События завертелись с такой скоростью, что я едва успевал перевести дух. На переменах я пропадал в актовом зале, где Зоя вместе с Инной Петровной уже вовсю муштровали хор. А по вечерам вкалывал в депо, поддерживая легенду «простого работяги», и при этом не забывал изредка заглядывать к Вадику за новой партией дефицита.

За последнюю неделю Мишка порядком меня утомил — судя по всему, не меньше он досаждал и собственным родителям, — ведь каким-то образом ему всё же удалось раздобыть деньги на импортные кроссовки. Теперь он с горделивым видом расхаживал в новеньких «Адидасах» с тремя фирменными полосками, чем вызывал нескрываемую зависть у одноклассников.

Наш отличник Борька, не сдержавшись, с досадой бросил:

— Кто носит фирму «Адидас», тому любая баба даст.

Фраза заставила стоявших неподалёку девочек густо покраснеть.

Спустя три дня, когда я после очередного урока выходил из класса, меня перехватил Игорь. Его лицо выражало странное сочетание торжества и подавленности — похоже, груз ответственности перед «верхами» уже начинал его тяготить. Он отвёл меня в угол рекреации, осторожно огляделся по сторонам и негромко произнёс:

— Всё, Лёха, немцы завтра будут. В десять утра — сбор у райкома. Говорят, они подъедут прямо туда, так что будь готов. И, кстати, Светлана Андреевна лично звонила. Интересовалась, планируешь ли ты участвовать в этом мероприятии.

Он вдруг окинул меня критическим взглядом с головы до ног.

— Ты это… оденься завтра поприличнее, что ли, — пробормотал Игорь, озабоченно глядя на мои кроссовки. — Иностранцы — народ аккуратный, особенно немцы, у них всё должно быть по струнке. И вот ещё что: ты, Лёха, кроссовки свои не вздумай надевать, мы ведь не на стадион идём. Лучше брюки со стрелками, туфли и свежую сорочку. Пусть видят, что советский школьник — человек культурный, а не какой-нибудь разгильдяй. Не хватало ещё, чтобы нас за таких приняли. В райкоме за это по головке не погладят, я тебе точно говорю.

Я лишь усмехнулся, глядя на его мандраж.

— Не дрейфь, комсорг, — я дружески хлопнул его по плечу. — Не посрамлю честь школы, обещаю, — улыбнулся я во все тридцать два зуба. — Буду вовремя, в наилучшем виде.

Игорь согласно кивнул, покровительственно поправил ворот моей рубашки и поспешил к директору — видимо, чтобы добиться официального освобождения от уроков на завтра. А я остался на месте, размышляя, что надеть на встречу и как найти правильный подход к «друзьям по соцлагерю».

Дома я устроил настоящий смотр гардероба. Вывалил на кровать всё, что было в нём, и критически оглядел разложенные вещи. Задача стояла непростая: на встрече в райкоме нужно было выглядеть своим, но при этом выделяться на фоне серых костюмов — чтобы немцы сразу поняли: перед ними современный молодой человек.

Сначала я примерил школьный костюм. Бросил взгляд в зеркало — и поморщился. Типичный активист-зубрила, только значка ГТО на лацкане не хватает. Скучно. Даже если выгладить стрелки на брюках до бритвенной остроты, всё равно видок так себе.

Затем достал джинсы — новенькие, цвета «индиго», ещё пахнущие заграницей. Натянул их, накинул сверху джемпер. Получилось броско — первый парень на деревне. Но для официальной встречи в райкоме это был точно перебор. Игорёк Соколов прав: за такой вид Никонова точно не погладит по головке. Уж слишком вызывающе.

В итоге я нашёл ту самую золотую середину. Тёмно-синие брюки от костюма сидели идеально — ни одной лишней складки. К ним — белоснежная рубашка, которую мама накрахмалила так, что воротничок стоял, словно каменный монумент. А вместо пиджака я решил надеть тонкую водолазку под рубашку — сейчас это считается верхом моды среди «выездной» интеллигенции. Или, может, всё-таки рубашку, а сверху — строгий тёмный пуловер с V-образным вырезом?

Я покрутился перед зеркалом. Вот теперь — то, что нужно. Строго, по-деловому, но с лёгким «западным» налётом, который так ценился в это время. Не чиновник, но и не разгильдяй.

— Ну как? — спросил я, когда в комнату вошла мама.

Она прищурилась, поправила мне воротничок и довольно кивнула:

— Красавец. Прямо как дипломат на приёме. Только волосы причеши аккуратно, а то вихры в разные стороны, как у битла какого.

Я усмехнулся. Мама попала в точку. Именно «дипломата» я и собирался завтра играть.

Завтрашний день должен был показать, насколько я умею держать себя в высоких кругах. Аккуратно повесив выбранный наряд на плечики, я проверил, лежат ли в кармане купленные сегодня значки для «презентов», и лёг спать с чувством полной боевой готовности.

Утро выдалось прохладным и серым, типичным для московского октября. Здание райкома — приземистое, сталинской постройки, с массивными колоннами — выглядело сегодня особенно торжественно. У входа уже суетились люди: пара дружинников с красными повязками лениво патрулировала округу, а из дверей то и дело выскакивали озабоченные инструкторы с папками.

Игорь уже ждал меня у самого входа, на ступеньках. Сегодня он явно переборщил с подготовкой: пробор на волосах выведен по линейке, галстук затянут так, что лицо казалось слегка припухшим, а новые джинсы на фоне официальных серых пальто встречающих смотрелись почти вызывающе.

— Ну наконец-то! — выдохнул он, нервно глянув на свои «Командирские». — Гаранин, ты как штык, минута в минуту.

Он окинул меня взглядом. Мой строгий вид с водолазкой и отглаженными брюками явно его успокоил — я не выглядел как стиляга, но в то же время в моём облике читалось что-то, чего не было у него самого: спокойная уверенность.

— Слушай сюда, — Игорь понизил голос, — сейчас подъедут машины. Светлана Андреевна выйдет встречать. Мы стоим во второй линии, за активом вузов. Когда она кивнёт — делаем шаг вперёд. И не вздумай чего-нибудь отчебучить! Делай всё, что тебя попросят, и улыбайся, понял?

Я лишь кивнул, не желая вступать с ним в споры. В этот момент со стороны проспекта показалась кавалькада чёрных «ГАЗ-24». Машины шли плотно, блестя лакированными боками в слабом утреннем свете. Двери райкома распахнулись, и на крыльцо вышла сама Никонова. На ней было элегантное тёмно-синее пальто и фетровая шляпка, которая делала её похожей на героиню французского кино, а не на партийного функционера.

Она обвела взглядом собравшихся и на секунду задержала свой взгляд на мне. Едва заметный наклон головы — и я понял: она меня заметила.

Машины прошуршали шинами по асфальту и остановились прямо перед нами. Из первой «Волги» вышел рослый мужчина в очках в толстой оправе — типичный немецкий профессор или крупный партиец из Берлина. Вслед за рослым немцем из задней двери появилась девушка. На вид ей было лет семнадцать — сверстница, не иначе. Она уверенно встала рядом с мужчиной, и по тому, как непринуждённо она держалась, стало ясно: это не просто случайный член группы из ГДР.

Из второй «Волги» начали выходить гости. Немцы выглядели как с картинки: добротные пальто, кожаные портфели, лица спокойные и сосредоточенные. Светлана Андреевна, сияя гостеприимной улыбкой, двинулась навстречу к мужчине с девушкой.

— Гюнтер Майер, — представился он на вполне сносном русском, хотя и с тяжёлым акцентом. — Глава немецкой делегации. А это моя дочь, Хельга. Она настояла на поездке, очень хотела увидеть Москву и познакомиться с советскими сверстниками.

Выглядела Хельга по-европейски шикарно: короткое светлое пальто, аккуратный беретик и сапожки на небольшом каблучке, каких в наших универмагах днём с огнём не сыскать. Светлые волосы, аккуратное каре и внимательный, чуть ироничный взгляд голубых глаз.

Когда Никонова обменялась рукопожатиями с немцем, она обернулась к нам и мазнула взглядом по Игорю, который так и стоял истуканом.

— А это наш школьный актив, — звучным голосом произнесла она, и её глаза на секунду встретились с моими. — Молодая смена, будущие кадры.

Это был мой выход. Пока Игорь судорожно соображал, что делать, я спокойно сделал шаг вперёд.

— Добро пожаловать, — произнёс я, не дожидаясь, пока Игорь очухается. — Мы рады приветствовать друзей из Германской Демократической Республики в нашей стране.

Я протянул руку главе делегации. Немец, чуть удивлённый такой уверенностью простого школьника, крепко пожал её. Он не спешил отпускать мою ладонь, внимательно изучая моё лицо.

— Очень приятно видеть такую энергичную молодёжь, — кивнул он.

Хельга тоже протянула мне руку. Её ладонь была тонкой и прохладной, а взгляд задержался на мне чуть дольше, чем того требовал этикет. Видимо, мой «западный» прикид и наглая уверенность выделили меня из общей массы застёгнутых на все пуговицы активистов. Она что-то тихо сказала отцу по-немецки, и тот одобрительно хмыкнул.

— Хельга у нас любопытная, — усмехнулся Гюнтер. — Всё твердила: «Хочу увидеть настоящую Москву, хочу поговорить с советскими школьниками!» Вот и взяли её с собой.

— И правильно сделали, — поспешил я поддержать разговор. — У нас тут много интересного. А вы, Хельга, уже успели что-то увидеть?

Она смущённо пожала плечами и ответила на ломаном русском:

— Пока… немного.

— О, тогда я могу показать ещё кое-что, — подмигнул я. — Если, конечно, ваш отец разрешит.

Гюнтер рассмеялся:

— Думаю, он не будет против. Главное — не потеряйтесь.

Мы все трое рассмеялись, и атмосфера сразу стала легче.

Светлана Андреевна едва заметно улыбнулась — мой маневр ей явно понравился. Она оценила, что я спас ситуацию и избавил её от необходимости краснеть за молчащего, как партизан на допросе, комсорга.

— Пройдёмте в здание, товарищи, — распорядилась она. — Программа у нас плотная.

Когда мы заходили в вестибюль райкома, Игорь наконец обрёл дар речи и зашипел мне в спину:

— Ты чего вылез⁈ Я должен был первым представляться!

Я ничего ему не ответил, поскольку в этом не было никакого смысла, да и устраивать скандал перед иностранными гостями — сомнительное удовольствие.

Зал заседаний райкома встретил нас торжественной прохладой и скрипом паркета. Гостей усадили за длинный стол президиума, покрытый неизменным зелёным сукном. Светлана Андреевна заняла место во главе, а мы с Игорем и остальными встречающими расположились в креслах напротив сцены — как представители «молодой смены».

К моему удивлению, Хельга не пошла с отцом, а ловко устроилась в свободном кресле рядом со мной. Игорь, оказавшийся по другую сторону от меня, так надулся от важности, что, казалось, сейчас лопнет.

Пока Майер-старший толкал речь о нерушимой дружбе между нашими народами и успехах социалистического строительства в ГДР, в зале повисла та самая сонная тишина, которую прерывал только монотонный голос переводчика.

Я краем глаза наблюдал за Хельгой. Она сидела очень ровно, сложив руки на коленях, но её взгляд то и дело «гулял» по залу, задерживаясь на массивных люстрах, портретах на стенах и, наконец, на мне. В какой-то момент наши глаза встретились. Она едва заметно улыбнулась уголками губ и, чуть наклонившись ко мне, прошептала на ломаном русском так тихо, что услышал только я:

— Здесь всегда так скучно?

Я не растерялся. Понимая, что сейчас — лучший момент, чтобы окончательно закрепить за собой статус «необычного советского школьника», я так же тихо ответил ей на чистом английском:

— Only during the official part. Don't worry, it will be much more interesting next. (Только во время официальной части. Не волнуйся, дальше будет намного интересней.)

Хельга удивленно приподняла брови, её глаза весело сверкнули. Она явно не ожидала услышать такой чистый английский от обычного советского школьника. Игорь, заметив наше шушуканье, заёрзал на стуле и попытался вклиниться:

— Лёха, вы чего там шепчетесь? — прошипел он, брызгая от негодования слюной. — Официальный приём же идёт!

Я проигнорировал его выпад. В этот момент Майер закончил вступительное слово, и зал взорвался дежурными аплодисментами. Светлана Андреевна, заметив нашу коммуникацию с Хельгой, бросила на меня одобрительный взгляд.

Далее официальная часть перешла в нудное зачитывание списка достижений нашего района, и внимание второго секретаря райкома в какой-то момент переключилось на бумаги, а я почувствовал, что сейчас — самое подходящее время. Осторожно запустив руку в карман брюк, я нащупал там один из заготовленных «сувениров» — эмалированный значок с изображением первого спутника Земли и надписью «СССР». Вещь простая, но для иностранца — настоящий артефакт.

Пока Игорёк, словно болванчик, увлечённо кивал каждому слову Никоновой, пытаясь изобразить глубокое понимание геополитики, я легонько толкнул руку Хельги.

— A small souvenir for you, — шепнул я ей и, чтобы никто не видел, протянул девушке сувенир.

Хельга опустила взгляд на значок. Её тонкие пальцы коснулись синей эмали и серебристой ракеты, и лицо девушки осветилось искренним, вовсе не «протокольным» восторгом.

— Danke. Он… есть очень красивый, — ответила она, забавно смешивая немецкий и русский, и тут же спрятала подарок в сумочку.

Она посмотрела на меня с такой теплотой, что Игорь, заметивший это краем глаза, едва не подавился воздухом. Он дернулся было, чтобы вставить свое веское слово, но я осадил его таким взглядом, что комсорг моментально прикусил язык.

В этот момент Светлана Андреевна закончила официальную часть и поднялась, предлагая гостям пройти в малый зал на «товарищеское чаепитие».

— Алексей, — обратилась она ко мне, и в её голосе слышалось явное покровительство. — Помоги Хельге сориентироваться, поухаживай за ней. А ты, Игорь, следуй за товарищами из делегации — покажи, где они могут оставить свои чемоданы и верхнюю одежду.

Игорёк позеленел от обиды. Его, «целого комсорга», отправили работать носильщиком, в то время как его зама официально назначили кавалером для дочки самого главы делегации.

Когда мы вышли в длинный, устланный ковровой дорожкой коридор, Хельга чуть замедлила шаг, позволяя основной группе уйти вперёд. Официальный гул голосов стал тише, и в этой паузе она вдруг посмотрела на меня без тени той чинности, что была в зале. Официальная процессия во главе с Майером и Никоновой скрылась за поворотом коридора, и мы остались одни — не считая Игоря, который, навьюченный чемоданами и сумками, плёлся где-то в начале коридора, злобно ворча себе что-то под нос.

— Хельга, — вполголоса начал я, решив окончательно сломать лед, — скажи честно, ты ведь не только ради докладов о дружбе народов сюда приехала? Какую музыку вы слушаете у себя в Берлине? Только не говори, что одни марши, — пошутил я, бросив красноречивый взгляд на медленно подтягивающегося к нам комсорга.

Она весело блеснула глазами и заговорщицки понизила голос, переходя на довольно беглый английский — видимо, чтобы Игорёк, даже если и услышит что-то, ровным счетом ничего не понял:

— Oh, please! У нас в Берлине сейчас все сходят с ума от современных ритмов. Я обожаю Deep Purple и Led Zeppelin. А папа наивно полагает, что в моих наушниках играют песни немецких пионеров, — она озорно улыбнулась и доверительно взяла меня под руку, уводя подальше от пыхтящего за спиной комсорга.

— Значит, хард-рок? — я понимающе кивнул. — Рискованно для дочери такого важного человека. — я понимающе кивнул, слегка сжав её ладонь, лежащую на моём локте.

Хельга лишь кокетливо вскинула подбородок:

— В Берлине говорят: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. К тому же папа слишком занят мировой революцией, чтобы обращать внимание ещё и на мои пластинки. А ты, Алексей? Не боишься обсуждать такие «буржуазные» темы прямо в коридорах власти?

— Я предпочитаю называть это обменом культурным опытом между дружественными народами, — парировал я с полуулыбкой.

В этот момент нас почти настиг Игорь. Его лицо, побагровевшее от натуги и злости, напоминало перезрелый помидор. Чемоданы и сумки в его руках ходили ходуном.

— Гаранин! — прошипел он, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. — Хватит тут лясы точить! Светлана Андреевна уже за стол садится, а вы всё плетётесь…

Он не успел договорить, как его перебила Хельга. Она с любопытством взглянула на багрового комсорга и уже на ломаном русском, и с забавным акцентом, спросила:

— Простите, а что это значит — «точить лясы»? Это какой-то ваш… промышленный термин?

Игорь поперхнулся на полуслове и замер с открытым ртом, не зная, как объяснить русскую идиому иностранке. Я же, не удержавшись, тихо рассмеялся, глядя на его растерянность.