Лена улыбнулась, увидев, как Мирон ускорил шаг, заметив ее. Ее сердце билось в такт его шагам, набирая обороты тем сильнее, чем ближе он был. Волнение и предвкушение распирали грудь, а улыбка на лице становилась все шире.

– Прости, что опоздал, – пробормотал Мирон куда-то ей в макушку, сжимая в объятиях. – Тренер очень не хотел отпускать нас на выходные.

– Ничего, я все понимаю. – Лена погладила его по щеке.

Мирон как-то странно на нее посмотрел, а потом улыбнулся. Нежно и тепло.

– Надеюсь, сегодня ты придумала что-то получше, чем пойти за хлебом? – хихикнул он, вспомнив, как в прошлый раз Лене стала названивать мама, потому что она сказала, что идет в магазин, и пропала почти на час.

Тогда они так и не поговорили, но Мирон был твердо намерен это исправить. Он не думал, что когда-то сам захочет с кем-то обсуждать то, что случилось, но ему было важно, чтобы Лена поняла: он сбежал не от нее.

Чтобы она знала, что для него значит.

– Я сказала, что у меня свидание, – призналась, смущенно глядя на него из-под ресниц.

– Ты рассказала ей про меня?

– Не надо было?

Лена напряглась, вдруг подумав, что Мирону это могло не понравиться. Да, он больше не избегал ее в универе, они сидели рядом, болтали на отстраненные темы, и все было как будто хорошо, особенно когда он украдкой целовал ее в коридоре или сжимал ее руку в своей под столом. И все-таки она не чувствовала особой уверенности ни в себе, ни в нем.

Зато теперь она ощущала удушливую неловкость за то, что повесила ярлык «свидание» на их встречу. И зачем-то честно сказала маме, что идет гулять с Мироном, хотя могла соврать и ничего не объяснять, если что-то пойдет не так.

– Да нет, просто я удивился – она же у тебя вроде как строгая? Неужели отпустила?

Лена почувствовала, как охватившая ее тревога отступает, сменяясь нежностью, – Мирон просто волновался за нее.

– В наших отношениях произошел неожиданный прорыв – думаю, это связано с ее новым парнем. Мне кажется, роман идет ей на пользу. А еще мама вроде как осознала, что мне уже восемнадцать, а не восемь.

– Я рад за вас, – искренне сказал Мирон, сжимая ее ладонь в своей. – Почему у тебя опять ледяные руки? Ты долго ждала?

– Нет, просто холодно.

– Если бы ты надевала юбки подлиннее, то не мерзла бы так, – проворчал Мирон. – Кто ходит в октябре с голыми ногами?

Ему категорически не нравилось, что Лена теперь каждый день ходила в универ при полном параде и в коротких юбках. Во-первых, когда она выставляла напоказ свои коленки, ему было еще сложнее сосредоточиться на учебе, чем обычно. А еще вчера он заметил, что на Лену пялился дружок Савина. И Круглов из первой группы тоже заинтересованно поглядывал в ее сторону. Марушкина же, как обычно, ничего не замечала, а Мирон из всех сил скрывал, как его это бесит, чтобы не выглядеть ревнивым идиотом.

Хорошо еще, Савин его услышал и старательно смотрел куда угодно, только не на Лену.

– Ничего не голые, – насупилась Лена, которая надевала короткие юбки как раз для него. – Я же в колготках.

Она повисла у него на руке, чтобы выставить одну ногу вперед и продемонстрировать тонюсенькие капронки, чуть поблескивающие в свете желтого уличного фонаря.

– Одно название, – скептично фыркнул Мирон, а потом не удержался и прикоснулся к ее ноге – она была такой же холодной, как и ее пальцы. Мирон задержал руку чуть дольше, чем следовало бы, а потом быстро спрятал ее в карман. – Пойдем ко мне, буду греть тебя чаем.

Вообще-то, у него на уме были и более интересные варианты согреться, но Мирон понимал, что сегодня им с Леной нужно поговорить. Он чувствовал, что ее что-то беспокоит, и подозревал, что виной тому его попытка держаться подальше.

– Ольга Николаевна не будет против? – уточнила Лена, когда Мирон открыл дверь в подъезд.

– У нее рандеву с таинственным незнакомцем, о котором она мне не рассказывает. Написала, что будет поздно, но я думаю, что вообще не придет, – хмыкнул Мирон.

Лена старалась не думать о том, что они снова окажутся в его квартире только вдвоем. Все время, что они ехали в лифте, она думала только об их первом поцелуе. Не о том, который был напоказ в клубе, а о том, что случился в темноте его комнаты. От этих мыслей во рту пересохло, а в груди стало тесно.

Лена пыталась гнать их прочь, но, когда Мирон помог снять ей пальто в прихожей, скользнув пальцами по ее шее, прежде чем стянуть его с ее плеч, кровь зашумела в ушах.

– Нам нужно обсудить твою одежду, – вдруг хрипло сказал Мирон, вешая пальто на крючок и обнимая ее со спины.

– Что не так с моей одеждой? – напряглась Лена, вспомнив, как он раньше подшучивал над ее манерой одеваться.

– С каких это пор ты носишь мини?

Мирон провел руками по ее бедрам, положив ладони на край юбки. Лена прерывисто вдохнула, когда он проскользнул пальцами под ткань, еле ощутимо касаясь ее кожи сквозь тонкий капрон колгот.

– С тех пор, как решила, что не хочу одеваться, как ботанка. – Лена закусила губу, стараясь отвлечься от мурашек, которые бежали по коже от его прикосновений, и не думать о том, как ей хочется, чтобы его пальцы поднялись выше. – Тебе не нравится?

– Мне не нравится, что все смотрят на твои ноги, – шепотом признался Мирон, чуть сжимая ее бедро и убирая руку.

Лена повернула голову, удивленно глядя на него через плечо.

– Ты что… ревнуешь? – недоверчиво спросила она.

Мирон поджал губы, а потом неохотно кивнул. Лена смотрела на него во все глаза, а он злился, что не смог промолчать.

– И вообще, холодно уже для коротких юбок. Заболеешь, и мне будет не у кого списывать.

Мирон сказал это серьезно, но по тому, как он отвел взгляд, Лена поняла, что он жутко смущен.

– Так все дело в твоих корыстных интересах? Я так и знала, – хихикнула она, позволяя ему сменить тему, хотя ей очень хотелось чуть-чуть его подразнить – в конце концов, она едва ли не впервые видела его смущенным, – но сдержалась.

– Я обещал тебе чай, – резко выпалил Мирон. – Какой предпочитаешь: черный или зеленый?

– Я не хочу чай. На самом деле я бы лучше… Ты обещал мне рассказать про секцию, – напомнила она. – Если ты не передумал.

Мирон нахмурился, а потом кивнул, взял ее за руку и повел в свою комнату. Он чувствовал себя глупо из-за того, что сказал ей про юбку, нервничал, не зная, с чего начать, а еще боялся, что Лена его не поймет и посчитает агрессивным психом, каким его считали в его городе. Или решит, что он идиот, раз поверил Асе, и сам во всем виноват.

Хотя это он и так знал.

Мирон усадил Лену на диван и сел рядом, но так, чтобы между ними оставалось расстояние. Он нервно постукивал пальцами по колену, пытаясь подобрать слова. Он мысленно репетировал этот разговор с того самого момента, как пообещал все ей рассказать, но сейчас все слова застряли в горле.

А еще внутри все снова сжималось от бессильной ярости, как и каждый раз, когда он вспоминал чертов апрель, который поделил все на «до» и «после». Когда от него отвернулись все, кроме мамы, Оли и Пал Палыча, а девушка, которую он любил, подставила его, перечеркнув его карьеру.

Мирон смотрел на свои руки, которые сейчас казались чужими. На них было много маленьких, почти незаметных шрамов, но он смотрел на тот самый на запястье, который остался с того раза. Если не знать, ни за что не догадаться, что это след от укуса, – жалкая попытка Никиты защититься.

Он настолько ушел в воспоминания, что вздрогнул от неожиданности, когда Лена накрыла его ладонь своей, легко сжимая.

– Расскажи мне, пожалуйста.

Мирон встретился с ней глазами и напомнил себе, что Лена не такая, как другие. Она поймет.

И он рассказал ей, как мама отправила его в секцию бокса после того, как развелась, потому что кто-то ей сказал, что ему нужна мужская фигура, на которую можно равняться. Мирон не мог точно сказать, почему бокс стал так важен, но подозревал, что все дело было в Пал Палыче. Он редко его хвалил, но в те моменты, когда Мирон выигрывал соревнования, он клал руку ему на плечо, подмигивал и говорил: «Молодец, мужик». И в такие моменты Мирон хотел вывернуться наизнанку, но добыть еще одну медальку. Как-то незаметно стремление к одобрению или медалям сменилось желанием чего-то добиться. Взять новый разряд, подняться выше, стать лучше, чем был вчера, – жизнь разделилась на спортивные достижения и все остальное. А потом в десятом классе появилась Ася.

Мирону было неловко говорить о ней, а Лене было явно неприятно слушать, но из песни слов не выкинешь – Ася была его помешательством. В какой-то момент Мирон, как причитал его тренер, «сбился с пути» – Ася стала важнее бокса. Медленно, но верно Мирон сворачивал с дороги, которую прокладывал столько лет. Он осознал это, когда продул важные соревнования и увидел разочарование на лице Палыча.

– Он вызвал меня на разговор и сказал, что если я не перестану заниматься ерундой, то он прекратит меня тренировать. А я психанул и ушел из секции. На месяц. Потом пришел проситься обратно, как собака побитая, потому что… Я не могу без этого. Я тогда уже решил, что стану профи, и это… Я не знаю, кто я без бокса, – признался Мирон. – Ася взбесилась, мы расстались. Ей не нравилось, что у меня вечно нет на нее времени, что она не на первом месте. А еще одиннадцатый класс: ЕГЭ, поступление… Мне на универ было пофиг, но мама сказала, что если не поступлю хоть куда, то никакой секции. Палыч, хоть и прочил мне спортивную карьеру, тоже топил за образование. Ну, чтобы было.

Короче, мы с Асей расстались, но потом все равно сошлись.

Мирон поморщился, вспомнив, как умолял ее вернуться. Как обещал уделять ей больше времени, как тратил призовые на цветы и подарки и таскался, полумертвый, на тусовки за гаражами или на чьих-то хатах, чтобы ее порадовать. Он понимал, что не может дать ей то, что она хочет, но не мог отпустить. Цеплялся за нее, а она почему-то держалась за него. Тогда ему казалось, что это любовь, но сейчас он знал, что он был слепым дебилом, а она просто чокнутой.

Это он тоже опустил, перейдя сразу к кульминации.

– В марте была жара: пробники, соревнования – мы почти не виделись. А потом мой кореш рассказал мне, что Ася мутит с Никитой, парнем с параллели. Я ему не поверил, он сам по Асе сох в девятом классе, я подумал, что… ну, не поверил, короче. А потом…

Мирон сжал руку Лены, вспомнив, как у него перехватило дыхание, когда он увидел засосы у Аси на спине и на шее. Синяки от чужих рук на бедрах.

– Когда я спросил ее, что это за херня, она расплакалась, а потом… Она сказала, что он ее заставил.

– В смысле заставил? – переспросила Лена, а потом вдруг охнула, округлив глаза. – Он ее… – Она не смогла сказать вслух, но Мирон понял.

Он кивнул. Злость распирала грудь, но он выдохнул, стараясь отстраниться от нее, хотя его до сих пор трясло, стоило ему вспомнить, что сделала Ася.

– Она мне соврала. – Мирон чувствовал, что его лицо кривится от злости, но не мог ничего с этим сделать. – Ей было так стремно признаться мне, что она с ним спит, что она наврала мне, лишь бы я не устроил ей сцену. А я… я, конечно, поверил ей.

Мирон закрыл глаза, но события того вечера все равно проносились перед ним, как нарезка из фильма, который он не мог поставить на паузу, как бы ни хотел.

– В тот же вечер нашел Никиту и избил его… Я… я хотел его убить. И думаю, я бы это сделал, если бы нас не разняла Ася – кто-то сказал ей, что я искал Никиту.

Лена до боли сжала его ладонь, а Мирон в ответ вцепился в ее пальцы, словно утопающий в спасательный круг. Он до сих пор не забыл тот момент, когда Ася кинулась к Никите. Тогда он и понял, что она ему соврала.

– Она позвонила в полицию, – еле слышно сказал Мирон. – И, разумеется, им она сказала совсем другое: что бросила меня ради Никиты, а я слетел с катушек. Ни слова о том, что она сказала мне.

– А ты не рассказал?

– Все знали, что они мутят, – никто, кроме меня, не повелся бы на эту историю. Я рассказал только маме, тренеру и Оле, чтобы не думали, что я конченый. Мне повезло, что отделался административкой и штрафом, но папа Никиты сообщил куда надо, и я вылетел из федерации, как пробка из шампанского. Палыч не гнал меня из секции, но мне нужно было вступить в другую федерацию. И вот я тут.

Мирон не решался взглянуть на Лену, вместо этого он смотрел на их руки. Лена молчала, и он боялся, что она скажет ему, что он псих, или вообще развернется и уйдет после того, как он вывалил на нее все это. Но она оставалась рядом и держала за руку.

– Это ужасно, – наконец сказала она. – То, как Ася с тобой поступила.

– Я не должен был устраивать самосуд. – Мирон повторил фразу, которую слышал от всех: мама, Оля, тренер – все говорили ему это. – Я профессиональный боксер, и…

– И любой на твоем месте поступил бы так же, – перебила Лена. – Это неправильно, но это… ты всего лишь человек. Я… я не представляю, как тебе было плохо, и… я понимаю, почему ты не хочешь отношений.

Ее голос дрогнул, а когда Мирон все-таки набрался смелости и посмотрел на нее, то увидел, что ее зеленые глаза блестят от слез, которые она пыталась сдержать.

– Я хочу, – тихо сказал он. – С тобой. Я сбежал тогда не потому, что не хотел… Бокс всегда был для меня важнее всего, а ты заслуживаешь быть на первом месте. Я только нашел секцию, тренер обещал помочь со вступлением в московскую федерацию, но поставил жесткие условия. Тренировки в секции пять дней в неделю, плюс этот ущербный универ, который я и так не тяну. Я не знал, как успеть все.

– Поэтому ты сказал, что не дашь мне то, что я хочу? – всхлипнула Лена.

– Я сказал это, потому что я идиот. – Мирон едва заметно улыбнулся. Он отпустил руку Лены лишь для того, чтобы обхватить ее лицо ладонями и притянуть к себе так близко, что они соприкоснулись кончиками носов. Он нежно вытер большими пальцами ее слезы и прошептал: – Я дам тебе все, что ты захочешь взять.

Лена впервые сама его поцеловала. Легко и нежно, едва касаясь его губ своими, но этот поцелуй выжигал нутро. Мирон отвечал ей, стараясь без слов выразить то, в чем так долго не мог признаться сам себе: Лена уже давно была на первом месте.