На крыльце райкома меня поджидал Игорёк. Весь взвинченный, нервный — он тут же набросился с расспросами: о чём говорила Никонова, не упоминала ли его имя? Я лишь небрежно отмахнулся, осаживая его порыв.

— Ничего серьёзного, — ответил я, стараясь говорить так, чтобы не тревожить лишний раз разбитую губу. — Обсудили ещё раз детали концерта. Ну и попросила она меня снять тяжёлые папки с самого верха шкафа, вот, собственно, и всё.

— А-а, ну тогда ладно, — сразу успокоился комсорг, сунув руки в карманы куртки. Видимо, моя роль «грузчика» его вполне устраивала — конкуренции во мне он не видел. — Что ж, дело нужное. Помощь старшим товарищам — это правильно, по-комсомольски, — рассуждал Игорёк, семеня рядом со мной до остановки.

Когда к обочине с надрывом подкатил троллейбус, мы заскочили в салон и покатили в сторону школы. Пока Игорёк увлечённо разглагольствовал о международном положении и «образцовом порядке» в ГДР, я прислонился лбом к прохладному стеклу. В кармане лежал кружевной платок, пропитанный ароматом «Climat», а в голове уже зрел план, как технично сместить этого придурка с места секретаря школьной ячейки.

На следующее утро у здания райкома нас ждал экскурсионный автобус Ikarus 250. Воздух был по-октябрьски колючим, но делегация выглядела бодро. Я приехал заранее, тщательно выглаженный, собранный, и сразу занял стратегическую позицию у входа.

Игорь, всё ещё сияющий от осознания своей «важности», суетился рядом, пытаясь руководить посадкой. Светлана Андреевна появилась последней — элегантная, строгая, она лишь мазнула по нам взглядом, но я успел заметить, как она поправила причёску, проходя мимо меня.

Я устроился на сиденье рядом с Хельгой. Она была в мягком светлом пальто и пахла чем-то цветочным и совсем не советским.

— Сегодня мы увидим сердце нашего города, — торжественно на немецком объявила в микрофон гид, женщина с безупречной дикцией и в строгом костюме. Автобус плавно тронулся.

Первая остановка — разумеется, Красная площадь. — Посмотрите направо, — вещала гид, пока мы шли по брусчатке.

— Перед вами Покровский собор, более известный как Храм Василия Блаженного. Знаете ли вы, что в тридцатые годы стоял вопрос о его сносе для расширения площади, но реставратор Пётр Барановский буквально заслонил его собой? А теперь это — символ Москвы, признанный во всём мире.

Немцы дисциплинированно щёлкали затворами своих «Практик». Хельга восторженно смотрела на Спасскую башню.

— Это выглядит гораздо мощнее, чем на фотографиях, — шепнула она мне на английском.

Затем автобус покатил по набережным к Ленинским горам. Это была обязательная точка маршрута: панорама города и громада МГУ.

— Мы находимся на самой высокой точке Москвы, — продолжала экскурсовод, когда мы вышли на смотровую площадку. — Именно отсюда открывается вид на стадион «Лужники» и Новодевичий монастырь. Обратите внимание на здание Университета. Говорят, что из-за особенностей грунта его фундамент пришлось заливать жидким азотом, чтобы «заморозить» землю навсегда, но это лишь одна из многих легенд нашего храма науки.

Ветер здесь был пронизывающий. Я заметил, как Хельга зябко повела плечами, и не упустил случая — встал так, чтобы прикрыть её от порывов. Светлана Андреевна, стоявшая неподалёку с Майером-старшим, снова сощурилась, поймав мой взгляд. Она явно ревновала, но статус хозяйки приёма заставлял её держать марку.

Последней точкой перед обедом была ВДНХ. Автобус проехал мимо знаменитого монумента. — Справа от вас — «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной, — чеканила гид. — В 1937 году на Всемирной выставке в Париже этот памятник произвёл фурор. Французская пресса писала, что советская сталь буквально парит в воздухе. Высота фигур — двадцать пять метров, а общий вес нержавеющей стали — восемьдесят тонн! На этом поездка подошла к концу.

После обзорной экскурсии по Москве, когда «Икарус» уже изрядно растряс делегацию, нас завезли в один из интуристовских ресторанов. Столы ломились от закусок, но в центре внимания оказалась «беленькая».

Среди немцев был один персонаж — рослый, красномордый мужик по имени Курт. Его включили в состав как «представителя передового рабочего класса ГДР» за какие-то производственные заслуги. Курт, уже успевший пропустить пару рюмок, отодвинул от себя пустую посуду и с пренебрежением хмыкнул.

— Unser Schnaps schmeckt viel besser als dieser sowjetische Fusel, den sie Wodka nennen! — заявил он, глядя на Игоря. — В Германии шнапс — это гордость, а вы в Союзе даже гнать его толком не умеете! — с сильным акцентом пробурчал он, скривив недовольную мину.

Игорь, сидевший напротив, аж поперхнулся бутербродом с икрой. Его комсомольская гордость, подогретая рюмкой водки, которую он успел опрокинуть втихаря от старших товарищей, взвилась до небес.

— Ты чего это, камрад, на нашу продукцию наговариваешь? — Игорь покраснел, его глаза гневно сузились. — У нас всё производится по ГОСТу! Всё натуральное! Не то что ваше… Я в «За рубежом» читал: у вас там на Западе всё химией обрабатывают, чтобы подольше стояло!

Курт только раскатисто расхохотался, приглаживая топорщащиеся усы.

— О, маленький функционер обиделся! — брякнул он на ломаном русском и подмигнул остальным немцам. — Надеюсь, ты не забыл спросить разрешения у своей Mutti, чтобы пить шнапс? — продолжал подначивать нашего комсорга этот красномордый верзила.

— Ах так! — выпалил Игорь, окончательно теряя голову от желания доказать превосходство нашего строя. Он схватил бутылку «беленькой» и плеснул себе в рюмку очередную порцию.

Я сидел чуть поодаль, лениво пережёвывая жульен, и с интересом, краем глаза наблюдал за этим цирком. Было и ежу понятно, что немец нарочно провоцирует Игорька, но мне до этого не было никакого дела — чем глубже он закопает себя сам, тем меньше работы останется мне. Светлана Андреевна была поглощена беседой с Майером на другом конце стола и пока не замечала, что её ставленник ввязывается в международный скандал.

Спустя четверть часа ситуация окончательно вышла из-под контроля. Перед Игорем стояла пустая бутылка, и он уже тянулся за второй, едва не опрокинув в тарелку с холодцом вазочку с салатом. Лицо его приобрело цвет спелого буряка, а галстук съехал куда-то к уху. Курт сидел непоколебимо, лишь глаза его стали чуть более стеклянными. Похоже, они действительно устроили соревнование на выносливость, но я не вникал в детали — куда больше меня увлекало обсуждение музыки с Хельгой. Мы вполголоса обсуждали творчество Deep Purple и Led Zeppelin.

Не знаю, что там напоследок брякнул подвыпивший Курт, но Игорь вдруг резко вскочил, с грохотом опрокинув стул. Даже музыка в зале в мгновение стихла.

— А… а ещё! — закричал он, тыча пальцем в сторону опешившего немца. — Вы… вы нам за всё ответите!

Он вскинул руки, имитируя автомат, и на весь ресторан, уже совершенно не отдавая себе отчёта в происходящем, заорал:

— Гитлер капут! Хенде хох, фашисты! Сдавайтесь, гады!

В зале повисла гробовая тишина. Майер-старший застыл с вилкой в руке. Хельга в испуге прикрыла рот ладонью. Переводчик в сером начал медленно вставать; вид у него был такой, будто он прямо сейчас готов был скрутить нашего комсорга и волоком вытащить из зала.

Светлана Андреевна медленно повернула голову в сторону Игоря. Её лицо стало белее крахмальной скатерти. В этом ледяном взгляде я прочитал окончательный и обжалованию не подлежащий смертный приговор карьере Соколова.

«Ну вот и всё, Игорёк, — подумал я, не скрывая торжествующей ухмылки. — Даже подставлять не пришлось. Ты сам всё сделал в лучшем виде».

Переводчик в сером костюме среагировал мгновенно. Он рванулся к Игорю, пытаясь перехватить его руки, заломленные в нелепом «автоматном» жесте, но комсорг, видимо, поймал волну абсолютного бессмертия. Раздухарившись от водки и собственной дерзости, Игорёк принялся активно отбиваться, едва не заехав комитетчику локтем в челюсть. Я понял: пора. В любом случае, помощь «конторе» — это самый жирный плюс в карму, какой только можно представить в 1970 году. В два прыжка я оказался рядом. Перехватив локоть Игорька и применив старый добрый приём, я вместе с «серым пиджаком» моментально скрутил буяна. Игорь мычал и вырывался, пытаясь лягнуть нас каблуком.

— Куда бы его запихнуть⁈ — выдохнул переводчик, и на лбу у него выступил пот.

— Может, для начала в туалете подержим? — предложил я, заламывая руку Игорька так, чтобы тот даже дёрнуться не мог. — Я его там проконтролирую, а вы уж сообразите, как замять эту неловкую ситуацию.

Переводчик мельком глянул на меня, оценивая хватку.

— Тебя как зовут-то, пацан?

— Лёха, — буркнул я, заталкивая Игорька в кафельный полумрак уборной и суя его дурную голову прямо под ледяную струю из крана.

— Меня Семён. Семён Иванович, — ответил «серый пиджак», помогая мне удерживать извивающегося комсорга. — Ты это, Лёха, попридержи его пока тут, чтобы он ненароком снова в зал не выскочил и не продолжил хулиганить. А я пока вызову подмогу.

Я согласно кивнул, и Семён Иванович вмиг исчез за дверью. Вернулся он буквально через пару минут, ведя за собой крепкого мужичка в неприметной куртке — судя по всему, кого-то из коллег, которые негласно «присматривали» за ресторанами «Интуриста».

— Спасибо, Алексей, за помощь, — буркнул Семён Иванович, и его напарник профессионально перехватил обмякшего Игорька, который от ледяной воды начал потихоньку соображать, в какую яму только что угодил. — Дальше мы сами.

— И что с ним теперь будет? — поинтересовался я. Не из жалости, конечно, а так — для общего развития.

Семён Иванович вытер платком руки и тяжело вздохнул:

— Не знаю пока, парень. Но отчёт писать придётся в любом случае. Такое на тормозах спустить не выйдет — международный скандал. И поверь, Лёшка, мало никому не покажется: прилетит всем — и школе вашей, и райкому… и этой вашей, как её там… Никоновой. Хотя, понятное дело, она-то тут при чём?

Я стоял у раковины, вытирая мокрые руки. Ситуация приобретала нехороший оборот. Если жахнет по Никоновой, то все мои усилия испарятся вместе с её карьерой. Нужно было срочно придумать, как вывести Светлану из-под удара.

Я выскочил из туалета и быстрым шагом направился обратно в зал. Нужно было действовать на опережение, пока немцы не начали задавать лишних вопросов, а Светлана Андреевна не впала в панику. В ресторане всё ещё стояла та самая «ватная» тишина. Гости сидели с каменными лицами, а Никонова замерла, вцепившись белыми пальцами в край стола. Она выглядела так, будто её прямо сейчас поведут на эшафот. Я подошёл к ней сзади и, сделав вид, что поправляю стул, наклонился к самому уху.

— Светлана Андреевна, возьмите себя в руки, — прошептал я максимально спокойно. — Соколова уже увели. Скажите всем, что у него случился приступ на почве переутомления — мол, ночь не спал, вот нервы и сдали.

Она вздрогнула и посмотрела на меня испуганными глазами.

— Лёша, это же конец… — одними губами выдохнула она.

— Ничего подобного, — отрезал я. — Сейчас вы встаёте, извиняетесь перед Майером за это досадное недоразумение и предлагаете продолжить вечер. С «конторскими» я уже договорился, они мужики нормальные. Попробуем всё выставить как личную проблему одного безумного активиста. Главное тут — ваша уверенность. Не дайте им даже почувствовать вашу слабость.

Мои слова подействовали на неё как ледяной душ. Никонова сглотнула, выпрямила спину и, заставив себя улыбнуться (пусть улыбка и вышла слегка натянутой), обратилась к главе немецкой делегации.

— Простите, господин Майер, — произнесла она звонким, почти спокойным голосом. — К сожалению, наш юный товарищ не рассчитал своих сил. Колоссальная ответственность за подготовку к празднику Октября, бессонные ночи, репетиции… Я не раз предупреждала Игоря, что он взвалил на себя непосильную ношу, но юношеский запал, увы, победил осторожность. И вот результат, — она сокрушённо развела руками.

Затем Светлана Андреевна перевела взгляд на меня:

— Алексей, поухаживай, пожалуйста, за Хельгой. Предложи десерт, будь внимательным хозяином. А мы с господином Майером продолжим нашу беседу.

Гюнтер Майер понимающе кивнул, хотя в его глазах всё ещё читалось сомнение. Тем не менее этот крайне неприятный инцидент можно было считать исчерпанным. Переводчик, вернувшийся в зал, бросил на меня быстрый взгляд и едва заметным кивком дал понять, что всё в порядке.

Я решил совместить приятное с полезным. С одной стороны, нужно было окончательно замять скандальную ситуацию, с другой — не упускать из виду немочку.

— Хельга, — я мягко коснулся её локтя, заставляя отвлечься от созерцания пустого места, где только что сидел Игорь.

— Наш товарищ действительно переутомился. У нас в таких случаях говорят: «сгорел на работе». Предлагаю не позволять этому нелепому инциденту испортить нам такой прекрасный день. Попробуй вот это суфле — здесь оно отменное.

Я подвинул к ней вазочку, а сам мельком глянул на Светлану Андреевну. Она поймала мой взгляд, и в её глазах, ещё минуту назад полных ужаса, теперь читалась бесконечная признательность. Я транслировал ей абсолютную уверенность: «Всё под контролем, Светлана Андреевна. Враг не пройдёт».

Хельга благодарно улыбнулась, и напряжение с неё вмиг спало.

— Ты прав, Алексей. У нас в Берлине тоже бывают разные… эмоциональные люди, — произнесла она по-русски с очаровательным акцентом и взялась за десертную вилку. — А папа постоянно твердит: всё это оттого, что молодёжь пренебрегает дисциплиной, — уже спокойнее добавила она на английском.

Девушка принялась за десерт, а я включил режим «образцового хозяина». Разливая чай, подал лимон Майеру-старшему и завязал непринуждённый разговор о московских достопримечательностях с остальными членами делегации. Я держался так естественно, что через десять минут атмосфера за столом стала почти домашней. Даже Семён Иванович, застывший в стороне у колонны, заметно расслабил узел галстука.

Майер-старший, наблюдая за тем, как я галантно ухаживаю за его дочерью и одновременно помогаю Никоновой вести стол, довольно хмыкнул. Для него я стал живым воплощением «нового советского человека» — культурного, знающего языки и умеющего себя подать.

— Знаешь, Светлана, — произнёс он, обращаясь к Никоновой, — у тебя отличный помощник. С такой сменой дружба наших государств будет только крепнуть.

Светлана Андреевна просияла. Кажется, в этот момент она была готова выдать мне орден прямо здесь, на месте. А я уже в деталях представлял, чем первым делом займусь в должности секретаря школьной комсомольской организации.

К Курту, победно поглядывавшему на пустующее место Игоря, бесшумно подошёл человек в неприметном сером плаще. Он склонился к самому уху немца и что-то быстро зашептал. Изрядно подвыпивший работяга недовольно буркнул что-то резкое, попытался было возразить, но, встретившись взглядом с незнакомцем, тут же осёкся. Не прощаясь и заметно покачиваясь, он тяжело поднялся из-за стола и направился к выходу. Что с ним стало дальше — для меня осталось загадкой, но больше я его в составе делегации не видел. Похоже, «контора» решила досрочно отправить немецкого ударника обратно в Берлин. Остальные гости наблюдали за этой сценой молча — никто не проронил ни слова и не попытался вступиться за соотечественника. Видимо, понимали: в эти игры лучше не вмешиваться.

Впрочем, лицо Майера-старшего после ухода Курта окончательно разгладилось. Он явно почувствовал облегчение от того, что главный источник проблем покинул зал.

— Прекрасный десерт, Светлана, — произнёс он, как ни в чём не бывало вонзая серебряную вилочку в слоистый «Наполеон». Майер мастерски делал вид, что ничего не случилось. — У вас в Москве знают толк в сладком, — добавил он как бы между прочим.

Едва Хельга упорхнула в дамскую комнату, как на её место тут же, словно по команде, пересела фрау Марта — немолодая женщина из делегации с цепким взглядом. Она заговорила быстро, забавно перемешивая немецкие слова с ломаным русским, но суть я уловил мгновенно: суточных им выделили столько, что только на мороженое да газету «Правда» и хватит, а сувениров домой хочется.

— Алексей, — прошептала она, воровато оглядываясь на Никонову. — У меня есть вещь. Хороший вещь.

Она чуть приоткрыла свою сумочку, и я увидел его — новенький, сияющий шкалой красный радиоприёмник, крошечный «транзистор». В Союзе такие вещи улетали с руками.

— Сколько? — одними губами спросил я, чувствуя, как внутри просыпается азарт.

— Тридцать рублей, — Марта внимательно следила за моей реакцией.

Цена была просто подарком. Я согласился, но задал ей встречный вопрос, мол, как нам провернуть сделку, если зал ресторана так и кишит соглядатаями? Марта что-то быстро шепнула сухопарому немцу по имени Клаус, сидевшему напротив, и тот едва заметно кивнул.

— Клаус будет ждать тебя в туалете, — так же негромко, мешая русские слова с немецкими, пояснила она и тут же отсела, потому что к столу уже возвращалась Хельга.

Девушка уселась на своё место и с любопытством спросила, чего хотела от меня фрау Марта.

— Спрашивала, где в Москве лучше сувениры присмотреть, — с самым честным лицом соврал я, и Хельга, похоже, поверила.

Мы поболтали ещё минут пять. Она что-то весело щебетала о достопримечательностях Москвы, а я, слушая её вполуха, ждал момента, когда немец наконец поднимет свою костлявую задницу и направится в сортир. Спустя пару минут Клаус о чём-то переговорил с Мартой, а потом встал из-за стола и, как бы невзначай накинув на плечо небольшую спортивную сумку своей подельницы, с невозмутимым видом отправился в сторону уборной.

Я извинился перед Хельгой, попросил её не скучать и, сославшись на то, что «приспичило», не спеша двинулся следом. Обмен в кафельном сортире произошёл молниеносно. Я сунул ему три десятки, а он мне — коробку с приёмником, который мгновенно исчез в моей сумке. Ну а что? Еще не хватало, чтобы нас кто-то застукал за спекуляцией, да ещё в таком интересном месте.

Я уже собрался на выход, но Клаус придержал меня за локоть и заговорщицки прошептал:

— Алекс, — произнёс он моё имя на немецкий манер, — ещё есть кроссовки «Цеха». Две пары: мужские и женские. Тебе нужно? Отдам обе за шестьдесят рублей. — Немец продолжал безжалостно коверкать «великий и могучий», активно помогая себе жестами.

Я его понял, хотя о такой марке кроссовок, признаться, слышал впервые. Но раздумывал недолго: не стал бы фриц тащить из ГДР какую-то дрянь в надежде сбыть её в Союзе. Раз везли через границу — значит, на чёрном рынке эти «Цеха» чего-то да стоят.

— Хорошо, — я полез в карман за наличностью. Однако крупных трат на сегодня я не планировал и быстро обнаружил, что до нужной суммы мне не хватает ровно десятки.

— Только пятьдесят, больше при себе нету, — я показал Клаусу наличность, состроив кислую мину.

Тот недовольно скривился, буркнул что-то по-своему, но, прикинув что-то в голове, всё же согласился. А куда ему было деваться? Не везти же дефицитную обувь обратно в Берлин.

— Тогда жду тебя здесь же через пятнадцать минут, — тихо бросил я Клаусу. — И смотри, не привлекай внимания.

Я вышел из уборной первым, стараясь сохранять максимально будничный вид. Клаус появился в зале спустя пару минут — всё такой же невозмутимый. С легкой полуулыбкой он присел рядом с фрау Мартой, и они обменялись короткими фразами, будто обсуждали качество поданного десерта, а не только что провернутую нелегальную сделку.

Десять минут я честно отсидел за столом, изображая живой интерес к рассказу Майера-старшего о восстановлении Дрездена. Клаус тоже не торопился, демонстрируя истинно немецкую выдержку: он спокойно доел свой «Наполеон» и даже попросил у официанта ещё чаю.

Наконец немец отодвинул чашку и, обменявшись коротким взглядом с фрау Мартой, поднялся. Я выждал полминуты и тоже встал.

Клаус уже ждал меня. Он заперся в крайней кабинке и, когда я зашёл, лишь слегка приоткрыл дверь. Убедившись, что в сортире никого нет, он махнул мне рукой. Я кабанчиком заскочил внутрь. Немец продемонстрировал товар: кроссовки были плотно замотаны в серую обёрточную бумагу и перетянуты шпагатом. Свёрток оказался неожиданно увесистым.

— Schnell, Алекс, — прошептал он явно опасаясь быть застуканным за нелегальной торговлей.

Я быстро сунул ему оставшиеся пятьдесят рублей.

— Danke, — коротко произнёс Клаус.

Он мгновенно спрятал купюры во внутренний карман пиджака и выскользнул из кабинки.

Я же, присев на корточки, принялся спешно заталкивать обновки в сумку. Пришлось изрядно попотеть, перекладывая учебники так, чтобы и обувь влезла, и коробку с приёмником не раздавить. Молния застегнулась с трудом, но я постарался распределить вещи так, чтобы сумка не выглядела набитой под завязку.

Когда я вернулся к столу, делегация уже поднималась со своих мест.

Все вышли на крыльцо ресторана. Дождь почти стих, оставив после себя лишь блестящий асфальт и свежую прохладу. Сине-белый «Икарус» уже ворчал мотором, выпуская из выхлопной трубы сизые клубы дыма.

Прощание проходило по всем канонам советского гостеприимства. Светлана Андреевна, полностью вернувшая себе самообладание, величественно пожимала руку каждому делегату. Хельга подошла ко мне последней. Она уже надела беретик, который делал её похожей на героиню французского кино.

— До свидания, Алексей, — тихо произнесла она на английском, протягивая руку. — Завтра вечером мы уезжаем. Я буду скучать.

Она незаметно вложила в мою ладонь фотографию — свой портрет, на обороте которого был написан берлинский адрес.

— Напишешь мне? — спросила она всё так же по-английски.

— Конечно, — ответил я, пряча карточку во внутренний карман куртки. — Обязательно напишу.

— Всё, мне пора, — с грустной улыбкой прошептала она и, отпустив мою руку, медленно побрела к дверям автобуса.

Гюнтер Майер тоже крепко пожал мне руку и с улыбкой похлопал по плечу. Клаус и фрау Марта проскользнули в салон с каменными лицами. «Настоящие мастера конспирации», — подумал я и чуть не усмехнулся, вовремя себя одёрнув.

Последним в автобус нырнул переводчик Семён. Двери «Икаруса» с характерным шипением закрылись. Автобус плавно тронулся, обдав нас запахом дизельного выхлопа. Немцы приникли к окнам, махая руками. Хельга прижала ладонь к стеклу, и я помахал ей в ответ. Как только шум мотора затих, Светлана Андреевна с облегчением выдохнула. Было видно: официальная часть закончена и гора свалилась с её плеч.