На следующий день я отправился в благотворительную столовую, где раз в неделю работал волонтером. Впервые за все время я не ощутил никакой радости от нахождения здесь – все было настолько плохо, что мне хотелось сбежать. Мысли крутились вокруг танцевальной студии, у которой я мог бы сейчас караулить Анастасию. Это было не просто мимолетным желанием. Скорее, навязчивой потребностью, отчаянным внутренним позывом, который не давал покоя.

Прошлой ночью я почти не сомкнул глаз, а если и проваливался в сон, то лишь в беспокойные видения, в которых вновь и вновь всплывали идеальные движения моей балерины.

Поиск в интернете оказался… бесполезным. Соцсети она не вела – я нашел лишь открытый аккаунт с жалкими пятью публикациями. Все черно-белые: вот она растягивается перед зеркалом во весь рост, футболка сползла с плеча; вот застыла в танце на пуантах – движение, от которого у меня перехватило дыхание. Придется разузнать, как оно называется.

Триста подписчиков, и, конечно же, сплошь мужчины. Я потратил добрых полчаса, проклиная этих кретинов в комментариях, а потом и саму ее страницу – слишком уж много там развелось «фанатов» с пошлыми репликами. Когда встретимся, обязательно объясню ей, как важно следить за приватностью и выбирать окружение.

Больше всего мне хотелось выяснить, кто сделал фото, которое было на ее аватарке. На фото она держит в руках белую чашку кофе, одета лишь в спортивный топ – вся ее поза будто подчеркивает идеальную грудь. А эта улыбка, обращенная прямо в камеру…

Я установил это фото на заставку телефона. Я хотел, чтобы она смотрела на меня так каждый чертов день на протяжении всей нашей жизни.

– Привет, Кэмден! – поздоровался Фредди, когда я вошел.

Я поднял руку в ответ, стараясь изобразить улыбку. Фредди много лет боролся с алкоголизмом и из-за этого лишился семьи. Но вот уже три года он не прикасался к бутылке и пытался искупить прошлые грехи. Парень мне нравился, но очередная лекция о «позитивном настрое» или «поиске хорошего в каждом дне» была мне не нужна. После особенно провального матча, половину которого я отсидел в штрафной зоне, мне уже доводилось выслушивать нечто подобное, и повторения не хотелось.

Надев перчатки, я осмотрел рабочее место, проверяя, все ли готово. Скоро откроются двери, и начнется привычная суета.

Это место – одно из лучших, где мне довелось работать волонтером. Двадцать пять добровольцев занимали места в просторном зале с длинными блестящими столами. Позади располагались огромные плиты и духовки, а также зоны для приготовления еды. По бокам от рабочих станций стояли обеденные столы, где люди могли поесть. Вряд ли мотивационные плакаты на стенах хоть кому-то помогали, но вот аккуратные полки с банками и сухими продуктами – другое дело. Они действительно приносили пользу.

Сегодня каждый получит не только горячий обед, но и продуктовый набор – чтобы хватило до следующей недели.

Флуоресцентные лампы жужжали над головой, заливая помещение резким светом, идеальным для быстрой работы. В воздухе смешивались запахи свежего хлеба и дезинфицирующего средства. Впрочем, не самая неприятная комбинация.

– Внимание, двери открыты, – раздался голос из динамиков, и в тот же момент охрана пропустила первых посетителей.

На улице выстроилась очередь, растянувшаяся на весь квартал. В животе резко заныло, когда в памяти всплыли воспоминания, которые я так старался подавить. Один раз мать попыталась уйти от отчима – в редкий момент ясности, когда она поняла, что заслуживает лучшего. Какое-то время мы ходили в похожее место за едой.

А потом она вернулась к нему.

В очереди начали собираться люди – многие из них приходили сюда каждую неделю. Их жизни были полны разбитых надежд и несбывшихся мечтаний.

Вот миссис Дженкинс – ее морщинистые руки задрожали, когда она потянулась за пакетом чипсов. Я положил ей на тарелку сэндвич. Она работает кассиром в Target, но ее зарплата не покрывает аренду и еду – в ее возрасте ей дают слишком мало часов. Каждый раз мне так больно на нее смотреть.

За ней стоял мистер Томпсон. Он всегда был вежлив и постоянно избегал взгляда глаза в глаза. От него буквально веяло отчаянием. Я был уверен: его сгорбленная спина – не от болезни, а от сломленности. Говорили, когда-то он занимал должность исполнительного директора, но из-за ошибок или просто неудачи потерял все и теперь регулярно приходит сюда за едой.

Я всегда клал ему дополнительное печенье. Ему это было нужно.

– Привет, мистер Джеймс! – раздался звонкий голос.

Я опустил взгляд и увидел Шона – девятилетнего мальчика, который каждую неделю приходил сюда вместе с мамой.

– Как дела, дружище? – спросил я, протягивая кулак для приветствия.

Его мать, Стейси, старалась не смотреть в мою сторону. Налившийся фиолетовый фингал под глазом резко контрастировал с ее бледной кожей. Я невольно нахмурился.

Она заметила мой взгляд, поспешно прикрыла синяк ладонью и едва заметно покачала головой – мол, не надо. Я стиснул зубы, чтобы удержать себя от вопроса и не смущать ее при Шоне.

Нам каждый раз говорили перед дежурством: не вмешивайтесь. У этих людей есть доступ к помощи, и только они решают, когда ею воспользоваться.

Но, черт возьми, как же сложно оставаться в стороне.

– Скоро поедим, малыш, – тихо сказала мама, пока мы ждали своей очереди. – Осталось всего несколько человек.

Я прижался к ее джинсам, стараясь не заплакать. Мои слезы всегда огорчали ее сильнее всего.

Очередь тянулась бесконечно, а аппетитный запах, пробивавшийся сквозь дверь, сводил с ума. Пока я был на уроках, мама в это время искала работу. Уже несколько недель она ходила на собеседования, но пока ей везде отказывали. Она уверяла, что скоро все наладится, и мы снова сможем нормально питаться. Хорошо хоть в школе давали бесплатные обеды. Я старался оставлять что-нибудь для нее – особенно она любила те печенья в форме зверушек.

А еще теперь она улыбалась чаще – с тех пор, как ушла от отчима. Ради этой улыбки я готов был терпеть голод.

Когда мы наконец добрались до дверей столовой, работник, которого я видел несколько раз, преградил нам путь.

– Извините, но мы все уже раздали, – мягко произнес он.

Мама напряглась, и по ее взгляду я сразу понял – она на пределе.

– Но мы простояли здесь три часа. Почему нельзя было предупредить? Я бы успела отвести сына в другое место. Теперь везде уже закрыто.

Позади раздалось недовольное ворчание, и я заерзал, чувствуя, как предательски урчит живот. Мама вздрогнула, услышав это.

– Пожалуйста… – голос ее дрогнул. – Может, найдется хоть что-то, что он мог бы поесть?..

Я моргнул и вернулся в настоящее – Шон как раз с восторгом начал рассказывать о том, как ему понравилась наша последняя игра.

– О, чувак, ваш матч на днях… Вы, ребята, просто боги! Этот гол Линкольна Дэниелса… – он подпрыгивал на месте, пересказывая каждый момент игры с «Детройтом».

Интересно, запоминает ли он школьные задания с такой же точностью? Это было бы действительно полезно.

– Когда вырасту, хочу быть как Дэниелс! – продолжал Шон.

Я фыркнул, схватился за грудь и сделал вид, что падаю.

Он замолчал, смущенно уставившись на меня.

– Дэниелс, серьезно? А как же я? Защитники – вот настоящие герои. Мы стеной должны стоять на пути соперника, срывать их атаки, иногда даже приходится врезаться в других. Позиция Линка по сравнению с нашей – фигня, – подмигнул я, давая понять, что это шутка.

Нападающие вечно крадут всю славу. Выскочки.

– Ты называешь его Линком… – прошептал Шон, будто это было величайшим откровением.

Дэниелсу я об этом никогда не расскажу. И без того его эго размером с Землю.

Стоило бы позвать Ари – он бы объяснил Шону, какая позиция на поле действительно крутая.

Дисней не помог бы. Просто поддакнул бы Шону, ведь речь о Линкольне.

Настоящий подлиза.

Шон был в футболке «Рыцарей», которую я подарил ему пару месяцев назад. Судя по пятнам, он носил ее каждый день. Надо будет принести ему новую.

– О, это печенье с арахисовым маслом? – Шон подпрыгнул от нетерпения, разглядывая угощение.

Я протянул ему три штуки.

Его мама сделала вид, что ничего не видит, но в уголках ее губ появилась слабая грустная улыбка, от которой мне стало немного не по себе.

Так же улыбалась моя мать, когда пыталась сделать вид, что у нее все хорошо, хотя на самом деле ее жизнь была похожа на ад.

Я тряхнул головой, отгоняя навязчивые воспоминания, пытавшиеся пробиться в сознание.

Сейчас не время вспоминать.

– Вам два печенья, мэм, – вежливо протянул я, делая вид, что не замечаю легкий румянец на ее щеках.

Я любил мам-одиночек не меньше других девушек, но заводить с ними отношения не хотел.

К тому же вчера что-то случилось, и, думаю, на уровне моей ДНК теперь заложена любовь только к балеринам – дьяволицам с лицами ангелов.

Кто знает, может, она тоже мать-одиночка… ради нее я готов был сделать исключение. Даже позволил бы называть себя «папочкой» хоть каждое утро.

Так, стоп, псих. Не хватало еще, чтобы я думал о непристойностях в благотворительной столовой.

Я кивнул Шону на прощание, пообещав подойти к его столу позже, и обернулся, оценивая, насколько успела вырасти очередь. Быстро работать у меня не получалось – слишком любил поговорить с постоянными посетителями.

И тут – мать твою.

Я моргнул – и щипцы вырвались из пальцев, грохнувшись на стол. Глаза наверняка меня подводили. Этого просто не могло быть.

Но она стояла здесь, словно видение… моя танцовщица. Анастасия Леннокс. Всего в нескольких шагах.

– Фредди, ущипни меня, – пробормотал я, ощущая его недоуменный взгляд на себе.

И, к моему удивлению, старый добрый Фредди послушно впился мне в руку. Со всей дури.

– Черт возьми, – сквозь зубы процедил я, потирая ушибленное место. Больно, черт побери.

Взглянуть на него я не мог – взгляд приковало к ней.

Вблизи она оказалась еще прекраснее. Белоснежные локоны ниспадали на плечи, переливаясь даже под тусклым светом флуоресцентных ламп этой забегаловки. Свет путался в прядях и делал ее совершенно неземной, будто сотканной из снов и лунного света…

Сны и лунный свет?

Что я вообще несу?

Рука все еще ныла, я машинально потер ее, не отрываясь от разглядывания лица Анастасии. Кожа – загорелая, как будто она много времени проводила на солнце. Контраст между загаром, светлыми волосами и пронзительными глазами сводил с ума.

Она улыбалась парню на раздаче – Тони. Самый добрый человек из всех, кого я знал. И я едва сдержался, чтобы не швырнуть в него щипцы – просто за то, что он завладел ее вниманием.

Но потом я увидел ее глаза – и злость растаяла. Аквамариновый оттенок напоминал воды Карибского моря.

Таких глаз я не встречал никогда.

Без сомнений – прекраснее Анастасии девушек не существовало. Даже близко.

О таких, как она, слагают легенды.

Я должен сделать ее своей.

Так, спокойно. Ты же чертов секс-символ НХЛ.

Сердце бешено колотилось в груди, меня подташнивало. Вот так ощущается любовь?

Разве от любви тошнит?

Кто-то кашлянул. Один раз. Затем еще.

Мне с трудом удалось оторвать взгляд от Анастасии – передо мной стояла миссис Партридж, лицо ее перекосило от недовольства. Похоже, она уже устала ждать свои сэндвич и печенье. По сжатым в тонкую ниточку губам можно было сказать, что она близка к истерике.

– Простите, миссис Пи. Сейчас выберу для вас лучшее печенье.

В ответ она лишь фыркнула – моя харизма явно не сработала, и в голове закралась сомнение. Неужели я что-то упустил? Забыл пшикнуть на себя парфюм?

Сунул ей печенье – всего одно, в наказание за скверный характер – и сэндвич. Мельком глянул на свою девушку.

Она как раз брала салат. Еще пара человек – и очередь дойдет до меня.

Неужели здесь так душно? Лоб покрылся испариной. Кондиционер определенно не помешал бы.

Черт. Надеюсь, от меня не несет? Иногда пот пахнет отвратительно.

– Фредди, поменяйся со мной, – прошипел я. Мне срочно нужно время. Все обязано пройти идеально.

Он уставился на меня, сморщив нос и нахмурив рыжие брови, будто я окончательно рехнулся.

– Зачем?

Блин, она уже перешла к следующей станции.

– Потому что… у меня… аллергия. На арахис. Не могу находиться рядом.

– Пф. Да брось, Кэмден Джеймс. На прошлой неделе ты спокойно ел «Сникерс».

Я стиснул зубы, снова бросив взгляд в ее сторону – она стояла буквально в шаге от нас.

Если поменяюсь местами сейчас, она точно заметит и решит, что я псих.

Фредди проследил за моим взглядом, наклонился вперед, и его лицо расплылось в глупой ухмылке. Он уставился на нее, как завороженный, сияя от восторга.

Он так сильно наклонился, что казалось – еще чуть-чуть, и он рухнет вперед. Осталось лишь слегка подтолкнуть его – совсем немного – и он перестанет глазеть на мою девушку.

– Хватит пялиться, – прошипел я, загораживая ему обзор.

Фредди фыркнул, покачал головой, затем откинулся назад и театрально округлил глаза.

Я резко развернулся…

И вот она – прямо передо мной.

Протянула тарелку. Она безэмоционально смотрела на меня.

Совершенно безэмоционально.

Будто перед ней пустое место.

Я застыл на месте, переживая самую яркую эмоциональную реакцию в своей жизни, а она смотрела на меня так, будто я – облупившаяся краска на стене соседского дома, которую она вынуждена была рассматривать.

– Привет. То есть… здравствуйте. То есть… печенье? – мой голос дрожал, а руки судорожно протягивали ей то печенье, то сэндвич. Но кто посмеет меня винить, если мой мозг сейчас откровенно отключился?

Она казалась безупречной. Настолько идеальной, что само ее существование представлялось нереальным.

Должен же быть изъян. Может, под этим мешковатым свитером скрывается волосатая спина?

Нет. Черт. Вчера на сцене она была в облегающем наряде с открытой спиной.

У нее точно нет волос на спине.

– Печенье и сэндвич – звучит отлично, – ее голос мягко скользнул опасно вниз…

Слава богу, стол высокий – иначе бейсбольную биту в джинсах было бы не скрыть. Зачем я их вообще надел? Вернусь домой – сразу выброшу. Жмут. Душат.

Это привилегия только Анастасии, а не чертовых джинсов.

Черт! Кэмден, хватит думать о непристойностях!

– Вот, мисс Анастасия, – Фредди ловко и сунул ей печенье с моего подноса, потому что я, кажется, окончательно забыл, как себя вести.

Анастасия. Я повторил имя про себя, как молитву, готовый упасть на колени перед алтарем в ее честь. Меня бесило, что его произнес кто-то другой.

– Спасибо, Фредди, – ласково сказала она, и я едва сдержался, чтобы не отгрызть ему руку.

– Вот еще одно! – воскликнул я и почти швырнул печенье на ее тарелку.

Оно едва не упало, но она мгновенно поймала его и аккуратно поправила.

– Спасибо, – на этот раз ее ангельский голос был обращен ко мне. И я растаял.

– Кэмден, – выпалил я с надеждой. – Кэмден Джеймс.

Я жадно искал в ее взгляде хоть каплю узнавания… но ее улыбка оставалась вежливой, формальной, такой, какой одаривают случайного прохожего.

Видимо, не фанатка хоккея.

Обидно. Но ничего. Придумаю, как ее зацепить.

Фредди потянулся за сэндвичем, и я резко рванулся вперед, схватив другой. Мы оба стояли, вытянув руки перед ней, как идиоты. И мне было плевать.

Ее глаза скользнули от одного к другому – она явно не понимала, что происходит.

Фредди повернулся ко мне и с торжествующим видом заявил:

– Она любит индейку, брат, – и вручил ей другой сэндвич.

Запомнил. Индейка, не ветчина. Никогда не забуду.

– Что еще нужно запомнить? – спросил я, намеренно добавив в голос игривые нотки. Хоть как-то отвлечь ее от того, что я швырнул печенье на тарелку и едва не сунул сэндвич ей прямо в лицо. Обычно я веду себя грациознее. Но она… она идеальна. И от этого у меня напрочь сносит крышу.

Я так ею увлекся, что готов был повесить на шею неоновый знак «выбери меня, полюби меня» – прямо как интерн из «Анатомии страсти».

Но она, кажется, вообще ничего не замечала.

– Она не любит лимонад, – вставил Фредди. – Кому вообще может не нравиться лимонад? Подозрительно, Анастасия.

– Лимоны не должны быть сладкими, Фредди, – парировала она. – В этом их суть.

– Согласен, – тут же сказал я, хотя на самом деле обожал лимонад. Одно из самых ярких детских воспоминаний – сижу на веранде у бабушки Джеймс и потягиваю холодный лимонад.

Но ради нее я бы и от лимонада отказался, честное слово.

Она взглянула на меня с любопытством, и я мгновенно выпрямился. Подай знак, умоляю. Хоть каплю интереса, черт возьми.

Нет. Ничего. Даже на бицепсы не взглянула.

Мой ангел еще раз поблагодарил – и исчез. Слишком быстро, чтобы я успел придумать, что сказать дальше.

Я облажался. По полной.

– Ну ты и клоун, Джеймс, – фыркнул Фредди, пока мы наблюдали, как она пробирается сквозь толпу к столику у стены. Она опустилась на стул с королевской грацией – спина прямая, подбородок гордо приподнят.

Одна.

– Ага, – пробурчал я в ответ.

Протянул ему щипцы:

– Подменишь? Мне… нужно пройтись.

Он расхохотался мне вслед, пока я решительно двинулся в обход. Сперва кивнул паре завсегдатаев – чтобы не было слишком очевидно, что сорвался с поста из-за нее.

Но глаза все равно искали ее.

Анастасия сидела, ссутулившись, и во всей ее позе читалась растерянность. На лице – такая тоска, что у меня сжались кулаки. Не могло быть, чтобы такое совершенство выглядело так… опустошенно. Хотелось понять, что случилось. О чем она думает. Хотелось подойти, наклониться и прошептать: «Позволь мне это исправить».

Но я сдержался. Сначала подошел к Шону – тот тут же начал в красках пересказывать первый период нашего последнего матча. С трудом вырвался.

Сначала миссис Несбитт, затем мистер Томпсон и наконец…

Я приблизился к ней сбоку, осторожно, стараясь не напугать. Знал, что у многих девушек есть триггеры на резкие движения, особенно здесь.

– Как индейка? Вкусно? – пробормотал я и чуть не скривился. Что не так с моим голосом? Почему он такой низкий и странный? Будто это не я говорю, а Бэтмен.

Она едва не выронила сэндвич. Впервые увидел ее неидеальной – глаза широко раскрыты, взгляд растерянный. Она оглянулась, словно не поверила, что обращаются именно к ней.

Не понимаю, чему удивляться. Любой мужчина на моем месте поступил бы так же. Вел бы себя как влюбленный щенок.

Наконец она подняла на меня глаза, осознав, что больше рядом никого нет. Пухлые губы слегка приоткрылись, но слова, кажется, застряли в горле. Я не отводил взгляда, и она тихо кашлянула:

– Сэндвич действительно хорош, – прошептала она и, словно в доказательство, откусила еще немного.

Я застыл, разглядывая ее – каждую деталь на этом безупречном лице.

Только рядом с ней я понял: она молода. Очень. Ни морщинки, ни прыщика – только чистая наивная открытость.

Но восемнадцать ей точно исполнилось. Несовершеннолетних сюда без сопровождения не пускали, правила строгие.

Тогда… Девятнадцать? Двадцать? А мне тридцать один, черт возьми.

Ну что ж, в целом – сойдет.

Мой типаж, конечно, женщины постарше, но в ней было… что-то особенное. Не только талант. Не только та одержимость, с которой она отдавалась музыке на сцене.

Она выглядела такой беззащитной – ее взгляд поразил меня до глубины души. Мне захотелось защитить эту девушку от всех ужасов мира и сделать ее своей. Возраст не имел никакого значения. Внутренний голос шептал: моя девочка нуждается в защите.

Да и, как я не раз говорил Логану, нашему нагловатому новичку, я вовсе не старик.

Я зрелый.

А зрелость – это специя. И я мог бы стать идеальной приправой ее жизни.

– Вам что-то нужно? – прошептала она, опустив взгляд. Пальцы теребили сэндвич, мяли край булки, а зубы прикусили пухлую нижнюю губу. Я едва удержался, чтобы не наклониться и не перехватить ее губы своими.

Я пугал ее. Черт. Сколько времени я уже стоял, не говоря ни слова?

– Я… просто раньше не видел тебя здесь.

– Ммм, – она убрала за ухо выбившуюся прядь волос и подняла на меня кристально чистый взгляд.

Анастасия изучала меня, словно решала мою судьбу. А я, черт возьми, застыл на месте, чувствуя, что теперь вся моя жизнь зависит от ее изящных рук. Ждал, что будет дальше.

– Наверное, ты волонтеришь по средам, – наконец произнесла она. – А я обычно прихожу… в другие дни.

На последних словах она резко замолчала, и я понял: решила, что перед ней какой-то подозрительный тип, и лишняя информация только навредит.

Я мог бы заверить ее, что не занимаюсь сталкингом или чем-то типа такого. Но после того, что я делал ночью, эти слова можно было бы назвать самой большой ложью во вселенной.

Я сталкер.

Ее гребаный сталкер.

И не думаю, что что-то поменяется. Похоже, сама судьба одобрила мой выбор, раз свела нас сегодня.

– Ага, по средам я здесь, – кивнул я, прикидывая, смогу ли незаметно наведываться и в другие дни.

Понедельники – волотерство в доме престарелых, потом тренировка. Вторники и пятницы – матчи. Четверги – качалка и еще одна тренировка.

Черт. Придется что-то придумать. Раз уж я вступил на путь сталкера, нужно подходить к делу основательно.

Но внутри зашевелилось беспокойство… Почему она вообще здесь ест? Почему девушка ее возраста приходит за бесплатной едой?

Я снова взглянул на нее, на этот раз пристальнее, пытаясь пробиться через вуаль ее очарования. И заметил то, чего раньше не видел. Она была худой. Слишком худой, даже по меркам танцовщиц. Я, конечно, не сужу женщин по фигуре, но, черт возьми… А эти тени под глазами – может, не только от усталости после репетиций. Может, причина куда серьезнее.

Когда первый шок от ее появления прошел, сам факт, что она оказалась здесь… взбесил меня.

Я не хотел, чтобы она так жила. Должен был что-то предпринять. Помочь своей хрупкой танцовщице.

– Тебе что-то еще нужно? – спросила она.

Она попыталась изобразить раздражение, но не вышло. Теперь, приглядевшись внимательнее, я заметил, как она ерзает, почти перестала есть, избегает прямого взгляда…

Я действую ей на нервы.

Обычно на меня смотрят как на кусок мяса и тут же бросаются в атаку. Но Анастасия… смущалась.

Ее глаза мельком скользнули по моему лицу, затем опустились к груди, щеки вспыхнули румянцем, и она резко уставилась в тарелку.

Уголки губ невольно поползли вверх.

Она хочет меня. Просто мастерски это скрывает.

С этим можно работать.

Я обожаю сложные задачи, а ее смущение выглядело чертовски обаятельным.

Сделал шаг ближе, вынуждая поднять глаза – иначе она уставилась бы прямо на мои бедра.

Мне нравилось это положение: ее взгляд снизу вверх…

На коленях она будет смотреться просто божественно.

– Тебе стоит поесть, – произнес я, кивнув на ее поднос, едва сдерживая порыв покормить ее самостоятельно.

Рано. Я перегнул палку.

– Да, сэр, – выдохнула она и тут же замерла, будто сама не ожидала таких слов.

Черт. Вот это поворот.

– Умница.

Глаза расширились, румянец стал гуще. Я наблюдал, как она покорно откусывает очередной кусочек.

– Хочешь еще арахисового печенья? – хрипло спросил я.

Она прикусила губу, замерла на мгновение. Я наклонился вперед – жаждал услышать ответ.

– Я думала, у тебя аллергия, – прошептала она, и в глазах блеснула озорная искорка.

Я отпрянул, рот сам собой раскрылся от неожиданности.

Она все слышала.

Меня будто разорвало на куски. Уничтожило.

На ее потрясающем лице расплылась улыбка.

– Еще увидимся, – бодро бросила она. Так откровенно отшила. Хотя минуту назад от ее реакции я готов был растечься по этому полу.

– Э-э… да. Пока, – пробормотал я, лицо пылало от стыда.

Какие нахрен тридцать один? Сейчас я чувствовал себя лет на десять.

Но плевать. Плевать, что я выглядел как кретин и все это время был не в своей тарелке. Потому что теперь я знал одно.

Она меня заметила.

Анастасия сидела за столом еще где-то полчаса, допивая чай и доедая ужин. Я остался, обычно уже давно ушел бы. Но сейчас я не мог позволить себе уйти, пока она все еще была здесь.

Не вспомню точно, чем я тогда занимался… Может, наполнял бутылки горчицей. А может, и нет.

Когда она наконец вышла…

Я последовал за ней.

Так я официально взял на себя новую роль – сталкера.

Девушка отправилась пешком – неудивительно, большинство посетителей центра либо ходят пешком, либо ездят на автобусах. Я оставил машину у приюта и двинулся следом, держа дистанцию в полквартала. Район, мягко говоря, не из самых благополучных. Но здесь много организаций, которые помогают тем, кто действительно нуждается в помощи.

А значит, у нее проблемы. И я не мог с этим смириться. Мне нужно было помочь ей.

Это превратилось в навязчивую идею.

Двое мужчин у заброшенной заправки крикнули ей вслед что-то похабное, и я мысленно начал планировать их похороны.

Она прошла под чертовым мостом – у меня сердце едва не остановилось.

А когда свернула в темный переулок – я чуть не бросился за ней, чтобы силой увести к себе.

Вокруг почти не было жилых домов. Лишь обветшалые здания и лавки, доживающие последние дни.

Куда она направлялась?

Я осознал: мне нужно попасть к ней домой. Узнать все. Где она живет.

С кем…

Ладно, лучше пока об этом не думать.

Девушка свернула за угол, и я окончательно запутался – дальше вообще ничего не было, кроме…

Живот свело от боли, когда она поднялась по ступеням к «Хэйвену» – приюту для женщин и детей.

Черт возьми, она бездомная.

Что-то внутри переломилось. Ярость, боль, отчаяние – перед глазами встала картина: узкая койка, тонкое одеяло, плоская подушка – все, что у нее есть. Она спит в одежде, в которой ходила на улицу, потому что другой нет, и радуется, если утром находит все личные вещи на своих местах.

Я знаю, каково это. Те пару месяцев с мамой… спать там было невозможно.

Теперь понятно, откуда эти круги под глазами.

Несмотря на то, что «Хэйвен» не самое худшее место, там все равно было опасно. Отчаяние, нищета, постоянная нехватка самого необходимого – от них здесь не деться никуда.

А вдруг с ней что-то случится сегодня? Даже все мои связи, наработанные за годы волонтерства, не помогут просто так войти внутрь.

Я метался по переулку, сердце бешено колотилось, словно рвалось наружу.

Нужно было вытащить ее оттуда. Я уже сделал шаг к ступеням, хотя прекрасно понимал – это бессмысленно. За стеклом охранник поднялся со стула, уставился на меня, нахмурившись. Я резко выдохнул, развернулся и ушел.

Они не станут мне помогать, сколько бы я ни улыбался. В этом вся суть подобных мест.

Как Анастасия вообще здесь оказалась? Почему она приходила за бесплатными обедами… и так часто? При этом она танцевала в престижной студии – как это сочеталось?

Я не мог. Я просто не мог с этим жить. Меня сводила с ума мысль, что она там.

Я узнаю об Анастасии Леннокс все. Абсолютно все.

И тогда я принял решение.

Я спасу ее.