Следующая неделя пролетела в блаженном забытьи. Даже репетиции с Даллоном не выбивали меня из колеи… пока не произошло это.

Я грузно рухнула на пол, и резкая боль пронзила ногу. Даллон склонился надо мной, его лицо побелело.

– Черт. Прости. Ты прыгнула раньше времени. Сбила ритм!

Я сделала все правильно. Это он ошибся. Но сейчас мне было не до обвинений – всю голову заполонила нарастающая боль. Нога пылала, будто ее поджаривали на раскаленных углях.

Не сломана. Только бы не была сломана, – повторяла я про себя, будто силой мысли могла отменить последствия его промаха.

Горло сдавило от паники, но я заставила себя подняться, стиснув зубы, чтобы не разреветься. Сейчас нельзя было показывать слабость.

– Пойдем к доктору Дженкинсу, – Даллон сказал это тише и мягче, чем за все предыдущие репетиции. И, что удивило, даже не пытался приставать. Видимо, у него все-таки были границы, через которые он не переступал.

Медпункт театра находился прямо в здании. Здесь пахло стерильной чистотой, а холодный бездушный свет напоминал все больничные кабинеты, в которых мне доводилось бывать.

– Присаживайся-ка сюда, – доктор Дженкинс указал на кушетку. – Даллон, ты свободен, – добавил он. – Спасибо, что проводил мисс Леннокс.

Даллон нахмурился – уходить он явно не собирался.

– Пока, Ана, – буркнул он нехотя и, наконец, вышел.

Боль в ноге была такой сильной – меня даже не волновало, что он снова использовал это противное прозвище.

Доктор Дженкинс умел разговаривать с пациентами. Да и внешность работала на него: седые волосы, румяные щеки, курносый нос и округлый живот, который он с улыбкой объяснял страстью к сладким булочкам.

Он осторожно осмотрел ногу, а потом отправил меня с ассистенткой на рентген.

Сердце все это время бешено стучало, будто пыталось вырваться из груди.

– Перелома нет, – наконец сказал он, откладывая снимки. – Но если будешь так издеваться над собой, однажды просто не сможешь ходить.

Дженкинс снова нахмурился, вглядываясь в результаты рентгена.

– Тебя же предупреждали, Анастасия. После той травмы нога не выдерживает таких нагрузок.

Другой врач говорил то же самое… всего несколько месяцев назад. Я не послушала и его.

Я ответила ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– Раньше врачи говорили, что если я могу перетерпеть боль, то могу и танцевать как раньше.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читалось беспокойство.

– Ты уверена, что они именно так сказали? – спросил он тихо.

Губы предательски задрожали, а в глазах выступили слезы.

– Пожалуйста, никому не говорите, – голос сорвался. – Со мной все будет хорошо. Я буду аккуратнее. Я не могу без танцев.

Он нахмурился, явно не зная, что ответить.

– Анастасия, тебе нужно регулярно приходить на осмотры. Это серьезно.

Я кивнула, согласная на что угодно, лишь бы он отстал.

– Обязательно. Обещаю.

Он вздохнул, потирая виски.

– Ладно. Но если замечу, что ты не выполняешь обещание, мне придется рассказать о твоем состоянии. Поняла?

– Поняла, – прошептала я.

Когда я вышла из кабинета, на меня накатило тяжелое чувство поражения.

Пока что удалось уговорить его молчать, но надолго ли?

Я прихрамывала, возвращаясь в студию, но физическая боль казалась ерундой по сравнению со страхом, который разъедал меня изнутри.

Я не драматизировала. Если не смогу танцевать – не смогу жить.

Каждый день, каждый час я отдавала себя мечте.

А что, если она умрет?

В голове всплыло лицо Кэмдена. Его слова: Я люблю тебя. До конца своей жизни.

Он не раз говорил, что мой талант – часть того, что привлекло его. Если он исчезнет… я стану пустым местом.

И как долго продлится его навсегда после этого?

У меня не было других способностей. Ни образования.

Без этой студии я – никто.

Что делать?

Это было глупо, но ноющая боль в ноге привела меня в пустой зал.

Я смотрела на свое отражение в зеркале, отмечая испуг в глазах и легкий румянец на щеках.

Это из-за Кэмдена я покраснела.

Нет. Я не дам этой ноге все разрушить. Не сдамся. Я еще способна танцевать. Все наладится. Я не потеряю ни танец, ни Кэмдена.

Так и должно быть.

Прихрамывая, подошла к колонке, включила музыку и вернулась на место.

Подняла руки… и медленно поднялась на пуанты.

В полумраке студии музыка обволакивала меня, каждая нота превращалась в спасительную нить, которая латала дыры моего рушащегося рассудка. Я вкладывала в танец всю душу, выплескивая наружу боль и отчаяние. Отдалась ритму. Сначала движения были сдержанными, плавными, но чем громче звучала музыка, тем яростнее бушевала буря внутри.

Тело двигалось с привычной легкостью, но сегодня все шло не так. Каждый шаг превращался в борьбу, в отчаянную попытку оттолкнуть тьму. Но я танцевала – движения становились резче, порывистее.

Слезы застилали глаза, пока я кружилась и вертелась, агония разбитых надежд грозила разорвать на части. Но я танцевала. Снова и снова.

Выжимала из тела последние силы, мышцы горели после каждого поворота. Руки тянулись к чему-то невозможному, а ноги скользили по полу – каждый шаг будто вонзал нож в бесполезную конечность.

Музыка дошла до кульминационной точки, и я ринулась в череду сложных движений – таких, на которые не решалась даже в лучшие времена. Пот катился по вискам, смешиваясь со слезами.

Но я не останавливалась.

Пока не сделала шаг… и нога вдруг не подкосилась.

Я рухнула.

Пот и слезы приковали меня к полу. Слишком много всего – боль, горечь, ужас.

Я погружалась во тьму. Перед глазами все расплывалось от изнеможения. Может, утром меня просто найдут здесь.

Я представила, как они будут бродить вокруг, даже не позаботившись о том, чтобы вызвать полицию или убрать тело. Ведь я теперь пустое место.

Ничто.

Рядом послышались шаги. Я с трудом приподняла веки, равнодушно смотря в сторону двери.

Но глаза сами распахнулись, когда я разглядела, кто там стоит.

Кэмден.

Горло сжалось от стыда – противного, едкого, омерзительного. Внутри все сжалось от унижения. Это совершенное существо видело меня в самом жалком виде.

Но я не пошевелилась. Просто лежала, глядя ему в глаза. Может, так и должно быть. Может, я уже и правда сдалась.

А может… мне просто хотелось, чтобы кто-то наконец увидел. Увидел, как мне больно. Как я сгораю. Как каждый новый день крадет у меня даже тень надежды.

– Девочка моя… – его голос дрогнул, будто моя боль пронзила и его.

Она глубоко проникла в меня, как корни прорастают в землю.

Он медленно приблизился, словно подкрадывался к раненому зверю, который уже едва дышит. Опустился рядом, осторожно коснувшись пальцами моей щеки.

– Ох, малышка…

Его прикосновение согревало, но я так и не сдвинулась с места.

Не дрогнула даже тогда, когда он обнял меня и прижал к себе, подняв так легко, будто я ничего не весила.

Я не понимала, в сознании ли еще. Все казалось сном, а мир вокруг – размытым пятном боли и усталости. Но сквозь эту пелену его крепкие руки осторожно подняли меня с холодного пола студии, прижав так, будто я – что-то бесконечно важное.

До него меня никто не держал. Может, мать и поднимала в детстве, но, судя по тому, что я о ней знала, скорее всего, она просто оставляла меня в кроватке, пока я не перестану плакать.

Не было сил даже пошевелиться. Спросить, куда он меня несет.

Я просто сдалась. Позволила унести себя, его ровные шаги убаюкивали, погружая в… покой.

Полную противоположность тому хаосу, что разрывал меня до этого.

Когда мы вышли к машине, ночной воздух, прохладный и мягкий, коснулся кожи.

Я все еще не понимала, в сознании ли нахожусь, когда он открыл дверь и бережно усадил меня. Пристегнул ремень, а я лишь медленно моргнула в ответ.

Безопасность. Вот что я чувствовала. Она разливалась теплом, золотистым светом наполняя изнутри, смывая тревогу, что копилась весь день.

– Спасибо… – прошептала я.

Он откинул с моего лица волосы, слипшиеся от пота.

– Всегда, – сказал он.

Я закрыла глаза, позволив слезе скатиться по щеке.

Потому что не знала – бывает ли «всегда» на самом деле.

На следующий день в танцевальном классе я чувствовала себя разбитой. Кэмден сразу уложил меня спать, как только мы вернулись домой, и я проспала до самого начала занятий.

Он пытался выяснить, что случилось, но я отмахнулась, пообещав объяснить позже. Типичная отговорка.

Пять таблеток ибупрофена – только благодаря им я сейчас стояла у станка, пытаясь держать плие.

Нога болела так, будто по ней проехал грузовик. Мне бы хотя бы день отдыха. Нет, лучше месяц. Больше года не было таких приступов, а сейчас все вернулось с утроенной силой.

– Анастасия.

Голос Мадам Леклерк резко перекрыл шум в зале.

Я подняла глаза к двери – и внутри все оборвалось. Она стояла на пороге, губы, подведенные яркой помадой, были плотно сжаты. Ее появление никогда не сулило ничего хорошего.

Преподавательница кивнула, и я пошла через зал, стараясь двигаться плавно – Мадам Леклерк ценила элегантность.

Но ее взгляд все равно скользнул по мне с холодным презрением.

– Да, Мадам? – спросила я, выйдя в коридор и прикрыв за собой дверь. Все равно она вряд ли собиралась говорить при всех.

– Труппа повышает расценки, – начала она, и из-за ее французского акцента все прозвучало холодно. – Инфляция – цены растут на все. Это касается костюмов, обучения… абсолютно всего.

Я сделала глубокий вдох. Сердце упало куда-то в пятки. Здесь все и так стоило бешеных денег. Солисты получали приличные гонорары, а меня до сих пор не повысили. Те гроши, что платили за спектакли, уборку и подработку посудомойщицей, едва покрывали расходы.

Поэтому я и жила в приюте.

А теперь у меня не было даже этой работы.

Я сделала глубокий вдох, когда вспомнила о деньгах, которые через пару недель потребует Майкл…

Что мне делать?

Спектакль. Я танцую с солистом – и не с кем-нибудь, а с премьером труппы. Независимо от того, как я получила эту роль, выступление все равно состоится.

Разве я не должна получить гонорар как солистка?

Я сглотнула, собираясь с духом. Мадам Леклерк всегда пугала меня. Я все надеялась, что она вот-вот уйдет на пенсию, и ее место займет кто-то, кто увидит во мне потенциал.

– У меня будет выступление с Даллоном, – тихо сказала я. – Думаю, я могу получить большую оплату?

Ее лицо скривилось, но она не сразу нашла ответ. Наверное, потому что я говорила правду. Однако губы ее снова сжались, и я внутренне поежилась, ожидая очередной порции гадостей.

– Не уверена, что твое выступление вообще состоится, Анастасия, – проговорила она свысока. – Впечатления Даллона… не самые комплиментарные.

Что и неудивительно. Конечно, он не скажет, что это его ошибки мешают нашей работе. Куда проще свалить все на девочку из кордебалета, которую Мадам и так ненавидит.

– Я уверена в своем выступлении, – ответила я, подняв подбородок и глядя ей прямо в глаза.

И впервые за все время… она дрогнула.

– Как насчет такого варианта, мисс Леннокс: если идеально исполните Жизель, я повышу вас. Но ваше исполнение должно соответствовать моим стандартам. – Она презрительно окинула меня взглядом. – И, думаю, мы обе знаем, что пока вам это не удавалось.

Я всегда старалась смотреть на жизнь с оптимизмом. В моих обстоятельствах по-другому было нельзя – по крайней мере, до встречи с Кэмденом.

Но теперь, казалось, Мадам Леклерк намекала: что бы я ни сделала на предстоящем спектакле, шансов нет.

Короче, я в полной заднице.

Мне срочно нужна была работа.

Остаток дня пролетел как в тумане. Даже на репетиции с Даллоном я двигалась на автомате. К удивлению, он не сделал ни одного замечания – наверное, из-за вчерашнего инцидента, когда чуть не сломал мне ногу.

Наконец день закончился. Я плюхнулась на скамейку в раздевалке, прижавшись головой к металлическому шкафчику. Настолько вымоталась, что могла бы заснуть прямо здесь. Так и сидела несколько минут, пока не завибрировал телефон.

Кэмден приехал.

Впервые с момента нашей встречи мне… не хотелось его видеть.

Собрав сумку, я медленно вышла на улицу и замерла, увидев его возле внедорожника. Группы танцовщиц бросали взгляды в его сторону, перешептывались и хихикали, отмечая, какой он горячий.

Я чуть не зашипела, когда проходила мимо этих девчонок, которые с жаром обсуждали, как бы им хотелось оказаться в его постели.

Мой! – едва не вырвалось у меня. У него даже татуировка в мою честь, черт возьми!

Я провела рукой по лицу. Серьезно, я теряла контроль.

– Привет, малышка, – Кэмден сделал несколько шагов мне навстречу, будто не мог дождаться, пока я сама к нему подойду.

– Привет, – мой ровный тон заставил его нахмуриться.

– Что-то не так? – он сердито оглядел окружающих, словно это они испортили мне настроение.

– Просто… – я опустила плечи. – Сегодня пришли плохие новости. И теперь мне срочно нужно найти работу. Прямо сейчас.

Он молча усадил меня в машину, обошел капот и сел за руль.

– Какие новости? – спросил он, когда мы тронулись.

Я взглянула на него. Спокойный, собранный, чертовски красивый. Несмотря на плотный график – сегодня у него были силовая тренировка и две командные встречи – он выглядел безупречно, будто стресс обходил его стороной.

– Анастасия? – настойчиво переспросил он, заметив, что я застыла, разглядывая его.

– Мадам Леклерк – которая всегда меня терпеть не могла – объявила, что труппа поднимает цены на все. Зарплаты артистам кордебалета, конечно, не поднимают. Я попыталась добиться повышения – чтобы хотя бы хватало на жизнь – ведь я танцую с премьером. А она заявила, что это случится, только если мое исполнение ее устроит… и тут же добавила, что пока ни разу не была мной довольна.

– Звучит так, будто она настоящая стерва, – заметил Кэмден.

– Стерва она или нет, но она одна из самых известных прима-балерин в истории США. Люди приезжают к нам именно ради того, чтобы поучиться у нее. Просто мне не повезло с ней, – я уставилась в окно на мелькающие огни. – Но найти работу, когда умеешь только танцевать, а свободное время есть только по вечерам… – горько усмехнулась. – Похоже, я годна разве что для стриптизерши. Ну, хоть что-то.

Раздался треск. Я вздрогнула – Кэмден вцепился в руль так, что костяшки побелели, а в глазах мелькнула паника.

– Кэмден? – осторожно позвала я.

– Кажется, мы договаривались не касаться темы стриптиза? – его голос стал резким.

Но я и сама не была уверена, что шучу.

– Я могу покрыть любые твои расходы, Анастасия. Без проблем.

– С чего вдруг? – нахмурилась я.

Он удивленно приподнял бровь:

– Потому что так делают люди в отношениях, малышка. Помогают друг другу.

Ты мне обязана.

Ты мной пользуешься.

Слова Майкла и его родителей эхом отдавались в голове.

Нет. Только не это.

– Ты не будешь платить за меня, Кэмден, – голос дрогнул, выдавая нарастающую истерику. – Ты и так сделал достаточно. Я бесплатно живу в твоем доме, ем твою еду – которую ты, кстати, сам готовишь, – сплю на шелковых простынях и хожу на дорогие спектакли. Хватит! Никаких подачек больше!

Тяжелая пауза повисла в воздухе.

– И что ты предлагаешь? – сухо спросил он.

– Я найду работу.

Заглушив двигатель в подземном гараже, Кэмден развернулся ко мне:

– Анастасия, вчера ты едва стояла на ногах. Тебе нужен отдых, а не новые нагрузки.

– Не решай за меня, что мне нужно, – прозвучало зло и ядовито. Мне самой было противно от собственных слов.

Все, момент истины. Кому нужна неуверенная в себе упрямая помойная крыса, если можно иметь кого угодно? Кажется, за эти дни мы отлично изучили слабые места друг друга.

Только вот мои триггеры оказались полной противоположностью его. Он хотел заботиться… а я до ужаса боялась это принять.

Молчание затянулось – пока мы поднимались в пентхаус, пока неловко ковыряли еду за ужином (конечно, мой идеальный бойфренд уже приготовил запеченную пасту).

Я доела последний кусок и направилась к раковине, но он резко притянул меня к себе, усадив на колени. Тарелка с грохотом шлепнулась на стол, забрызгав все томатным соусом.

– Ты меня слушаешь, малышка? – прорычал он.

– Сложно не слушать, когда сидишь у тебя на коленях, – нарочно протянула я.

Его глаза вспыхнули – он явно вспомнил, чем закончилось мое последнее неповиновение.

– Я люблю тебя, Анастасия, – вдруг сказал он мягко. – Для меня честь – помогать тебе, заботиться, быть рядом, пока ты идешь к своей мечте.

Он не понимал. Сейчас он так говорит, но все изменится. Каждый раз, когда я зависела от кого-то – все рушилось.

– А чем я помогаю тебе, Кэмден? Мне нельзя готовить, убираться… Что я даю этим отношениям? Если дело в сексе – уверена, найдется миллион женщин лучше меня. Можно найти и кого-то другого.

Я тут же пожалела о сказанном. Мысль о нем с какой-то другой девушкой резанула так, что аж дыхание перехватило.

– Не смей так говорить о себе! – взорвался он.

Готовая расплакаться, я взяла его лицо в ладони. Он выглядел несчастным.

– А если ты поймешь, что я того не стою? Решишь, что ошибся во мне? Проснешься однажды и поймешь, что я… пустое место? Никто. – Губы дрожали, потому что я знала: не переживу, если он разочаруется.

Он сломал меня.

Я пережила потерю всего в жизни… но потерю его – не смогу.

– Этого никогда не случится, – страстно прошептал он.

Я прикоснулась губами к его губам и прижалась головой к груди, слушая ровный стук его сердца.

Если бы я могла в это поверить…