Домой я не шел — я летел. Сумка с обновками приятно оттягивала плечо, а в кармане куртки лежала та самая мятная пачка «Ригли». Я старался дышать ровно, но сердце колотилось не унимаясь, выдавая моё возбуждение встречным прохожим.

Когда я добрался до дома, первым делом ввалился на кухню. Родители как раз садились обедать. Батя в домашней майке и трениках с оттянутыми коленками поднял глаза от газеты, а мать так и замерла с половником над кастрюлей. Они явно не ждали меня так рано — в последнее время я заявлялся домой глубоко затемно, пропахший мазутом и потом.

— Ты что-то рано, Лёшка… — начала мама, но вдруг осеклась, увидев в моих руках незнакомую сумку.

— А это что ещё такое? — поинтересовался батя, отложив газету в сторону и кивая на мою ношу.

— Сюрприз улыбнулся я и ушел в свою комнату.

Скинув на стул старую куртку, я начал распаковывать свои «сокровища». Выложил на диван «Вранглеры», следом — куртку, кроссовки «Пума» с белоснежными полосками и, наконец, две тонкие спортивные футболки. «Красота!» — подумал я, как вдруг родители распахнули дверь моей берлоги и очумело уставились на дефицит.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне кипит мамин суп. Они стояли в дверях, буквально оцепенев от увиденного.

— Это… это же «фирма»? — первым подал голос батя. Он подошел к дивану и осторожно, словно боясь обжечься, провел ладонью по жесткому материалу импортных джинсов. — Лёшка… Это же стоит целое состояние. Сколько ты за всё это выложил, сынок?

Мама только всплеснула руками, прикрыв рот ладонью, а затем запричитала:

— Господи, Алексей… Откуда? Неужели сейчас грузчикам столько платят? Это же… это же как у артистов из телевизора! — не унималась она, разглядывая мои обновки с восхищением и любопытством.

Я ничего не ответил родителям, только загадочно улыбался, наслаждаясь моментом. Быстро скинул школьные брюки и натянул «Вранглеры». Они сели так, что я сам себя не узнал в зеркале: прямые, мощные, тёмно-синие. Надел куртку, застегнул медные болты. Батя только крякнул, обходя меня кругом, а мать всё никак не могла успокоиться:

— Ой, красавец… Прямо жених! — тараторила она. — Но деньги, Лёш… Это же бешеные деньги!

Когда под родительские ахи и вздохи я закончил хвалиться обновками, то внезапно вспомнил, что и про маму не забыл.

— Это ещё не всё, — я хитро прищурился и полез в заметно похудевшую сумку. — Мам, это тебе. Держи.

Я протянул ей плоскую блестящую упаковку с длинноногой иностранной моделью. Мать взяла её дрожащими руками, прочитала надпись, и вдруг… такой ультразвуковой визг пронзил квартиру, что у нас с батей, кажется, заложило уши.

— Колготки! Импортные! — закричала она, прижимая пачку к груди как святыню. — Настоящие! Заграничные! Лёшка-а-а!

Батя, как я понял, вообще не врубился, отчего так возбудилась мама. Она же не стала ничего объяснять и с победным кличем, словно пуля, вылетела из моей комнаты. Мать скрылась в спальне, чтобы немедленно примерить этот запредельный советский дефицит.

Мы с отцом остались вдвоём. Он посмотрел на меня — уже не как на пацана, а как на мужчину, который может позволить себе такие вот подарки.

— Это что было, Лёшка? — батя с удивлением уставился на меня, поглядывая в сторону коридора.

Из-за закрытой двери спальни доносились восторженные повизгивания моей родительницы.

— Колготки, пап. Импортные, — пролепетал я, стараясь сдержать рвущуюся наружу улыбку.

Я ожидал от матери бурной реакции, но то, что происходило сейчас, даже меня выбило из колеи. Оказывается, вот как действуют такие подарочки на неизбалованных женщин Советского Союза… И как бы это ни было цинично, подобным эффектом вполне можно пользоваться в своих целях. Недаром я и для Валентины приберёг такой же сюрприз — уж она-то точно оценит мой жест по высшему разряду.

— Ну, ты удивил мать… — батя тоже усмехнулся и похлопал меня по плечу. — Слышишь, как она там жару даёт?

Я только закивал, соглашаясь с ним, а в голове уже вовсю крутилось кино: понедельник, школьный вестибюль, а я в новом прикиде… Весь такой «фирмовый», недоступный. Представил, как девчонки будут локти кусать от зависти, а пацаны — сверлить меня завистливыми взглядами. Школа содрогнётся, это точно.

Дверь спальни распахнулась, и на пороге появилась женщина, которую я, честно говоря, раньше видел разве что на афишах кинотеатров или в заграничных журналах, что иногда приносил в депо Николаич.

Мама вышла к нам в своём самом лучшем выходном платье — тёмно-синем, приталенном, которое береглось для походов в театр или на юбилеи. На ногах — туфли на высоком каблуке, которые обычно пылились в коробке на антресоли. Но главное… Те самые импортные колготки облегали её ножки таким благородным матовым блеском, что мама вмиг стала казаться выше, стройнее и как-то… недосягаемее.

Батя аж присвистнул, выронив газету. Он во все глаза смотрел на ту, которая ещё четверть часа назад стояла у плиты в заляпанном фартуке и грела ему суп. А теперь перед нами предстала дама, ни в чём не уступающая той длинноногой девице с упаковки колготок.

— Королева… — только и смог вымолвить отец, окончательно позабыв про свой остывающий обед.

Мама кокетливо покрутилась перед зеркалом в прихожей, поправила причёску и, победно взглянув на нас, заявила:

— Вот именно так я в понедельник и пойду на работу! Пускай в плановом отделе все лопнут от зависти. А особенно Машка, которая возомнила бог весть что, приторговывая своей прибалтийской косметикой из-под полы. Вот теперь-то мы посмотрим, кто кому нос утрёт!

Она светилась таким торжеством, какое бывает только у женщины, получившей в руки абсолютное оружие. А потом… потом мама подошла ко мне, порывисто обняла и крепко чмокнула в щёку — прямо на глазах у изумлённого отца. Батя только крякнул и отвёл глаза: он понимал, что этот знак внимания я сегодня заслужил.

В воскресенье всё шло как по маслу. Валя ещё в пятницу на работе шепнула, что её мать уедет к подруге на дачу с ночёвкой, а значит, квартира в нашем полном распоряжении до самого утра.

Я собирался с особой тщательностью. Натянул штаны, куртку, под неё — белоснежную футболку, купленную у Вадика. Светить всем прикидом сразу было откровенно боязно. Это в моём будущем дорогими шмотками никого не удивить, а здесь, в семидесятом, на всё заграничное был дикий дефицит. Я понимал: во-первых, это привлечёт ненужное внимание; во-вторых, возникнет куча вопросов — на какие шиши приобретено; а в-третьих, достаточно одной анонимки от завистника, и менты задолбают расспросами: «Откуда дровишки, товарищ комсомолец?». А мне это на хрен не сдалось. Так что поражать общественность решил постепенно.

В зеркале на меня смотрел уже не школьник Лёха, а серьёзный парень, которому всё по плечу. Грудные мышцы, развитые на турнике, плотно обтягивала новенькая ткань. Да и кубики пресса при желании можно было разглядеть. Напоследок закинул в карман упаковку с колготками — мой главный «козырь». Мы почти неделю не были близки: женские дела и прочие физиологии не позволяли, но сегодня я был готов оторваться по полной. Зная Валин характер, я не сомневался — что и она в долгу не останется. Было видно, женщина и сама явно соскучилась по нашим постельным шалостям.

Дорога до её дома пролетела незаметно. Я шёл по октябрьским улицам, и мне казалось, что прохожие то и дело пялятся на меня, хотя я и не надевал весь свой «нездешний» прикид.

Валя открыла дверь почти сразу. Она была в домашнем халатике, и я заметил, как у неё хищно блеснули глаза, когда я — весь такой из себя — появился в дверном проёме.

— Ну наконец-то… — выдохнула она, отступая в прихожую. — Лёшка, ты с каждым днём всё хорошеешь.

Она чмокнула меня в губы и по-хозяйски опустила ладонь на мою пятую точку. Спустя пару минут, когда мы наконец оторвались друг от друга, я небрежно скинул куртку и протянул ей тот самый дефицит, что приберёг специально для этого вечера.

— Это тебе, Валюша, — я вложил упаковку ей в руки.

Валя повертела упаковку, и её глаза расширились. В семидесятом любая женщина её возраста могла годами мечтать о заграничной лайкре, а тут — пацан приносит её запросто, как буханку хлеба. Валентина не стала жеманиться: со смехом скинула халатик и прямо при мне начала натягивать колготки на свои длинные ноги.

Я замер, не сводя с неё глаз. В тусклом свете комнаты матовый блеск дефицита подчёркивал каждый изгиб её бёдер. Валя выпрямилась, провела ладонями по ногам, проверяя, как сидит обновка, и посмотрела на меня так, что у меня пересохло в горле.

— Ну, Лёшка… — прошептала она, подходя вплотную. — Ты даже не представляешь, как мне угодил. Я давно о таких мечтала. Настоящий искуситель! — засмеялась она.

Валя мягко обхватила мою шею, и я почувствовал жар её кожи.

— Пойдём, — выдохнула она. — Хватит терять время. Я за эту неделю чуть с ума не сошла. Сейчас я тебе устрою такое, что забудешь, как тебя зовут.

Она потянула меня за собой на кровать. Дверь в спальню захлопнулась, отрезав остальной мир. Я почувствовал мягкость одеяла и её настойчивые руки, которые уже вовсю расправлялись с моими пуговицами на брюках.

Это была не просто благодарность за подарок. Это был вулкан, который копился в ней всю неделю. Валя была опытной, страстной женщиной и сейчас выплескивала на меня всю свою нежность и желание, которое томилось в ней в дни нашей разлуки. Весь мой атлетизм, все кубики пресса и мышцы, натренированные в депо, пахали сейчас на пределе. Мы словно пытались наверстать каждую упущенную минуту, растворяясь друг в друге в этой пустой квартире под мерный шум октябрьского дождя за окном.

Финальный аккорд этого вечера вышел тихим и каким-то по-особенному уютным. Буря улеглась, оставив после себя приятную ломоту в мышцах и запах Валиных волос на моей коже. Мы лежали в полумраке, прислушиваясь к тому, как за окном редкие капли дождя отбивают дробь по карнизу.

— Пора тебе, Лёшик, — прошептала Валя, перебирая пальцами мои волосы. — Скоро одиннадцать. Не хочу, чтобы наши соседки-сплетницы утром тебя в подъезде случайно увидели. Да и завтра нам обоим снова на «передовую».

Я нехотя поднялся. Тело казалось налитым свинцом, но в голове была кристальная ясность. Я начал натягивать брюки и футболку. Надевая куртку, я поймал на себе взгляд Вали. Она сидела на кровати, накинув на плечи халат, и смотрела на меня совсем не так, как смотрят на школьника. В этом взгляде было уважение к мужчине, который знает, чего хочет, и умеет это делать.

— В понедельник в депо буду в них, — кивнула она на спинку стула, где аккуратно висели подаренные мной колготки. — Пусть всё управление с ума сойдёт.

— Иди ко мне, — я притянул её к себе для последнего поцелуя.

Я вышел из её подъезда в прохладную октябрьскую ночь. Улицы были пусты, редкие фонари раскачивались на ветру. Я шёл быстрым шагом, чувствуя, как в кармане куртки перекатывается нераспечатанная пачка «Ригли». Весь мир казался мне огромной шахматной доской, на которой я только что сделал свой ход.

Дома я проскользнул в свою комнату бесшумно, как тень. Родители спали. Я аккуратно развесил вещи на стуле, поставил кроссовки «Пума» рядом и лёг в кровать. Засыпая, я уже видел, как завтра распахнутся двери школы и как одноклассники обалдеют, увидев мою новую обувку. Это будет триумф. И я его заслужил.

Утро понедельника встретило бодрящим холодком. После пробежки и турников мышцы приятно гудели, а голова была ясной. Вчерашняя встреча с Валей и груда «фирмы» в шкафу придавали уверенности. Я решил не вываливать на одноклассников всё сразу, чтобы не злить народ раньше времени, поэтому джинсы и куртку приберёг, а вот новенькие «Пумы» натянул. Синие, с ослепительно белой полосой — на фоне советской квартиры они смотрелись как инопланетный корабль. Во дворе, прислонившись к железному столбу, меня уже поджидал Мишка. Традиция. Раньше с нами ещё Ленка Лосева увязывалась, но в последнее время она почему-то перестала выходить. Может, обиделась на что-то, а может, просто почуяла, что ей с нами ничего не светит.

Мишка, лениво жевавший травинку, замер, как только я подошёл ближе. Его взгляд упал на мои ноги и прилип к ним намертво. Травинка выпала изо рта.

— Лёха… это что? — прошептал он, даже не поздоровавшись. — Это же… настоящие? «Пума»?

Он присел на корточки, чуть ли не носом уткнувшись в мои кроссовки.

— Обалдеть! Где взял? В «Берёзке» по чекам? Или родня из загранки припёрла? Сколько отдал, Лёх?

Я только усмехнулся, поправив сумку на плече.

— Места надо знать, Мишаня, — деловито рассмеялся я, глядя на своего друга.

Мишка вскочил, в глазах — дикий азарт и жгучая зависть.

— Слышь, а мне? Мне такие сможешь подогнать? Я бабки найду, у бати в заначке есть, честное слово! Лёха, выручай, а!

— Узнать можно, — протянул я, наслаждаясь долгожданным моментом. — Но вещь недешёвая, да и не обещаю ничего — надо сначала поспрашивать. Ладно, пошли, а то на первый урок опоздаем.

Мы двинулись к школе. Мишка всю дорогу не затыкался, пытаясь выведать, где можно отхватить такие же кроссы. А я шёл, пружиня на импортной подошве, и понимал: это только начало. В душе я похвалил себя за осторожность — правильно сделал, что не стал дразнить окружающих всем прикидом сразу. Дикий дефицит нужно выдавать порциями.

Мишка, как и следовало ожидать, не утерпел. Стоило нам переступить порог раздевалки, как он зычно, на весь вестибюль, проорал: «Серый, глянь, что у Лёхи на копытах!» Через минуту меня буквально впечатали в вешалки. Одноклассники облепили со всех сторон, сопя и толкаясь, лишь бы прикоснуться к «диву дивному». Кто-то пытался разглядеть подошву, кто-то тёр пальцем белую полосу, проверяя фирму на подлинность.

Кое-как я прорвался сквозь этот ажиотаж и направился к кабинету химии на второй этаж. Но не тут-то было: и там одноклассники облепили меня, словно мухи котлету, засыпая теми же вопросами. А Мишка, засранец, стоял в сторонке и довольно скалился, глядя, как мне не дают прохода. В семидесятом эти «Пумы» были для обывателя желаннее, чем орден Ленина. Только Анна Сергеевна, у дверей кабинета которой мы столпились, сумела разогнать эту стихийную демонстрацию.

— В класс, живо! Устроили тут толкучку, как на базаре! — прикрикнула она, однако я заметил, как её взгляд на долю секунды подозрительно прилип к моим ногам.

Первую половину урока класс не затихал. Шепотки справа, смешки за спиной — все обсуждали мой «импорт». По завистливым взглядам я понимал: каждый в этой комнате сейчас готов был продать душу дьяволу за такую обувку. Анна Сергеевна лишь к середине урока сумела навести порядок, да и то то и дело поглядывала в мою сторону поверх очков.

Когда прозвенел звонок, она негромко произнесла:

— Гаранин, задержись. Остальные свободны.

Я внутренне сжался, ожидая нагоняя за дисциплину в классе. Но когда дверь за последним учеником захлопнулась, её тон внезапно изменился. Она подошла ближе, и в её голосе послышались заискивающие нотки.

— Скажи, Лёша… ты ведь парень толковый, комсорг как никак. Не хочешь ли ты иметь пятерку по химии за год? Без лишней нервотрепки и контрольных работ?

Я опешил. Предложение было заманчивым, но с чего бы такая щедрость?

— Анна Сергеевна, я-то конечно не против, — осторожно ответил я. — Только за какие такие заслуги?

Она сначала замялась, поправляя прическу, а потом заговорила быстро, вполголоса. Следующие десять минут мы обсуждали совсем не валентность. Выяснилось, что деньги у неё есть, а вот выхода на качественные вещи — нет. У старшей дочери скоро день рождения, и она очень сильно мечтает о «забугорном» подарке, чтобы не хуже, чем у дочек партийных шишек.

— Понимаешь, Лёша, — в пол голоса проворковала она, — я ведь вижу, что кроссовки у тебя не с нашей барахолки. Помоги достать, а я в долгу не останусь. Пятерка в аттестат — это ведь только начало нашего сотрудничества, верно?

Я смотрел на неё и понимал: мой статус комсорга в сочетании с «Пумами» сотворил чудо. Теперь передо мной была не грозная учительница, а обычный советский человек, жаждущий прикоснуться к заветному дефициту.

Неопределенно пожав плечами, я взглянул Анне Сергеевне прямо в глаза. Ситуация была щекотливая: с одной стороны — годовая пятерка, с другой — 154-я статья УК РСФСР за спекуляцию. Срок по ней давали реальный, и подставлять Вадика, а уж тем более себя, в мои планы точно не входило.

— Я поспрашиваю у знакомых, Анна Сергеевна, — тихо ответил я, понизив голос. — Но стопроцентной гарантии не дам. Сами понимаете, времена сейчас суровые, за такие дела по головке не погладят. Да и опасно это.

Она понимающе закивала, и в её глазах мелькнул заговорщицкий блеск. Я вышел из класса, чувствуя, как по спине пробежал лёгкий холодок. На Вадика у меня были свои большие планы: не вечно же мне в депо спину гнуть, надо и на себя поработать. Только очень аккуратно, чтобы не загреметь в мои-то годы на малолетку.

Но стоило мне выйти в коридор, как я понял: похоже, даже первоклашки знали, что Лёха Гаранин пришёл сегодня в школу в «забугорных» кроссовках. И сейчас я даже не сомневался, что эта новость долетела и до директора.

Следующей была физика, которую вёл такой старичок-лесовичок с виду, а на деле — очень опытный педагог. В середине урока дверь кабинета бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял комсорг школы Игорь Соколов.

— Простите, Пётр Иванович, — чеканно произнёс он, глядя на старого учителя. — Комсомольские дела не терпят отлагательств. Гаранин, на выход. Срочно.

Учитель только рукой махнул. Игорь взял меня под руку и потащил на первый этаж, в свою каморку. Первые десять минут он работал «по протоколу»: задвигал мне про моральный облик, про авангард молодёжи и про то, что комсомолец должен быть скромен в быту, как строитель коммунизма. Я стоял и слушал это словоблудие, глядя куда-то в окно, пока запал комсорга школы наконец не иссяк.

Игорь вдруг замолчал, вытер пот со лба и сунул кипятильник в литровую банку с водой.

— Ладно, Алексей, — голос его стал непривычно мягким, — присядь. Чайку попьём? У меня «Индийский», со слоном.

Он разложил заварку по стаканам в подстаканниках, плеснул туда кипятку и начал издалека, очень осторожно закидывать удочку.

— Ты пойми, я ведь тоже обычный человек. Нам в райком скоро ехать, делегация из ГДР прибывает… Надо соответствовать. Чтобы видели: наш актив тоже не лыком шит. Ты вот парень способный, в депо связи налаживаешь… — он замялся, помешивая сахар. — Слышал я, у тебя знакомые есть, кто «дефицит» толкает.

Игорь почесал нос и заговорил тише:

— Мне бы прикид справить… куртку там или джинсы. Не бесплатно, конечно же.

Я отхлебнул обжигающий чай, чувствуя, как внутри разливается азарт.

«Ну что, комсорг, — подумал я про себя, — кажется, и ты попался в лапы развитого капитализма. А кто только что соловьем разливался про партию и скромность комсомольца⁈»

Вслух я этого, конечно, не озвучил. Ссориться с таким человеком было не с руки, а вот использовать его в своих делишках — идея заманчивая. Главное — обставить всё так, чтобы комар носа не подточил. Влететь под статью сейчас — плёвое дело. Тут спешить нельзя.

— Понимаю тебя, Игорёк, — протянул я, копируя его серьёзный тон. — Идеологический фронт требует… Но ты сам знаешь: я такими делами не занимаюсь. Днём в школе, вечером в депо вагоны разгружаю — когда мне ещё такими делишками промышлять?

— Но как же?.. — он выразительно скосил глаза на мои синие «Пумы».

— Ах, ты об этом, — я постарался, чтобы голос звучал как можно убедительнее. — Да просто случайно вышло. Знакомому привезли из ГДР, а по размеру не подошли. Мне же — в самый раз. Повезло, в общем.

— А ты не можешь поспрашивать? Может, ещё что-то твоему знакомому не подошло? — не унимался комсорг.

Он чувствовал, что я не договариваю, а чуйка у таких людей развита дай бог каждому. Он смотрел на меня в упор, ожидая, когда я дам слабину.

— Без проблем, — согласно кивнул я, выдерживая его взгляд. — Обязательно поговорю при встрече. Только сам понимаешь — обещать ничего не могу.