— Ну вот и всё, — облегчённо сказала Никонова, обернувшись к нам. — Товарищи комсомольцы, всем спасибо за работу, а теперь можете ехать по домам.
Она поправила немного растрепавшиеся на осеннем ветру волосы и посмотрела на своих подчинённых уже вполне дружелюбно, без тени недавнего напряжения.
— Леночка и Люда, едем в райком. Надо кое-какие дела на сегодня доделать.
Она коротко кивнула своим помощницам, давая знак следовать за ней, и направилась к чёрной «Волге», ждавшей у тротуара. Водитель распахнул дверцы перед пассажирками, и Никонова, бросив на всё ещё стоящих на крыльце ресторана комсомольцев последний взгляд, скрылась в салоне. Двери захлопнулись, и автомобиль плавно тронулся, через мгновение растворившись в общем потоке.
Как только машина второго секретаря скрылась за поворотом, крыльцо ресторана мгновенно опустело — вся комсомольская братия заторопилась по своим делам. Я же, сунув руки в карманы куртки, спустился со ступеней, поправил на плече потяжелевшую сумку с трофеями и зашагал к остановке троллейбуса.
Октябрьский воздух был холодным, но бодрящим. Небо затянуло плотными серыми облаками, в лужах отражались фасады домов и редкие автомобили. Я шёл не спеша, с наслаждением вдыхая запах уходящей осени. В голове лениво крутились события этого сумасшедшего дня — от утренней суеты у райкома до финального прощания с Майерами.
Стоять на остановке долго не пришлось. Нужный мне троллейбус подкатил почти сразу. Я запрыгнул в салон, опустил четыре копейки в полупрозрачный монетоприёмник и, отмотав билет, сунул его в карман. Затем плюхнулся на свободное сиденье у окна. Троллейбус дёрнулся и повёз меня в сторону дома.
Я смотрел на проплывающие мимо мокрые от дождя улицы, на редких прохожих под зонтами, автоматически читая вывески мелькающих магазинов, и думал о том, какой же шикарный подарок сегодня преподнесла мне судьба: «Я-то планировал сложную многоходовку, рассчитывал, как элегантно подставить этого карьериста. А Игорёк взял и всё исполнил сам. Классика. Дай дураку немного власти — он и рад петлю на своей шее затянуть».
Наконец троллейбус с шипением затормозил, двери распахнулись, и я вышел на тротуар, поудобнее перехватив за лямку тяжёлую сумку. До дома оставалось пара минут ходьбы дворами.
Когда я повернул ключ и переступил порог квартиры, в прихожей меня встретил знакомый запах домашних пирожков и уютное шарканье тапочек — это была бабушка. Родители ещё были на работе, а сестру забирать из детского сада было пока рановато.
— Лёшенька, а чего так рано вернулся! — всплеснула бабуля руками, оглядывая мой официальный наряд. — Как всё прошло? Голодный, небось? Раздевайся, я как раз суп сварила, садись пообедаешь.
После ресторанного жульена, мясной нарезки и десерта в меня, честно говоря, еда уже не лезла, поэтому пришлось отказаться.
— Спасибо, ба, я сыт. Нас там по высшему разряду накормили, — улыбнулся я, стараясь говорить убедительно, чтобы не обидеть её отказом. — Ты лучше глянь, что я принёс.
Мы прошли в мою комнату. Расстегнув молнию сумки, я выудил оттуда увесистый свёрток в серой обёрточной бумаге и аккуратно разорвал шпагат. Перед глазами предстали две пары новеньких, пахнущих хорошей кожей кроссовок «Zeha».
— Вот, ба, немецкие, фирменные, — я продемонстрировал ей обувь. — Две пары: мужская и женская. Вечером пускай мать с отцом примерят. Если по размеру подойдут — пусть носят на здоровье, это мой им подарок.
«В конце концов, я ведь не совсем жлоб, — подумал я. — Да, это не моя настоящая семья из прошлой жизни, но эти люди приняли меня как родного, заботились, и не сделать им ответный жест мне, честно говоря, совесть не позволяла».
У бабушки от вида такого дефицита даже дар речи пропал — в 1970 году получить просто так две пары заграничной спортивной обуви было чем-то запредельным.
А вот со второй частью «улова» всё было не так однозначно. Если кроссовки в случае несовпадения размеров я мог со спокойной душой загнать каким-нибудь пижонам или реализовать через Вадика рублей за восемьдесят, то маленький, стильный транзистор продавать не спешил. Аппарат был чертовски хорош: компактный, с чёткой шкалой, да и ловил отлично. Иметь такую импортную вещицу у себя в комнате — особый шик для любого парня.
Я убрал коробку с приёмником в письменный стол, поглубже под старые номера журнала «Техника — молодёжи», решив подумать о его судьбе чуть позже.
Бабушка тем временем наконец пришла в себя и, всплеснув руками, запричитала:
— Лёшка, да откуда же у тебя такое богатство⁈
— Да ты не переживай так, ба, всё официально, — я улыбнулся как можно беззаботнее. — Это нам немецкие товарищи из ГДР в знак нерушимой дружбы презент сделали. Сказали, для развития физкультуры и спорта среди советской молодёжи.
У бабушки на лице отразилась сложная гамма чувств: от священного трепета перед международной политикой до чисто житейского недоверия.
— Прямо-таки взяли и подарили? — недоверчиво протянула она, поправляя очки. — Две пары? Да ещё и простому школьнику… Ишь ты, немчура, до чего додумалась.
— Ну ладно тебе, ба. У них там, в Германии, с этим делом всё гораздо проще — заграница, — я уверенно сгрёб шпагат с обёрточной бумагой и пошёл на кухню, чтобы выбросить в ведро. Бабушка засеменила за мной, снова причитая, что я отказываюсь кушать её суп.
— Так, — твёрдо сказал я, переводя разговор с темы обеда, — пускай мама с отцом вечером обязательно примерят. Главное, чтобы размер подошёл. Ладно, бабуль, я побежал, а то у нас концерт на носу, Инна Петровна меня живьём съест за опоздание, — соврал я, чтобы не провоцировать новые вопросы. А то, право слово, прямо ощутил себя на допросе у следователя.
Я чмокнул растерянную бабулю в щёку, подхватил сумку и поспешил в прихожую. Разбитую губу она, к счастью, разглядеть толком не успела — в полумраке коридора я быстро натянул куртку и выскочил за дверь, пока домашний следователь не пошёл на второй круг со своими вопросами.
На улице по-прежнему шёл мелкий октябрьский дождь, но сейчас мне было не до него. Ноги сами несли обратно к школе. Там начинались настоящие дела. Соколов уже, без сомнения, давал показания в кабинетах на Лубянке или в районном отделении, а это значило, что кресло секретаря школьного комсомола пустовало.
Я прекрасно понимал, что предстоящий концерт должен стать моей официальной путёвкой на эту должность. Но для этого требовалось как следует поработать. К тому же я обещал пацанам из школьного ВИА новую песню, про которую, если честно, в этой суматохе напрочь позабыл. И вот теперь я шагал под дождём и лихорадочно перебирал в голове весь репертуар, который слышал в своей прошлой жизни.
И тут меня буквально осенило. «Мой адрес — Советский Союз»! Идеально. В это время песню ещё никто не слышал, её напишут года через три, как подсказывала память. Патриотично, масштабно, а если пацаны на электрогитарах накрутят плотный ритм — это будет настоящий взрыв. И Никонова придерётся разве что к излишней бодрости, но тему-то хрен оспоришь — чистая верность Родине!
Я вошёл в школу, взлетел по лестнице на второй этаж и толкнул тяжёлую дверь актового зала. Внутри тут же пахнуло мастикой для старого паркета и пыльным театральным занавесом. Инна Петровна у сцены как раз муштровала девчонок из хора, Ленка сидела за клавишами, а Мишка хмурился у микрофона. Чуть в стороне, вполоборота, сидела Зоя, державшая в руках толстую тетрадь и что-то писавшая в ней карандашом.
Но стоило мне войти, как Инна Петровна резко опустила руки, обрывая хор на полуслове. Все взгляды тут же скрестились на мне.
— Лёшка Гаранин! Ну наконец-то! — строго, но без прежней злости прикрикнула хормейстер. — Где тебя черти носят? Мы тут третий час бьёмся над кодой, а ты куда-то пропал!
— Простите, Инна Петровна, был на приёме делегации от райкома, — ответил я, стараясь держаться уверенно. — Освободиться раньше не было никакой возможности, но уверяю вас: как только нас отпустили, я сразу же бросился сюда. И кстати, я принёс новую песню для нашего ВИА.
Зоя молча поднялась со своего места и быстрыми шагами направилась ко мне, пристально вглядываясь в мою разбитую губу. Пацаны из ВИА, сидевшие со своими гитарами на задних рядах, тоже зашевелились, ожидая обещанный материал.
Я аккуратно перехватил Зою за локоть, останавливая её, и едва заметно качнул головой — мол, всё под контролем, поговорим позже. Жест получился уверенным, по-мужски бескомпромиссным, и она, хоть и нахмурилась, пристально разглядывая мою губу, промолчала. Хотя вопросы в её глазах так и остались. Сейчас было не до личного — на кону стояло нечто большее, чем разбитая губа, да и пацаны из ВИА уже откровенно заждались.
— Ребята, расчехляйте инструменты, — громко скомандовал я, проходя мимо Зои прямо к подмосткам. — Нам нужен плотный, качающий ритм. Инна Петровна, дайте нам буквально десять минут. Мы сейчас набросаем одну вещь, и вы поймёте, что это как раз то, чего не хватало для программы нашего концерта.
Музыканты мигом оживились. Ударник Юрка, запрыгнув на сцену, завертел палочками, а гитарист Серёга принялся судорожно подкручивать колки своей чехословацкой «Иоланы».
Я тоже поднялся к ребятам, взял у опешившего Мишки микрофон и обернулся к ансамблю:
— Запоминайте аккорды. Гармония простая, но качать должно как надо. Серёга, давай чистый, уверенный бой.
Я попросил у Зои листок бумаги, тут же набросал текст песни и напел парням первый мотив. Через пару минут в зале раздались первые, ещё немного грязные, но уже узнаваемые раскаты будущего всесоюзного хита:
«Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам…»
Ленка за пианино тут же подхватила гармонию, а девчонки из хора удивлённо переглянулись — такой бешеной энергетики от патриотической песни они явно не ожидали.
Зоя так и осталась стоять у сцены, крепко прижимая к себе толстую тетрадь. Она смотрела на то, как я с разбитой губой уверенно дирижирую школьным ансамблем, и в её взгляде удивление медленно сменялось искренним восхищением.
Инна Петровна медленно, словно ещё не до конца веря своим ушам, сделала несколько шагов вперёд и громко зааплодировала. Девчонки из хора тут же подхватили этот порыв, и зал наполнился звонкими овациями. Пацаны из ВИА переглянулись, расплываясь в довольных улыбках — они сами обалдели от того, какой мощный драйв выдала их скромная аппаратура.
— Гаранин… — Инна Петровна покачала головой, и на её строгом лице впервые за день появилась широкая улыбка. — Ну подлец! Ну удивил! Какой напор, какая свежесть! Это же… это же настоящий комсомольский хит! Откуда эта песня у тебя?
— Написал вчера вечером, Инна Петровна, — скромно соврал я и улыбнулся, спрыгнув со сцены. — По-моему, получилось вполне идейно и безупречно. А партийное руководство, я уверен, останется в полном восторге. Можете даже не сомневаться, — заверил я хормейстера и подошёл к Зое.
Она всё так же стояла у края подмостков, приоткрыв рот от изумления, а тетрадь теперь прижимала к груди не так крепко. Восхищение в её глазах всё ещё боролось с суровым прагматизмом активистки, хотя взгляд то и дело возвращался к моей разбитой губе.
— Так, товарищи музыканты и хор, — скомандовал я, оборачиваясь к притихшему залу. — Перерыв пять минут. Отдохните пока, попейте водички. Серёга, — обратился я к гитаристу, — пока есть время, перепишите текст и раскидайте аккорды, — я протянул ему листок со словами. — Зоя, отойдём? Нам нужно ещё раз сверить номера в концертной программе.
Зоя молча кивнула. Я подхватил свою школьную сумку, сиротливо стоявшую на кресле в партере, и мы направились в комсомольскую комнату. Как только тяжелая дверь закрылась, отсекая гул детских голосов из коридора, Зоя ловким, отточенным движением повернула ключ в замке. Она круто развернулась, скрестила руки на груди и уставилась на меня своим фирменным, пронизывающим взглядом.
— А теперь, Гаранин, выкладывай без дураков: что с тобой стряслось? Кто тебе физиономию так разукрасил? — тихо, но со сталью в голосе потребовала она, кивая на моё лицо.
— А ты про губу? — я хмыкнул и потрогал ссадину языком. — Да чепуха, издержки большого спорта. Утром на брусьях занимался и неловко спрыгнул. На снаряд напоролся.
— На снаряд, говоришь? Ну-ну, — Зоя прищурилась, явно не поверив ни единому слову. — Ладно, с этим потом разберёмся. А где, кстати, наш драгоценный Соколов? Почему ты один вернулся?
Я цинично усмехнулся, поставил сумку на стол, заваленный кумачом, и, глубоко вздохнув, тихо сказал:
— Присаживайся, Зойка, — я придвинул ей стул, перехватывая инициативу. — Сейчас я расскажу тебе, как наш доблестный комсорг Игорь Соколов сегодня лично, без нашей скромной помощи, вырыл себе глубокую карьерную могилу.
Зоя опустилась на стул, подавшись вперёд, и вся превратилась в слух. Я опёрся ладонями о край стола и не стал ходить вокруг да около, сразу выдав ей весь ресторанный фарс, со смехом смакуя самые сочные детали.
— Наш примерный комсомолец погорел на самом банальном — на глупости и водке, — ухмыльнулся я. — Нас после экскурсии завезли на обед в ресторан «Интуриста». И надо же было такому случиться, что Игоря посадили прямо напротив мужика по имени Курт. Он у немцев в делегации был вроде как передовой рабочий из ГДР, а сам — здоровенный амбал с красной, пропитой мордой. Ну, этот Курт под шнапс и брякнул при Игорьке: мол, наша советская водка — сущий фуфел, в Союзе пить не умеют, да и продукт делают плохой.
Зоя округлила глаза, но перебивать не решилась.
— Игоря, который к тому моменту уже успел втихаря от Никоновой опрокинуть рюмашку, от такой «политической провокации» конкретно переклинило. Комсомольская гордость взвилась до небес. Он давай доказывать немцу про ГОСТы и про то, что на их загнивающем Западе всех химией травят. В общем, Курт зацепил его за больное, и они устроили что-то вроде дуэли — кто кого перепьёт. Пока я с дочерью главы делегации мило беседовал о музыкальных предпочтениях, Игорёк в одиночку уговорил почти целую бутылку «беленькой» и полез за следующей. Галстук уже на ухе, морда цвета спелого помидора…
Я сделал паузу, драматически выдержав преломление момента, и тихо рассмеялся:
— И тут нашего секретаря накрыло окончательно. Представляешь, Зоя? Он резко вскакивает, с грохотом опрокидывает стул. В зале наступает мёртвая тишина. А этот гений комсомольской мысли вскидывает руки, будто автомат держит, и на весь ресторан орёт: «Гитлер капут! Хенде хох, фашисты! Сдавайтесь, гады!»
Зоя в ужасе и восторге прижала ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу смех.
— Да ты придумываешь всё! — не в силах поверить моему рассказу рассмеялась она. — Что? Прямо так и заорал на весь зал⁈
— Всё чистая правда, до единого слова. Честное комсомольское, всё так и было! — заверил я её, победоносно улыбаясь. — Представляешь? У Майера-старшего вилка аж из рук выпала. А наша Никонова стала бледнее скатерти в ресторане. Но самое главное — рядом с нами за столом сидел переводчик. Как я и думал, он оказался из «конторы», весь день за нами бдил. Он рванулся паковать Игорька, когда тот начал буянить, а наш комсорг отбиваться вздумал — локтем в челюсть чуть кгбэшнику не зарядил! Пришлось мне подключиться. Скрутили мы этого буяна и утащили в сортир. Пока я Игорька приводил в чувство под струёй ледяной воды, переводчик вызвал подмогу, и Соколова тёпленьким, в полной прострации, оттащили прямиком в воронок.
Я выпрямился, победно глядя на ошарашенную сообщницу.
— Так что всё, Зойка. Спекся наш комсорг. Бумаги из «конторы» уже ушли по инстанциям — и в обком, и на самый верх, на Лубянку. Теперь Соколова из школы стопроцентно вышибут со справкой, ну и из комсомола, само собой, с треском. А Светлана Андреевна, которую я лично прикрыл от позора и международного скандала, прямо заявила: с завтрашнего дня все дела Игоря официально переходят к нам.
Зоя сидела, словно громом поражённая, переводя взгляд с меня на кумачовую скатерть. На её лице медленно расцветала хищная, торжествующая улыбка. Она понимала: мы только что без единого выстрела взяли власть в этой школе.
После моего рассказа Зоя протянула мне исписанную карандашом толстую тетрадь, демонстрируя план будущего концерта. Я бросил короткий взгляд на её аккуратные записи, быстро прикинул хронометраж и уверенно кивнул в знак согласия: программа была выстроена грамотно, оставалось только закрепить наш новый музыкальный номер.
Не теряя драгоценного времени, мы заперли комсомольскую комнату и вернулись в актовый зал. Когда мы вошли, пацаны из ВИА уже переписали слова и раскидали аккорды. Инна Петровна, заметив нас, сразу засуетилась.
— Так, ребята, отдых окончен! — бодро скомандовала она, занимая своё место перед сценой. — Давайте сначала ВИА исполнит новую песню, а потом хор покажет «Прекрасное далёко». Вы готовы? — обратилась она к пацанам из ансамбля.
В ответ Серёга ударил по струнам своей «Иоланы», выдавая сочный, плотный аккорд, Юрка на заднем плане отчеканил ритм на барабанах, а их солист Генка, сверяясь с бумажкой, запел красивым, поставленным голосом:
«Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам…»
На этот раз вышло гораздо чище. Хотя ребятам следовало ещё немного порепетировать, слова идеально легли на плотный гитарный драйв. Энергетика в зале стояла бешеная.
Далее эстафету принял хор, безупречно исполнив «Прекрасное далёко». Едва стихли последние хрустальные ноты, Зоя подошла ко мне и уверенно заявила, что можно приглашать комиссию из райкома на генеральный прогон. На её лице читалось полное удовлетворение. Концерт, который мы готовили, обещал стать не просто школьным праздником, а грандиозным триумфом, который не стыдно показать даже перед представителями горкома.
Все юные артисты остались чрезвычайно довольны проделанной работой. На лицах девочек из хора читался неподдельный восторг, а пацаны из ВИА так и вовсе поймали настоящий кураж.
Когда Инна Петровна уже начала собирать свои папки с нотами, к краю сцены подошёл Серёга, бережно прижимая к себе гитару.
— Алексей, Инна Петровна, — обратился он к нам, переминаясь с ноги на ногу. — А можно нам ключи от зала оставить? Мы бы хотели ещё немного задержаться и порепетировать свой номер. Нам бы ритм-секцию в новой песне до блеска довести, чтобы на прогоне не опозориться.
Я вопросительно посмотрел на хормейстера. Инна Петровна, которая уже собралась уходить, добродушно улыбнулась Серёге. Новый хит явно размягчил её сердце.
— Ладно, ребята, оставайтесь, — бросила она, направляясь к выходу. — Только как закончите, ключи принесёте мне в кабинет. И попрошу вас сильно не задерживаться: в шестнадцать ноль-ноль мне нужно будет ехать в гороно.
— Мы всё понимаем, Инна Петровна! — ответил Серёга за всех и заверил её, что лично принесёт ключи вовремя и проконтролирует, чтобы актовый зал закрыли и свет выключили.
Педагог удовлетворённо кивнула и вместе с хористками покинула актовый зал. Мы с Зоей тоже не стали задерживаться и, попрощавшись с пацанами из ансамбля, которые снова подключали гитары к усилителям, собираясь рубить «Мой адрес — Советский Союз» до седьмого пота, вышли в коридор. Я закинул на плечо сумку и повернулся к Зое, задумчиво закрывшей свою толстую тетрадь со сценарием.
— Ну что, комсомольский актив, — с улыбкой пошутил я, кивая на дверь. — Раз музыканты остаются репетировать, то нам тут точно делать больше нечего.
Мы с Зоей вышли на крыльцо школы под унылый октябрьский дождь. Погода окончательно испортилась, но на душе у меня было солнечно. Дороги наши здесь расходились: мне нужно было поворачивать направо, к своему дому, а Зое — налево.
— Ну, до завтра, товарищ Зоя, — с улыбкой произнёс я и по-деловому протянул девушке руку.
— До завтра, Алексей, — пожала она мою ладонь в ответ, явно не поняв иронии, и напоследок пристально мазнула взглядом по моей многострадальной губе. Она раскрыла простенький советский зонтик и быстро посеменила по мокрому асфальту в сторону своего переулка.
Я же закинул пустую сумку на плечо и пошагал к себе. Впереди меня ждал тихий вечер, примерка обуви родителями и отдых перед завтрашним учебным днём. По крайней мере, я так думал. Однако дома меня ждал настоящий…