— Почти, Хельга, — улыбнулся я, галантно подталкивая её к дверям зала и пресекая любые попытки Игоря вклиниться в наш разговор. — Это наш старинный русский способ обработки информации: когда очень много слов, а дела мало. А наш комсорг просто очень переживает, что пока мы тут стоим, чай остынет.
Хельга весело рассмеялась, оценив иронию, а Игорь только обиженно засопел, пытаясь поудобнее перехватить чемоданы.
Мы вошли в малый зал, где уже царила атмосфера так называемого «социалистического гостеприимства»: накрахмаленные белые скатерти, тяжёлые фарфоровые чашки и вазочки с дефицитными конфетами «Мишка на севере». Светлана Андреевна, занявшая место во главе стола рядом с Майером-старшим, прищурилась и окинула нас взглядом — как мне показалось, не слишком доброжелательным.
— Ну наконец-то, — произнесла она мягко, но с ощутимой прохладой в голосе. — Алексей, Хельга, присаживайтесь. Мы как раз начали обсуждать завтрашний график. Запланирована большая обзорная экскурсия на автобусе по Москве, а после — торжественный вечер в горкоме.
Я учтиво отодвинул стул для Хельги — по правую руку от себя, — демонстративно не замечая Игоря, который всё ещё возился у вешалки с багажом. Майер-старший посмотрел на нас поверх очков и довольно хмыкнул: похоже, его вполне устраивало, что дочь быстро нашла общий язык с советским сверстником.
Я поймал на себе её взгляд — короткий, словно укол иголкой. Никонова была профессионалом до мозга костей, настоящей дочерью номенклатуры: лицо её оставалось безупречно вежливым, но я-то заметил, как сузились её глаза, когда Хельга, присаживаясь рядом, ненароком коснулась моего плеча.
«Опаньки, — пронеслось у меня в голове. — Кажется, я ступил на тонкий лёд».
Взгляд Светланы Андреевны выражал не просто недовольство начальника из-за нарушения протокола. В нём читалась чистая, концентрированная женская ревность, умело задрапированная под комсомольскую строгость. Для неё я был не просто «удачной находкой» или перспективным парнем из рабочей среды. Я был её личным открытием, её «проектом» — тем, на кого она уже успела положить глаз тогда, в закрытом кабинете, когда невольно задержала руку на моём бицепсе.
И тут вдруг появляется эта «фирменная» немка — молодая, шикарно одетая, с живым блеском в глазах — и без всяких согласований с «инстанциями» забирает всё моё внимание. Непорядок. Для Никоновой это стало настоящим вызовом. Она привыкла, что в этом районе всё, имеющее хоть какую-то ценность, принадлежит только ей — пусть даже негласно. А тут какая-то девчонка, пусть и дочь самого Майера, ведёт себя так, будто я — её персональный сопровождающий.
«Ситуация складывается скверная, — подумал я, размешивая сахар и наблюдая, как по поверхности чая расходятся круги. — Если Светлана решит, что я слишком увлёкся иностранной гостьей, она может вмиг прикрыть мой „карт-бланш“. Ей точно не нужен исполнитель, способный сорваться с крючка ради симпатичной фрау».
С другой стороны, Майер-старший довольно улыбался. Для него наше общение было живым залогом «укрепления дружбы между народами». И Никонова это прекрасно понимала. Она оказалась в ловушке: с одной стороны, ей было необходимо, чтобы немецкие гости остались довольны, но видеть, как я непринужденно обхаживаю Хельгу, ей было откровенно неприятно.
Немного поразмыслив, я всё же решил идти ва-банк. В конце концов, ревность — это тоже некая форма привязанности, и если Светлана Андреевна сейчас «закипит», значит, я зацепил её гораздо сильнее, чем даже предполагал.
Никонова сидела, натянутая как струна. Внешне — идеальный функционер: вежливо кивала Майеру, подкладывала ему лимон, но я кожей чувствовал исходящий от неё ледяной холод. Каждый раз, когда Хельга заливисто смеялась над моей очередной шуткой, пальцы Светланы Андреевны чуть сильнее сжимали фарфоровую ручку чашки. Она злилась на себя за эту минутную слабость, за то, что какой-то школьник заставил её, без пяти минут хозяйку района, чувствовать себя брошенной женщиной. В её голове наверняка уже зрел план, как отомстить мне за это унижение, но статус принимающей стороны сейчас связывал ей руки.
«Злись, Светлана, злись, — цинично рассуждал я, пододвигая Хельге вазочку с конфетами. — Чем сильнее ты сейчас ревнуешь, тем охотнее будешь закрывать глаза на мои будущие грешки. Хельга для меня — лишь яркая обёртка, способ показать Никоновой, что я парень непростой и общаться мы с ней будем только на равных».
«Самое главное сейчас — не перегнуть палку, — мелькнула осторожная мысль. — Ведь женская обида даже в это время — штука страшная, а в партийных кругах она вообще может стоить карьеры. Надо будет потом, после чаепития, шепнуть ей что-то такое, — решил я, — что вернёт ей чувство собственного превосходства. Но пока… пока пусть помучается».
Я намеренно наклонился к Хельге чуть ближе, чем позволяли приличия, и тихо зашептал ей что-то на ухо. Хельга кокетливо ударила меня ладонью по плечу и звонко расхохоталась.
В этот миг в малом зале раздался отчётливый звон: Светлана Андреевна всё-таки слишком сильно сдавила чашку, и та с лязгом выскочила из её пальцев, опрокинувшись на белоснежную скатерть. Тёмное пятно чая начало стремительно расползаться по крахмальному полотну.
Светлана Андреевна вспыхнула. Густой румянец залил её лицо, шею и скрылся под воротничком дорогой сорочки. На мгновение она потеряла свою каменную уверенность, превратившись в обычную растерянную женщину, совершившую досадную оплошность на глазах у всех.
— Простите… Какая неловкость, — выдавила она, судорожно пытаясь спасти положение.
Игорь, словно ждавший этого момента всю жизнь, подскочил к ней первым.
— Светлана Андреевна, не беспокойтесь, сейчас всё исправим! — засуетился он, размахивая крахмальной салфеткой.
Тут же, как из-под земли, выросла та самая её «деловая» помощница в очках. Она действовала профессионально: парой точных движений промокнула скатерть и заменила испорченную посуду. Через минуту чаепитие продолжалось так, будто никакого «инцидента» и не произошло.
Минут через десять очкастая помощница снова возникла за спиной Никоновой и что-то быстро зашептала ей на ухо.
Светлана кивнула и обратилась к гостям:
— Товарищи, мне сообщили, что транспорт подан. К райкому прибыл новенький «Икарус», он отвезёт вас в гостиницу.
Переводчик — невзрачный мужчина в сером костюме, за всё время не проронивший ни одного лишнего слова, — принялся быстро дублировать её слова на немецком. Я догадывался, что этот товарищ, скорее всего, представляет «контору глубокого бурения». Весь приём он просидел с каменным лицом, но уши держал топориком, бдительно контролируя темы бесед с представителями братской, но всё же заграничной страны. Он то и дело пытался вникнуть в наш с Хельгой диалог, вылавливая из моего английского хоть какие-то знакомые слова. Однако, судя по его хмурому и слегка растерянному виду, английский явно не был его коньком. Для «соцлагеря» немецкий был привычнее, а мои лингвистические выкрутасы так и остались для него белым шумом.
Хельга, тоже заметив его тщетные потуги, ещё раз заливисто рассмеялась, глядя мне прямо в глаза. Она прекрасно понимала, что мы затеяли опасную игру, а потому внешних приличий мы старались не нарушать. А смех? Мало ли что я ей там рассказываю? Может, просто травлю на английском анекдоты про Василия Ивановича и Петьку, а этот «товарищ» не смыслит в языке Шекспира ни бельмеса.
— Ну что же, — Майер-старший поднялся, церемонно поправляя пиджак. — Благодарим вас за тёплый приём, — произнёс он торжественно на ломаном русском, давая передохнуть переводчику. — Нам пора.
Он коротко добавил что-то по-немецки, и делегация зашевелилась, потянувшись к выходу: автобус до гостиницы уже ждал у входа в райком.
Выходя из зала, Никонова окончательно взяла себя в руки после инцидента с чашкой. Она чеканила шаг по паркету и на ходу, словно опытный дирижёр, раздавала указания:
— Игорь, помоги немецким товарищам с багажом! Проследи, чтобы ничего не оставили в приёмной, — скомандовала она, и комсорг, преданно кивнув, тут же бросился к чемоданам.
— Людмила, — обратилась она к своей помощнице, — распорядись, чтобы немедленно убрали со столов. Посуду — на мойку, оставшиеся угощения — в буфет. Порядок должен быть образцовый. Лично проверю.
— Хорошо, Светлана Андреевна, — робко ответила девушка, не смея перечить руководителю, и быстро исчезла — по всей видимости, отправилась за подмогой к работникам буфета.
Сия чаша не миновала и меня. Когда мы с Хельгой показались у выхода на лестницу, Светлана Андреевна на секунду замедлила шаг. Она обернулась и посмотрела на меня, чуть прищурив глаза. В этом взгляде уже не было официальной скуки — там плескалось что-то острое, обещающее не самый простой разговор.
— Алексей, — строгим голосом произнесла она, — после того как проводим делегацию, я жду тебя у себя в кабинете. Нам нужно очень серьёзно поговорить.
Я лишь молча кивнул, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. «Ну всё, — подумал я, — доигрался. Кажется, сегодня меня ждёт выволочка с пристрастием».
У входа в райком урчал мотором новенький «Икарус» — его сине-белый борт блестел под дождём, словно заморское чудо. Хельга, ступив на подножку, вдруг обернулась и помахала мне рукой, а Майер-старший учтиво кивнул на прощание. Переводчик в сером зыркнул на меня исподлобья и скрылся в салоне автобуса, отряхивая свой костюм от дождя. Двери с шипением закрылись, и автобус плавно тронулся.
Я стоял на крыльце, глядя вслед уезжающим немцам, и кожей чувствовал, как мою спину буквально прожигает взгляд Светланы Андреевны.
Обернувшись на этот взгляд, я увидел лишь её спину — она снова заходила в здание райкома. Выждав ровно три минуты — достаточно, чтобы не выглядеть суетливым мальчишкой, но и не заставлять Никонову ждать слишком долго, — я поднялся на второй этаж, миновал пустую приёмную (помощницы, видимо, всё ещё убирали зал после чаепития) и дважды коротко постучал в массивную дверь.
— Входите! — донёсся из-за двери резкий голос Светланы Андреевны. В кабинете было душно от густого аромата духов и табачного дыма. Никонова стояла у открытой форточки с тонкой сигаретой в руке — верный признак крайнего раздражения. В советских учреждениях женщинам-руководителям курить при подчинённых было не по чину, но сейчас она, видимо, плевать хотела на все приличия. Она медленно повернулась, окутанная сизым облаком, и окинула меня взглядом с головы до ног, словно видела впервые.
— Ну что, Алексей… — она сделала акцент на имени, выдохнув дым в потолок. — Нагулялся? Понравилась тебе гдэровская фройляйн? — с явным сарказмом спросила она, стряхивая пепел прямо в горшок с пыльным фикусом.
Я прикрыл дверь и остался стоять у порога, сохраняя на лице маску невозмутимого спокойствия.
— Как же так, Алексей? — голос ее дрогнул от сдерживаемого гнева. — Я поверила в твою порядочность, в твою комсомольскую сознательность, а ты что устроил на приёме?
— Светлана Андреевна, если вы по поводу Хельги… — начал я оправдываться, но она резко меня перебила.
— По поводу Хельги⁈ — словно фурия она сделала шаг ко мне, и её глаза полыхнули испепеляющим огнём. — Ты даже не понимаешь, что натворил! Этот переводчик из «конторы» уже через полчаса будет строчить отчёт о том, что какой-то комсомолец шептался на английском с дочерью главы делегации. Ты понимаешь, что я теперь под ударом из-за твоих… «шашней»?
Она подошла вплотную, и я снова почувствовал густой аромат «Climat», смешанный с едким запахом дорогого табака.
— А может, тебе просто захотелось выделиться? Почувствовать себя этаким «заграничным» мальчиком на фоне нашего Игоря? — она почти прошипела это мне в лицо. — Решил, раз я дала тебе карт-бланш, то тебе теперь всё дозволено? Что можешь безнаказанно подставлять меня перед иностранцами?
И вдруг она наотмашь влепила мне пощёчину. Удар вышел хлёстким и неловким: она задела кольцом мою губу, и та мгновенно лопнула. Я почувствовал солоноватый вкус, и через секунду тяжелые алые капли закапали на мою ослепительно белую сорочку.
Я впервые увидел настоящую панику в глазах этой железной леди. Светлана замерла, её рука, только что совершившая шлепок по моей физиономии, мелко дрожала. Она сама была до смерти напугана своей выходкой — в советской иерархии рукоприкладство было за гранью, это был «волчий билет» и позор для будущей карьеры, если инцидент выплывет наружу.
— Лёшенька… — выдохнула она, и её лицо из пунцового стало мертвенно-бледным.
Тут же Никонова бросилась ко мне. Достав кружевной, пахнущий лавандой платок, она дрожащими пальцами приложила его к моей губе.
— Больно? — еле дыша, спросила она, снизу вверх заглядывая мне в глаза. В этот момент она меньше всего походила на секретаря райкома. — Прости… Я не хотела… Я не знаю, что на меня нашло.
— Ну и методы воспитания кадров у вас в райкоме, Светлана Андреевна, — тихо произнёс я, глядя на неё сверху вниз.
Мои слова подействовали на неё словно детонатор. Она вдруг ринулась ко мне, обняла за шею и начала осыпать мои щеки и лоб быстрыми, судорожными поцелуями, приговаривая:
— Прости меня, Лёшенька… Прости, пожалуйста. Я не хотела… Я…
В общем-то, мне было не привыкать получать по лицу — что в той моей прошлой жизни, что в этой. Разбитая губа была такой мелочью по сравнению с тем, какую рыбу я сейчас подсек. Я почувствовал, что «фурия» окончательно сломалась, и, не теряя момента, приобнял её за талию, аккуратно притянув к себе.
Глаза Светланы Андреевны от такой дерзости полезли было на лоб, она судорожно вдохнула, но не отстранилась. Напротив — на мгновение она обмякла в моих руках. Но стоило моим ладоням соскользнуть с её талии ниже, на её весьма аппетитный зад, как в дверь деликатно, но настойчиво постучали.
«Сука… — выругался я про себя. — Такой момент испортили».
Мы отпрянули друг от друга за секунду до того, как дверь приоткрылась. Это оказалась та самая активная помощница Людмила. Она замерла на пороге, близоруко щурясь и стараясь не смотреть на тяжело дышащую Никонову, которая судорожно поправляла причёску у окна.
— Светлана Андреевна, извините… Я только доложить: в малом зале всё убрано, столы чистые, посуда сдана под расписку в буфет.
Я тоже отвернулся к окну, прижимая платок к губе, чтобы Людмила не заметила крови на сорочке и моей довольной улыбочки.
Когда Людмила, получив еще пару дежурных указаний, наконец прикрыла за собой дверь, в кабинете повисла густая, почти осязаемая тишина. Мы смотрели друг на друга, и то, что произошло здесь минуту назад, категорически не вписывалось ни в этикет партийной номенклатуры, ни в элементарные нормы поведения советского руководителя.
Я чувствовал, как внутри меня борется азартный игрок с холодным стратегом. Сначала мелькнула мысль «дожать» её прямо сейчас — надавить на чувство вины и предложить загладить инцидент в неформальной обстановке. Но я тут же осадил себя. Слишком рано. Такие, как Никонова, в момент слабости могут пойти на всё, но потом, опомнившись, уничтожат свидетеля своего позора.
Я решил включить благородство. Когда Светлана снова оказалась в моих объятиях, я не стал распускать руки. Напротив, я заглянул ей прямо в глаза и произнёс максимально твёрдым, мужским голосом:
— Инцидент исчерпан, Светлана Андреевна. Забудьте. Я признаю, что в чём-то перегнул палку с этой немкой и, возможно, получил по лицу заслуженно. Но очень надеюсь, что впредь мы будем решать разногласия как цивилизованные люди — сначала обсуждать, а уже потом… карать.
От этих слов Никонова окончательно «поплыла». Я видел, как в её глазах страх за карьеру сменяется чем-то совершенно иным. Ведь на кону стояло всё: врезать по лицу несовершеннолетнему школьнику — это политическое самоубийство. Даже её папаша в обкоме не смог бы замять такой скандал, если бы он выплеснулся за эти дубовые двери.
Она осторожно, почти благоговейно, погладила меня ладонью по щеке. В её взгляде я теперь читал не просто облегчение, а гремучую смесь любви, обожания и фанатичной готовности покрывать любые мои грешки. Она смотрела на меня не как на подчинённого, а как на своего спасителя и господина одновременно.
— Ты… ты удивительный человек, Лёша, — прошептала она, и я понял: теперь эта женщина у меня в руках. Карт-бланш превратился в безлимитный кредит доверия.
Я понимал, что сейчас — самый подходящий момент для финального штриха. Нужно было закрепить этот образ «благородного героя», чтобы у неё в памяти осталась не сцена рукоприкладства, а нечто возвышенное. Я аккуратно взял её ладонь в свою. Рука Светланы слегка дрогнула, но она не отстранилась, затаив дыхание. Я медленно поднёс её пальцы к своим губам и запечатлел на тыльной стороне ладони долгий, почтительный поцелуй — так, как это делали в старых фильмах или романах, которые она наверняка читала втайне от своих партийных товарищей.
— До завтра, Светлана Андреевна, — тихо произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Надеюсь увидеть вас на концерте в честь праздника Великого Октября в первом ряду.
Она стояла как заворожённая, не в силах вымолвить ни слова. В её взгляде было столько нежности и растерянности, что стало ясно: я только что завладел её сердечком вместе с административным ресурсом всего района. Я коротко кивнул и, не оборачиваясь, вышел из кабинета. В приёмной уже никого не было.
Спускаясь по массивной лестнице райкома, я чувствовал себя победителем. В кармане лежал окровавленный платок — мой трофей на память. О том, какие перспективы открывают подобные связи, я решил поразмыслить позже, а сейчас направился прямиком в школу: как ни крути, а уроки ещё никто не отменял.