Пошел второй месяц моей работы в депо. Я заметно раздался в плечах — мешки с цементом и тяжелые ящики даром не проходят. А в заначке, надежно спрятанной между страницами старого учебника, скопилась сумма, от которой у обычного советского школьника закружилась бы голова. Четыреста тридцать рублей. Для пятнадцатилетнего пацана в семидесятом году это были космические деньги.

Работа в депо шла по накатанной схеме: официальный бланк комсорга «легитимизировал» мое отсутствие в школе, а смены у Николаича стали отличным прикрытием для более прибыльных дел. Бес объявлялся еще несколько раз. Наша схема работала как часы: я заранее припрятывал «левый» товар в укромном месте, мужики уходили по домам, и в сумерках возникали тени. За это время между мной и бандитом сложилось нечто вроде делового доверия. Бес платил исправно и лишних вопросов не задавал, а я со своей стороны тоже помалкивал.

Мать, конечно, ворчала, когда я заваливался домой за полночь, пахнущий потом и усталостью.

— Опять в депо до ночи пропадал? — качала она головой, ставя передо мной тарелку с супом. — Совсем себя не жалеешь, Лёшка. Учёба-то как?

— Всё под контролем, мам, — отвечал я, пряча глаза. — Комсомольская нагрузка, сама понимаешь. Зато вот на зимние сапоги тебе уже отложил.

Мать вздыхала, но сильно не наседала: понимала, что сын не шляется по подворотням с местными хулиганами, а приносит в дом живую копейку. Времена были такие: если пацан работает, а не болтается без дела — это уже повод для гордости.

Но теперь меня волновало совсем другое. Деньги-то были, а потратить их так, чтобы «душа развернулась», не получалось. Мне до смерти хотелось настоящие импортные шмотки — такие, чтобы все вокруг рты пораскрывали, да и Валентине что-нибудь модное прикупить тоже. Чтобы джинсы были заграничные, а не наши дубовые штаны из «Рабочей одежды» и не индийский ширпотреб, а настоящие, с фирменным лейблом на кармане. Чтобы батник с длинным острым воротником, как у «битлов» на обложках пластинок. Чтобы кроссовки — синие, с тремя адидасовскими полосками, а не эти позорные кеды из спортмага, в которых только за хлебом ходить.

Но выйти на фарцовщиков самому оказалось делом гиблым. В эти годы каждый серьезный барыга сидел под плотным колпаком «конторы по глубокому бурению» или ментов, а связываться с теми или другими мне хотелось меньше всего. Слухи по городу ползли разные: кого замели, кто «спекся» и стучит, а кто и вовсе исчез с концами. Оставался один путь — через тех, кто в криминальном мире чувствовал себя как дома.

Вечер выдался сырым. Злой октябрьский ветер гонял по путям обрывки газет, в мазутных лужах дрожали отражения редких фонарей. Я сидел на перевернутом ящике, поджидая Беса. Тот возник из темноты бесшумно, как тень — только хруст гравия под подошвами выдал его в последний момент.

— Всё ровно, шкет? — Бес привычно сверкнул фиксой, забирая из тайника очередной товар. — Дуй домой, а то стемнело уже.

— Ровно, — кивнул я, но вместо того чтобы уйти, я задержался. — Слышь, Бес… Разговор есть.

Я брякнул это слишком резко, сам смутился. Бес замер, медленно повернул голову в мою сторону. В полумраке его глаза блеснули холодно и недобро.

— Выкладывай давай, — буркнул он недовольно. — Чего хотел-то?

— Понимаешь, одеться хочу по-человечески, — ухмыльнулся я, потирая замёрзшие руки. — Джинсы там импортные, батник нормальный. Нужен выход на надёжных людей, чтоб без подстав и лишних глаз. У тебя же наверняка есть знакомые, кто фарцой занимается?

Бес внимательно посмотрел на меня, достал папиросу и, не прикуривая, покатал её в пальцах. Потом сплюнул сквозь зубы и кивнул.

— Шмотки, значит, нужны… — протянул он, пуская дым кольцами. — Ну, это решаемо. Есть у меня один человечек, Вадиком кличут. Фарцует потихоньку, под ментами не ходит, своих не сдаёт. Но учти: там цены не как в ГУМе. За фирмовый джинсовый костюм придётся выложить сотни полторы. А то и все две.

Он внимательно посмотрел на меня, прикидывая, не струшу ли я, услышав такие цены.

— А деньги-то есть, комсомолия? Или только прицениваешься?

Он наконец прикурил, чиркнув спичкой о коробок, и выпустил едкую струю дыма в сырое небо.

— Думай сам, шкет. Бабки твои — выбор тоже твой. Но если решишься — маякни, сведу. Только без глупостей, понял? Фарца — народ нервный, а Вадик этот вообще параноик. Скажешь, что от меня — может, и уступит немного.

Я молча кивнул. Внутри всё ликовало: выход на «фирму́» был найден, и теперь джинсы казались почти осязаемыми. Это вам не дефицитное мыло по блату и не польская косметика. Это вещи, которые в обычных магазинах не появлялись вовсе — их «доставали» через десятые руки, переплачивая три цены, или рисковали в подворотнях с мутными типами. Это был мой шанс, и я не собирался его упускать.

— Бес, я готов, — выдохнул я, глядя ему прямо в переносицу. — Сведи меня с этим Вадиком. Завтра.

Бес не спеша выпустил струю дыма, прищурился, изучая мою решимость.

— Быстрый же ты, комсомолия, — ухмыльнулся он. — Ну да ладно, дело хозяйское. Завтра суббота, рынок шумит, менты на вокзале пасутся. Вадик в такое время из норы не вылезает.

Он сплюнул под ноги и ткнул пальцем в сторону города:

— Приходи к двум часам к кинотеатру «Родина». С левого торца там парикмахерская, за ней — глухой двор. Стой у железных ворот, делай вид, что афишу изучаешь. Я его предупрежу. Но запомни: если увидишь серый «козлик» или мутных типов в штатском — делай ноги и ко мне не приближайся. Понял?

— Понял, — кивнул я, заучивая каждую деталь. — А Вадик… как он меня узнает?

— Не ссы, малой, узнает, — хмыкнул Бес, затаптывая окурок в гравий. — У него на таких, как ты, нюх особый. Только бабками не свети раньше времени. Сначала товар посмотришь, швы проверь, чтобы «самопал» какой-нибудь цеховой он тебе не всучил.

Он развернулся и, уже уходя в темноту, бросил через плечо:

— И оденься попроще. Значок свой комсомольский тоже оставь дома, шкет. А то Вадик ненароком решит, что это подстава, и кондратий его хватит раньше, чем ты джинсы успеешь примерить.

Дома я дождался, пока все уснут, и плотно прикрыл дверь в свою комнату. Щёлкнул выключателем настольной лампы, выхватив с полки старый учебник истории за шестой класс — мой личный «сейф».

Я вытряхнул содержимое на кровать. Купюры по пять, десять и двадцать пять рублей, выглаженные и аккуратные, рассыпались по одеялу пёстрым веером. Четыреста тридцать рублей из заначки, плюс сегодняшняя пятнашка за смену и четвертной от Беса. Почти полтысячи. Если вдуматься — безумные деньги. Отец за такую сумму три месяца на заводе пахал бы, а у меня вот они — пахнут мазутом и моими прогулянными уроками.

Я начал перекладывать их в третий раз, просто чтобы успокоить зуд в пальцах. Десятка к десятке, четвертной к четвертному.

«Завтра, — стучало в висках. — Завтра я вынесу всё это из дома».

Внутри шевельнулся липкий страх. Одно дело — таскать чирик в кармане, и совсем другое — идти с такой «котлетой» к незнакомому барыге. Один окрик патруля, одна случайная проверка документов — и всё. Конец. Не будет ни джинсов, ни комсомольского билета, ни будущего. Только детская комната милиции, спецприёмник и позор на всю школу.

Я аккуратно свернул деньги в тугую трубку. Взгляд упал на новенький комсомольский значок, приколотый к пиджаку на стуле. Он тускло блеснул в свете лампы, словно усмехаясь надо мной.

Я сунул «котлету» в глубокий карман куртки и зашил его парой стежков изнутри — так надёжнее. Лёг спать с чувством, будто завтра мне на фронт. В семидесятом риск загреметь в «малолетку» за тёмные дела с валютчиками и барыгами был вполне реальным. Если честно, было чертовски ссыкотно, но ещё страшнее — всю жизнь проносить убогие советские кеды и смотреть, как самые красивые девчонки вздыхают по другим пацанам, у которых отцы привозят «фирму» из загранки.

Суббота в семидесятом — это особый вид издевательства над школьниками. Я стоял у окна, натягивая куртку с зашитым капиталом, и с тихой злостью смотрел во двор.

Батя на кухне не спеша прихлёбывал чай, разложив на столе «Правду». У предков законная пятидневка, заслуженный выходной. Мать возилась у плиты, собираясь на рынок. А мне полагалось топать в школу. Шестидневка в эти советские времена была незыблема, как Мавзолей: грызи гранит науки по субботам, пока взрослые отдыхают.

— Лёшка, ты чего застыл? Опоздаешь ведь, — мама обернулась, вытирая руки о фартук. — Сегодня же контрольная по химии, ты говорил.

— Помню, мам, — буркнул я, нарочито равнодушно нащупывая локтем плотный свёрток в кармане. — Ещё общественное поручение перед уроками. Надо в комитет заскочить, протоколы сдать.

Зависть к родителям, которые могли просто провести этот день дома, резанула, как бритва. Но делать было нечего — пришлось одеваться и выходить. Школу ни кто не отменял

Я вышел из подъезда. Воздух на улице пах октябрьским дымом от костров из сухой листвы. До двух часов оставалась целая вечность. Нужно было сегодня отсидеть несколько уроков для виду, мелькнуть перед глазами классной, а потом — технично «испариться» через задний двор, прикрываясь комсомольским билетом как универсальной отмычкой.

В классе стояла тишина — та самая, тишина во время контрольной. Только скрип ручек и редкое покашливание. Пахло мелом и сырым полом после уборки. На доске были написаны три варианта заданий, и химические реакции белели на чёрном фоне строгими строчками.

Я сидел на последней парте и старался дышать ровно. Память у меня была хорошая — почти фотографическая. Раз прочитал параграф — и уже помнишь. Для меня химия была как конструктор: главное уловить принцип, а дальше само складывается как нужно.

— Алексей, ты чего в окно уставился? — голос учительницы химии, Анны Сергеевны, прозвучал словно выстрел. — Контрольная работа сама себя не напишет. Или ты, как комсорг, ждёшь, пока коллектив за тебя всё сделает?

По классу прошёлся ленивый смешок. Я заставил себя отвернуться от окна, за которым был серый октябрьский двор, и посмотрел на чистый лист тетради.

«Реакция замещения, — подумал я, машинально записывая дату. — Хлорид меди плюс железо. Железо сильнее, оно вытеснит медь. Легко».

Я взял ручку и уверенно написал формулу. Сосед по парте, Серёга, грыз колпачок и тосковал над задачей про какую-то массовую долю осадка. Он явно не понимал, а я уже видел готовый ответ. Быстро посчитал молекулярные массы, составил пропорцию и написал результат.

— Анна Сергеевна, — я поднял руку, когда до конца урока оставалось ещё минут десять. — Можно сдать пораньше?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Всё сделал, Лёша? Смотри, проверю строго. Ошибешься в коэффициентах — никакой комсомольский билет не спасет от «тройки» в четверти.

Я молча поднялся, положил тетрадь на учительский стол и поймал на себе завистливый взгляд Серёги. Для него это была пытка, для меня — просто разминка для мозгов. Я вышел в пустой коридор, где гулким эхом отдавались мои шаги. Контрольная была позади, и теперь можно было сосредоточиться на другом.

После очередного урока я вышел из класса, но не пошёл в раздевалку, а свернул к туалетам на первом этаже — чтобы не попадаться никому на глаза. Тут пахло хлоркой и дешёвым табаком, который потихоньку курили пацаны. Я дождался следующего звонка, и когда в коридоре стих шум толпы, просочился к чёрному ходу возле спортзала — дверь там всегда была открыта из-за ремонта. Перелез через подоконник — и всё, я на улице.

Школьный двор остался позади. Я зашагал к метро быстро, широко, почти бегом. Солнце в октябре светит, но не греет, ветер продувает насквозь. Я плотнее прижимал локоть к боку — там, под подкладкой куртки, лежали деньги.

До двух часов оставалось меньше часа. По пути я зашёл в гастроном, купил бутылку «Саян» и встал у парапета, наблюдая за людьми. В голове уже не было никакой химии, только наказ Беса: «Стой у железных ворот, делай вид, что афишу разглядываешь».

У кинотеатра уже толпился народ. Пахло жареными семечками и дешёвыми конфетами — это вместо попкорна, которого сейчас ещё даже не придумали. Я медленно обошёл здание слева. Парикмахерская встретила запахом лака и одеколона «Шипр». Дальше действительно был проезд во двор, заставленный пустыми ящиками. Я встал у афиши фильма «Освобождение». Сделал вид, что внимательно читаю, а сам косился по сторонам. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Минута, другая…

Из тени двора вышел невысокий, сутулый мужичок лет тридцати в сером плаще и кепке, натянутой почти на глаза. Не спеша он подошёл к воротам, достал папиросу и, даже не глядя на меня, спросил:

— Кино-то хоть интересное, пацан? Или просто изучаешь афишу?

Это был пароль. Или просто проверка — не с ментами ли я.

Я не спешил с ответом. Сначала медленно, словно раздумывая, идти на сеанс или нет, обернулся и окинул взглядом площадь перед «Родиной». Привычно скользнул по сторонам: нет ли где знакомого серого «козлика» или милицейской «копейки» с гербом на двери. Пусто. Только старенький ПАЗик высаживал пассажиров на остановке, да пара стариков на лавке лениво переговаривались о чём-то своём. Я проверил окна домов напротив, прохожих — никаких крепких парней в одинаковых куртках, которые могли бы сойти за оперов в штатском.

Убедившись, что горизонт чист, я шагнул ближе к мужику в кепке. Не отрывая взгляда от афиши фильма «Освобождение», негромко произнёс:

— Кино-то, может, и интересное, дядя. Только я не за билетом. Я от Беса, за шмотками пришёл. Ты — Вадим?

Тип в кепке даже не вздрогнул. Он медленно выпустил струю дыма. Я заметил, как его цепкие, водянистые глаза на секунду мазнули по моему лицу, оценивая возраст, прикид и степень мандража.

— От Беса, значит… — прохрипел он, не вынимая папиросы изо рта. — Ладно, пошли за мной, покажу товар.

Он кивнул в сторону подворотни, ведущей вглубь двора за парикмахерской. Я пошёл следом, чувствуя, как зашитая в карман «котлета» весит добрый пуд. В тени двора пахло сыростью и гнилыми досками. Мы остановились у невзрачной железной двери в цокольный этаж.

— Бабки-то взял? — Вадик обернулся, и его рука как бы невзначай легла на дверную ручку. — Показывать не надо, просто кивни, если не пустой.

Я коротко кивнул.

— Ладно, заходи, — он толкнул дверь.

Я шагнул в сырой полумрак подвала. Дверь за спиной глухо закрылась, отрезав уличный шум, и на секунду я ослеп. Но когда глаза привыкли к тусклой лампочке под потолком, в нос ударил необычный запах. Не мазут и не хлорка, а что-то совсем другое: дорогой табак, новая кожа и какая-то особая химия. Так пахнет настоящая импортная вещь, которую только что достали из пакета.

— Проходи, не стой на пороге, — Вадик кивнул на старый продавленный диван. — У меня тут не ГУМ, примерочных нет, но зеркало найдётся.

Он подошёл к железной двери в углу, повозился с ключами и распахнул её. Я затаил дыхание. В тесной каморке на вешалках, в полиэтиленовых мешках, висело и лежало то, ради чего я почти два месяца горбатился в депо.

Вадик бережно выудил плотный синий свёрток и встряхнул его. Ткань глухо хлопнула — тяжёлый, правильный деним.

— Вот, гляди. «Super Rifle», Италия. Не самопал какой-нибудь, а чистый хлопок. Видишь, как нитка идёт? А швы? Двойная строчка, медь.

Он бросил штаны мне на колени. Я потрогал ткань — жёсткая, почти как картон, шершавая. На заднем кармане — кожаная нашивка с названием бренда.

— Примеряй, — Вадик достал ещё один пакет. — И батник. Ворот острый, пуговицы перламутровые. В таком на танцы придёшь — все девчонки твои будут.

— Ну чего замер, пацан? — усмехнулся Вадик, прислонившись к косяку и закуривая импортную сигарету. — Одевайся. Посмотрим, как ты из обычного школьника в человека превратишься.

Я натянул джинсы. Они сели ровно, облепив ноги. Ткань была такой новой и плотной, что при каждом движении хрустела. Я глянул в мутное зеркало — сидели штаны отлично, но книзу расходились широким колоколом, закрывая почти всю ступню.

В семидесятом клёш был на пике моды. В таком щеголяли все киногерои и музыканты с пластинок. Но мне этот фасон был чужд. Эти «колокола» казались какими-то девчачьими, несерьёзными. А мне хотелось чего-то попроще и более привычного.

— Слушай, Вадик, — поморщился я, глядя на штаны. — Клёш реально не моё. Нет у тебя чего-нибудь попроще? Прямых, чтоб без этих растрёп внизу?

Вадик удивлённо поднял бровь и выпустил дым в потолок.

— Классику просишь? Ну ты, пацан, консерватор. Сейчас все за клёш кому хочешь глотку перегрызут. Ладно, погоди…

Он снова залез в свою каморку, пошуршал коробками и вытащил ещё два запечатанных пакета.

— Вот, гляди. «Wrangler». Настоящие, штатовские. Прямые, на поясе семь петель, заклёпки медные. Это тебе не мода на один день, это вещь на века. Только учти — они немного дороже, чем те.

Он бросил мне свёрток. На пакете был нарисован ковбой на лошади, а сквозь целлофан виднелась тёмная, почти чёрная ткань. Я приложил джинсы к поясу. Вот это было оно. Простые, крепкие, с тем самым знаменитым рисунком «ёлочка», который ни с чем не спутаешь.

— Беру эти, — выдохнул я, понимая, что без них из подвала уже не уйду.

Я примерил «Вранглеры», и они сели как влитые. Плотная ткань приятно стянул бёдра, а прямой крой штанин создавал то самое ощущение мужской силы, которого не давал пижонский клёш.

— Вот это дело, — выдохнул я, разглядывая в зеркале своё отражение. — Самое то. Слышь, Вадик, а кроме штанов что у тебя ещё припрятано? Гулять так гулять.

Вадик хитро прищурился, оценив мой азарт. Он понял, что я не просто «зашёл посмотреть», а реальный клиент с тугой котлетой на кармане.

— Вижу, вкус у тебя имеется, пацан, — хмыкнул он, снова ныряя в свои закрома. — Классику любишь? Тогда держи комплект.

Через минуту на диван приземлилась тяжёлая джинсовая куртка той же фирмы — легендарная «Wrangler» с косыми карманами и медными пуговицами-болтами. К ней добавились две белоснежные хлопковые футболки и коробка, от которой у меня перехватило дыхание. Внутри лежали новенькие кроссовки «Puma» — замшевые, с характерной белой волной по бокам. О таком прикиде в нашей школе ни кто не мог даже мечтать.

Я начал прикидывать в уме. Джинсы, куртка, футболки, кроссы… Стопка купюр в моих руках стремительно худела. Денег оставалось совсем немного, но уходить, не купив ничего своим женщинам, я не мог.

— Вадик, — я замялся, заглядывая в пустеющий карман. — Мне бы ещё… для матери и для девушки. Колготки есть? Ну, такие, заграничные, с лайкрой. Чтобы тянулись и не рвались от каждого чиха.

Вадик присвистнул.

— Лайкра? Ну ты даёшь, парень. Это же валюта похлеще золота. Любая баба за них душу продаст, не то что свидание назначит.

Он выудил из небольшой коробки две плоские блестящие упаковки. На обложке улыбалась длинноногая иностранка. Я коснулся пачек — внутри прощупывалось что-то невесомое, почти магическое. Это был тот самый дефицит, ради которого советские женщины готовы были стоять в очередях сутками, но так и не дождаться.

Я выложил последние рубли. В кармане осталось всего ничего — на пару пирожков да на метро. Но внутри распирало такое чувство триумфа, будто я только что взял штурмом Берлин.

Он упаковал всё моё добро в бесформенную невзрачную сумку, чтобы не привлекать внимания на улице и провожая меня до двери, внезапно придержал за плечо.

— Слушай, Лёха, — он впервые назвал меня по имени, и голос его стал заметно мягче. — Вижу, ты пацан правильный, не мутный. Будет новый товар — заходи. Своим людям я всегда рад.

Он залез в карман плаща и протянул мне плоскую ярко-зелёную пачку.

— На вот, держи бонус. Жевачка «Wrigley's Spearmint». Мятная, настоящая. Новым клиентам презентую.

Я взял её, ощущая носом непривычный запах мяты, пробивающийся даже сквозь упаковку.

— Бывай, Вадик, — кивнул я и толкнул железную дверь.

Я выходил из подвала в серый октябрьский день, но мир вокруг казался мне ярким и красочным В сумке за спиной лежали мои обновки и подарки для тех, кто мне так дорог.