признавая моё превосходство в этой тихой кулуарной баталии. Дорогой парфюм «Climat» кружил голову, разбитая губа отозвалась лёгкой пульсацией, но это была ничтожная цена за обладание этой женщиной и её административным ресурсом в качестве бонуса.

В этот самый момент за дверью, в коридоре, раздался заливистый школьный звонок на первый урок. Буквально за минуту стих оглушительный топот сотен ног и крики ребят — девчонки и мальчишки послушно разошлись по классам. Светлана резко вскинула голову, словно очнувшись от гипноза, и быстро поднялась, оправляя юбку и судорожно возвращая на лицо маску партийного руководителя.

Я поднялся со стула, непринуждённо поправил немного съехавший в сторону галстук и первым вернул разговору деловой тон. Развернув на столе толстую тетрадь со сценарием, которую до этого держала Зоя, я уверенно постучал пальцем по аккуратным записям.

— Светлана Андреевна, если отбросить лирику, по сценарию у нас всё готово, — спокойно произнёс я, глядя на неё уже совершенно ясным, трезвым взглядом профессионала. — Мы с Мартынюк просчитали хронометраж концерта до минуты. Хор Инны Петровны выдаёт стопроцентное качество, а наш школьный ВИА приготовил такой сюрприз, от которого руководство обкома останется в полном восторге.

Я сделал небольшую паузу и добавил, глядя ей прямо в глаза:

— Ждём вас завтра ровно в четырнадцать ноль-ноль на генеральную репетицию. Приезжайте сами и привозите с собой людей из райкома. Вы лично убедитесь, что мы с Зоей работали над этой программой не покладая рук и не жалея времени. Всё покажем в лучшем виде.

Моё мгновенное превращение из дерзкого юноши обратно в исполнительного и надёжного активиста подействовало на неё отрезвляюще. Никонова сделала глубокий вдох, окончательно справляясь с волнением, и бросила быстрый взгляд в карманное зеркальце. Убедившись, что причёска в идеальном порядке, она закрыла сумочку и посмотрела на меня с явным облегчением и уважением.

— Хорошо, Алексей. Вижу, что не ошиблась в тебе, — её голос снова звучал ровно, с привычными номенклатурными интонациями. — Как и обещала, Районное бюро утвердит твою кандидатуру на должность секретаря сразу после праздничного концерта. Считай, что это твой главный экзамен. В 14:00 я буду на месте.

— Всё к этому времени будет готово, Светлана Андреевна, — с вежливой улыбкой произнёс я. — Разрешите вас проводить?

Она молча кивнула, явно оценив мою заботу.

Мы вышли из комсомольской комнаты в пустой коридор, звенящий глухой тишиной. Пока спускались по массивной школьной лестнице к вестибюлю, я держался на почтительном, протокольном расстоянии, но краем глаза подмечал, как уверенно и легко теперь ступает она рядом со мной.

У крыльца школы, под хмурым ноябрьским небом, уже недовольно ворчала мотором её служебная «Волга». Я предупредительно распахнул перед ней дверцу автомобиля.

— До завтра, Алексей, — негромко произнесла Светлана Андреевна, садясь в салон, и в её глазах на долю секунды снова промелькнуло то самое тёплое, интимное выражение.

— До завтра, Светлана Андреевна. Хорошего дня, — ответил я и закрыл дверцу.

Служебная «Волга» плавно тронулась с места и укатила со школьного двора, оставив меня одного под мелким дождём. Я развернулся и зашагал обратно в здание.

Официальная поддержка района была у меня в кармане, Игорь Соколов нейтрализован, а до назначения на пустующую должность оставались считаные дни. Теперь нужно было срочно найти Зою. Требовалось объявить ей, что завтра в четырнадцать ноль-ноль у нас генеральная репетиция, Соколова мы больше не увидим, а значит, пора начинать полную перекройку комсомольского комитета под наши нужды.

Я вновь поднялся по ступенькам крыльца. Коридоры школы были непривычно пусты — звенящую тишину нарушали лишь доносившиеся из-за закрытых дверей монотонные голоса учителей. Возле комсомольской комнаты, как я и ожидал, нетерпеливо прохаживалась Зоя. Заметив меня, она мгновенно прекратила мерить шагами паркет и рванулась навстречу. В её глазах горело такое бешеное любопытство, что, казалось, она была готова потрясти меня за плечи прямо здесь.

— Ну что? — с ходу поинтересовалась она, непроизвольно понижая голос до заговорщицкого шёпота. — О чём вы хоть говорили? Почему она уехала так быстро? Гаранин, не молчи! — девушка легонько ткнула меня кулачком в бок.

Я лишь цинично ухмыльнулся, достал из кармана ключ и привычным движением отпер дверь комсомольской комнаты. — Заходи, Зоя Мартынюк. И давай без эмоций, нас ждут великие дела, — бросил я через плечо, увлекая её за собой в прохладный полумрак кабинета.

Как только замок снова щёлкнул, отсекая нас от внешнего мира, я прошёл к столу, отодвинул стул и жестом предложил Зое сесть. Сам же остался стоять, опершись ладонями о край стола и нависая над кумачовой скатертью — точно так же, как пару минут назад надо мной нависала Никонова. Это давало приятное чувство контроля.

— Новости следующие, — начал я, чеканя каждое слово. — Рапорт из «конторы» уже лёг на стол руководству. По Соколову вопрос закрыт окончательно и бесповоротно: его вычеркнули навсегда. Исключение из комсомола, волчий билет и никаких шансов на восстановление. Его папаша в горкоме сейчас судорожно строчит заявление «по собственному», чтобы не улететь следом за сыночком-дебоширом.

Зоя шумно выдохнула, на секунду прикрыв глаза. Я видел, как на её лице удивление уступает место торжествующей улыбке обиженной Соколовым активистки.

— Но это ещё не всё, — продолжил я. — Официальная поддержка района у нас в кармане. Светлана Андреевна лично мне об этом поведала и ставит она на нас. Так что подвести её мы не имеем морального права! Завтра ровно в четырнадцать ноль-ноль она привозит в школу всю свою братию из райкома и возможно кого-то из представителей обкома на генеральную репетицию. Это наш главный экзамен. Наш с тобой, Зоя, шанс. Если всё пройдёт идеально, сразу после официального концерта, прямо на сцене, я принимаю обязанности секретаря школьной комсомольской организации. Ну а ты будешь моим верным замом. Как тебе такая информация?

Зоя согласно кивнунула и резко поднялась со стула, её прагматичный ум мгновенно включился в работу.

— В четырнадцать ноль-ноль? — переспросила она, лихорадочно соображая. — Лёш, это значит, что у нас есть ровно сутки, чтобы вылизать программу до блеска. И… подожди. Раз Соколова больше нет, комитет фактически обезглавлен.

— Именно, — отрезал я, беря со стола её толстую тетрадь со сценарием. — Поэтому мы не ждём завтрашнего дня. Мы начинаем полную перекройку комсомольского комитета под наши нужды прямо сейчас. Соколовских людишек нужно задвинуть на задворки, пока они не опомнились. Нам нужны только верные товарищи на ключевых постах: учёт, идеологический сектор и культмассовый сектор. Завтра комиссия должна увидеть монолитный, управляемый и преданный нам коллектив. Садись, Зойка, открывай тетрадь. Будем вычёркивать лишних и вписывать своих.