Я медленно приходил в себя и лишь через пару секунд осознал – что-то не так.

Обычно, просыпаясь, я видел Анастасию, которая обвивалась вокруг меня, как удав. Пробуждение давалось тяжело – особенно сейчас, когда я восстанавливался после тату на причинном месте, и все мысли были только о том, чтобы еще раз прикоснуться к Анастасии.

Но сейчас ее не было на моей груди. Я не чувствовал ее сладкого запаха. Перевернувшись, я потянулся, чтобы притянуть ее обратно… но рука наткнулась на холодную простыню.

Я тут же распахнул глаза. Резко сел, оглядывая комнату в поисках Анастасии. Дверь в ванную была открыта, свет не горел, и душа не было слышно.

Стоп… это запах бекона?

Паника накрыла меня – я резко вскочил с кровати и натянул спортивные штаны. Где-то внутри теплилась надежда, что этот запах мне только мерещится. Может, она просто устроилась на диване с книгой и уснула? Я часто заставал ее в таком положении по вечерам.

Я двинулся на запах завтрака, и с каждым шагом по пентхаусу тревога сжимала горло все сильнее.

А потом я завернул за угол – и увидел ее.

На ней была только моя футболка, волосы небрежно собраны в пучок. Она тихо напевала, покачивая бедрами под незатейливую мелодию Тейлор Свифт, которая лилась из кухонных колонок. На плите шипела яичница.

К горлу подкатила желчь. Черт, сейчас меня вырвет.

Вероятно, я непроизвольно издал шум, потому что она резко обернулась – и вдруг лицо ее озарилось яркой улыбкой.

– Привет, – тихо сказала она, слегка помахав кухонной лопаткой. – Я приготовила завтрак.

На мгновение я снова ощутил себя маленьким.

Мне шесть. Из спальни я почувствовал аромат яичницы с беконом – пахло так вкусно, что у меня заурчало в животе. Я зашел на кухню и услышал тихие всхлипывания.

– Мам? – мой голос дрогнул, стал тонким и неуверенным.

Она обернулась – и у меня внутри все сжалось. Правый глаз заплыл, потемнел, огромный синяк исказил ее обычно мягкие черты. Улыбка, которую она всегда хранила для меня, выглядела натянутой, будто каждое движение причиняло ей боль. Она быстро провела тыльной стороной ладони по щеке, смахнула слезы и глубоко вдохнула, стараясь взять себя в руки.

– Доброе утро, солнышко, – голос ее дрожал, но оставался мягким. – Завтрак почти готов.

– Мам, что с тобой? – я уставился на нее, глаза расширились от страха и непонимания. Я уже видел ее боль раньше – и ненавидел это чувство.

Она снова попыталась улыбнуться, но в глазах не было прежней радости.

– Ничего, Кэмден. Просто… ударилась.

Мне показалось, что она врет.

В кухню вошел Дэн и молча опустился за стол. Мама быстро накрыла ему, руки дрожали, когда она ставила перед ним тарелку. Я видел, как она замерла у стула, сцепив пальцы, ее плечи сгорбились.

Отчим даже не сказал «спасибо».

Я вернулся в настоящее, и по спине пробежал холодный пот. Грудь сжало так, будто комната внезапно сузилась вокруг меня.

– Что ты делаешь? – мой голос прозвучал резче и громче, чем я ожидал.

Анастасия замерла, и улыбка медленно сползла с ее лица.

– Я… просто хотела приготовить завтрак. Всегда ты этим занимаешься, но я подумала, что тебе стоит поспать подольше.

– Не надо! – сорвался я. – Просто… не делай этого.

Ее глаза расширились, наполнились слезами, и тут же у меня внутри все сжалось. Черт. Чувство вины нахлынуло внезапно, смывая все остальные эмоции.

– Анастасия, прости, – быстро сказал я, делая шаг к ней. – Я не хотел кричать.

Она смахнула слезы, но руки ее дрожали.

– Я просто хотела помочь, Кэмден.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь собраться.

– Я знаю. Ты ни при чем. Просто… видеть тебя на кухне… Это тяжело.

Она смотрела на меня, и в ее глазах читались боль и растерянность.

– Тебе тяжело смотреть, как я жарю яйца? Да ладно, я не так уж плохо готовлю. – В ее шутке сквозила обида.

Как я мог так сорваться?

Я сглотнул комок в горле. До этого я говорил об этом только своему психологу.

Но Анастасия заслуживала правды.

– Мой отчим… – я с трудом подбирал слова, – был настоящим деспотом. Он превратил мать в прислугу, заставлял ее делать все, а если она сопротивлялась – избивал. Она готовила завтраки, стоя на кухне с фингалом под глазом и делая вид, что все нормально. В детстве я не раз находил ее на полу, в синяках и крови. Однажды она ушла, но без работы не смогла прожить и вернулась. Всю свою чертову жизнь она только и делала, что угождала ему.

– Она все еще с ним? – ее голос дрогнул, в уголках глаз блестели слезы, но взгляд был тверд.

Я опустил голову, резко тряхнул ей, будто мог отогнать нахлынувшие воспоминания.

– Она умерла от рака, когда мне было пятнадцать… и до последнего дня продолжала ему прислуживать, – слова звучали жестко, в моем тоне сквозила горькая усмешка.

– Кэмден, прости… – едва слышно прошептала она.

Мы с Анастасией даже не поговорили о ее жизни – о том, как она попала на улицу, что случилось с ее семьей. А теперь она стояла здесь и пыталась успокоить меня после моего срыва.

Черт, этот мир не заслуживал ее доброту.

– Видеть, как ты что-то готовишь… огромный триггер для меня. И бессилие, и ярость накатывают волной. Я не знаю, что с этим делать.

Я резко провел рукой по глазам, сгоняя предательские слезы.

Она застыла на секунду, а потом вдруг бросилась ко мне, обвила руками и прижалась лицом к груди. Я медленно обнял ее в ответ, оставляя пространство – вдруг она еще злится за мой срыв и захочет отстраниться.

Но она только сильнее вжалась в меня.

И тут я понял – она рыдает. Ее слезы пропитывали мою футболку, оставляя горячие следы.

– Детка, прости… – прошептал я, ненавидя себя так, что готов был разорвать собственную грудь и вырвать сердце. – Я больше не сорвусь. Клянусь.

Она подняла на меня глаза и яростно замотала головой.

– Не в этом дело. Мне так жаль тебя. Представлять тебя маленьким, твою мать в той ситуации… Если бы я знала раньше, я бы никогда…

Черт, она действительно переживала за меня.

Я осыпал ее лицо поцелуями, слизывая слезинки, одну за другой.

– Не плачь. Это просто то, через что мне нужно перешагнуть… но пока я не могу…

– Я не буду жарить яйца, – съязвила она, и в голосе снова появился боевой задор.

– Прости, – снова сказал я, и она прижалась ко мне еще сильнее. Запах яиц и бекона все еще витал в воздухе, но теперь он смешивался с ароматом ее шампуня, возвращая меня в реальность.

Анастасия мягко отстранилась.

– Не извиняйся. Уверена, мой список триггеров растянется на километр. Надо бы как-нибудь его обсудить, – усмехнулась она.

Я молча кивнул, завороженно рассматривая каждую деталь на ее лице.

– Пойду в душ, – сказал я, чувствуя, как тревога понемногу отпускает, но все равно желая смыть с себя прошлое, будто прилипшую грязь.

Она кивнула, задумчиво следя за мной взглядом.

– Ладно.

– Спасибо за завтрак, – пробормотал я, не в силах промолчать.

Когда я выходил, Анастасия безжалостно выкидывала яичницу в мусорное ведро.

Я стоял под душем, прижав ладони к стене, а льющийся сверху кипяток обжигал кожу. Горячий поток немного заглушал прошлое… совсем ненадолго.

За спиной распахнулась дверца душевой, и я весь сжался.

– О-о! – Анастасия вскрикнула, шагнув под воду, и потянулась к крану, чтобы изменить температуру воды. Через секунду ее руки обвили мою грудь, и я застонал – ее прикосновения всегда сводили меня с ума.

Не знаю, почему я решил, что душ мне поможет. Мне нужна была только она.

Всегда.

Ее губы скользнули по моей коже, и я запрокинул голову. Обычно она не проявляла инициативу, предпочитая, чтобы начинал я. Меня это вполне устраивало, но сейчас… сейчас этот ее внезапный шаг кружил голову.

Я снова застонал, когда ее пальцы пробежались по моей груди, медленно спустились к прессу, задерживаясь на каждом кубике. Она явно питала слабость к моему животу. Что ж, пусть наслаждается.

А я был одержим всем, что касалось ее тела.

– Повернись, – прошептала она.

Я автоматически повиновался и тут же встретился взглядом с ее прекрасными глазами – длинные ресницы были влажными от капель воды.

Черт. Я любил ее. Наклонился, чтобы поцеловать, но ее взгляд вдруг скользнул… ниже.

Ох.

Совсем забыл про то, что так старательно скрывал – каждый раз находил отговорки, когда она хотела сделать что-то для меня после того, как я целый час ублажал ее языком.

– Что случилось с твоим… причинным местом?! – она ахнула в ужасе, прижав ладони ко рту.

– Сюрприз… – я смущенно отступил на шаг, давая ей разглядеть все как следует. Теперь скрывать уже было бессмысленно.

Она замерла. Хороший знак, да? Значит, впечатлилась?

– Это… татуировка? – голос ее дрожал, когда она наконец смогла говорить.

Да, именно татуировка. Тот самый снимок моего испачканного естества, который я сделал в ту ночь, когда лишил ее невинности. Я попросил мастера перенести изображение на кожу с максимальной точностью – каждая капля, каждый след остались навеки запечатленными на мне.

Та ночь перевернула всю мою жизнь, а ее тело стало единственным, которое я хотел до конца своих дней. Так что решение казалось более чем логичным.

– И что означает вся эта… «краснота»? – не отводя глаз, спросила она.

Меня охватило желание, как только она распахнула дверцу душа, и теперь Анастасия могла разглядеть каждую мелочь.

Мой тату-мастер признался, что за двадцать лет работы никто не приходил к нему с такой просьбой.

В этом я не сомневался.

– Сейчас покажу, – оживленно сказал я, протянув руку за пределы душевой кабины и наспех вытерев ее о полотенце, висевшее на крючке. Затем взял телефон и открыл снимок, сделанный той ночью.

– Видишь? Почти один в один, – показал я ей фото.

Она медленно моргнула, а щеки ее заалели, когда взгляд скользнул со снимка на мое тело… и обратно.

– Это…

– Мое естество в ту ночь, когда ты отдала мне свою невинность? – подхватил я с усмешкой. – Да, это оно.

Я знал, что поступаю странно – делаю татуировку как подтверждение того, что лишил девственности любимую девушку прямо на собственном теле. Но мне хотелось верить, что она оценит этот жест. Говорили, что девушкам Ари, Линкольна и Уолкера нравились их… украшения там, как только те приходили в себя после первого шока.

– Кажется, в жизни меня еще ничто не шокировало так сильно, как сейчас, – наконец прошептала она, поднимая на меня глаза.

Я осторожно переспросил, почувствовав легкую тревогу впервые за весь вечер:

– Это хороший шок или плохой?

Она долго молчала, потом губы ее дрогнули в улыбке, а нос слегка сморщился.

– Значит… когда ты сказал, что любишь меня той ночью… ты действительно так думал? Потому что такой поступок – это уже не просто симпатия. Тут все серьезно.

Анастасия притворно закатила глаза, бросив взгляд ниже пояса.

– Или ты просто так развлекаешься – делаешь интимные тату, связанные со всеми, с кем переспал?

Я тоже рассмеялся. Я уже думал, что она никогда не вспомнит об этом, а мне отчаянно хотелось повторить эти слова. Просто не желал ее спугнуть.

Но если татуировка в ее честь не испугала ее… то уж «я люблю тебя» – тем более не испугает.

– Ты любишь меня, – прошептала она, и ее глаза снова подозрительно заблестели. Моя девочка оказалась невероятно ранимой. Любая мелочь могла растрогать ее до слез. Это качество в ней нравилось мне больше всего – способность чувствовать все так глубоко. Наверное, поэтому она танцевала так прекрасно – музыка и каждое движение живо отзывались в ее душе и теле.

– Люблю тебя, – хрипло вырвалось у меня, и голос дрогнул от нахлынувших чувств. – Люблю так сильно, как даже не мечтал кого-то когда-либо полюбить. Твой смех, твою улыбку, твою заботу. Люблю, как ты наполняешь светом любое место, куда входишь. Без ума от твоего тела, твоего таланта, даже от того, как ты дышишь. Все грани твоей личности, все, что ты делаешь, – это все, чего я хочу, моя маленькая танцовщица. И буду хотеть до конца своих дней.

Она всхлипнула, вытирая слезы, но улыбка озарила ее лицо.

– Это очень серьезные слова, Кэмден Джеймс, – прошептала она. – Очень серьезные.

– Такие же серьезные, как татуировка на причинном месте, – пошутил я, потому что даже от слез счастья сердце сжималось.

Она прижалась лицом к моей груди, и ее слезы смешались с водой, стекающей по моей коже.

– Тебе есть что ответить? – спросил я тихо, чувствуя, что слегка давлю на нее.

Но я не мог удержаться. Мне отчаянно хотелось услышать эти слова именно от нее. Кроме матери, только она одна могла дать мне ту всеобъемлющую любовь, которой я жаждал. Только ее одну я вообще хотел любить. Несправедливо было одному быть одержимым. Я хотел, чтобы она разделила эту одержимость со мной.

Даже если сейчас она меня не любит, рано или поздно я заставлю ее полюбить.

Но я почти не сомневался – она уже любит.

Она сделала глубокий вдох, подняла голову и устремила на меня взгляд – будто две звезды, целая галактика, в которой я мечтал остаться навсегда.

– Я люблю тебя, Кэмден, – наконец выдохнула она, и в ее глазах вспыхнула надежда… мольба, ясная, как строки, написанные от руки.

Не делай мне больно, – говорили ее глаза. Не дай мне пожалеть об этом.

Лишь время могло доказать, что ей не стоит бояться. Поэтому я промолчал, оставив ее безмолвную просьбу без ответа.

– Слава богу… – вырвалось у меня. Больше слов не нашлось, но облегчение накрыло с головой.

– Поцелуй меня, – попросила она, и я тут же прижался к ее губам, не спеша, стараясь запомнить каждую секунду.

Жаль, нельзя выжечь этот момент на сердце. Я бы оставил его там – навсегда.

Анастасия потянулась ко мне, и я дернулся, едва ее пальцы коснулись кожи.

– Ой! – она резко отдернула ладонь. – Тебе еще больно?

– Немного, – признался я, слегка смутившись. – Твои волшебные слова, конечно, не восстановили его… но черт, оно того стоило.

Я усмехнулся, глядя, как она заливается румянцем при воспоминании о той ночи – самой жаркой в моей жизни.

Мое тело уже готово было отпраздновать этот момент, но я не хотел заработать гангрену, после которой точно лишусь своего органа.

– Пару дней – и мы поиграем у этой стены, – пообещал я, шлепнув ладонью по кафелю.

Ее глаза загорелись от предвкушения.

– Но, как ты знаешь, кое-что мы можем сделать прямо сейчас, – мой голос прозвучал низко и хрипло.

Она вскрикнула, когда я развернул ее.

– Руки на стену.

Как послушная девочка, она мгновенно выполнила приказ.

Сравнивать ее с кем-то другим было бессмысленно – я давно стер из памяти всех, кто был до нее. Но она превосходила любую, кто когда-либо оказывалась в моей постели.

Никто не повиновался мне, как она. Мне нравилось доминировать, я прекрасно знал это, меня заводит покорность… но реакция Анастасии…

Будто все мои самые сокровенные фантазии вдруг ожили.

Она была совершенна. Если бы она ушла – а я ни за что этого не допущу – я бы взял целибат до конца жизни, потому что после нее все остальные разы казались бы пресными.

Я приблизился к ее телу и начал покрывать его поцелуями.

– Кэмден… – ее голос дрогнул, и я усмехнулся, прежде чем провести языком по особенно чувствительным местам.

Влажный от пара воздух наполнился нашими стонами.

Я ласкал ее языком, точно зная, какой темп доводит ее до дрожи. Каждый ее вздох, каждый стон подсказывал, как подарить ей еще больше удовольствия.

Она впилась в стену, дрожа от каждого моего прикосновения.

Анастасия все еще не была уверена, что хочет получить еще один, но я уже мечтал о том, как воплощу все грязные фантазии. Просто с ума сойти – как она будет прижиматься ко мне, когда я наконец это сделаю.

– Да, да, да! – ее голос звучал как мольба. Я ускорил движения, ее тело полностью подчинялось моему ритму.

Тело ныло от воспоминаний о том, каким идеальным было ее тело.

Осталось потерпеть всего пару дней. Дольше – просто невозможно.

Я сменил угол, дотянувшись до еще одного чувствительного места.

– Что ты делаешь? – она едва могла дышать, а мои пальцы все не останавливались.

– Еще немного, – мой голос звучал хрипло, и все вздрогнуло от удовольствия, когда она мгновенно подчинилась.

Ее крик сорвался с губ в момент глубокого наслаждения, наши тела окутала страсть.

Я застонал, когда ее охватило наслаждение.

С рычанием я слизал каждую каплю, не переставая двигаться – мне нужно было, чтобы она испытала удовольствие снова.

– Кэмден, я не могу… – ее голос дрожал.

– Еще раз, – приказал я. – Покажи папочке, на что ты способна, малышка.

От этих слов тепло разлилось по груди… и ниже.

И почти сразу же ее тело снова затряслось. Ее вкус заполнил рот – чистое блаженство.

Я эгоистично заставлял ее испытывать блаженство, чтобы чувствовать всю ее снова и снова.

Ничего слаще в жизни не пробовал. Готов был жить у ее ног, если бы она позволила.

Черт, удовольствие накатило внезапно, резко, сжимая все внутри… и, блин, как же было больно от малейшего движения.

Да, тело еще не зажило.

Но скоро.

С неохотой я отстранился, лизнув ее напоследок, хотя желание не угасло – сейчас это было лишним.

Анастасия отодвинулась от меня, и я подхватил ее, прежде чем она упала.

– Ого… – ее голос звучал вяло, так, как бывало только после головокружительного удовольствия… или после наказания. – Я и не думала, что мое тело может так…

Я усмехнулся, облизнув губы – ее вкус все еще оставался там.

– Люблю тебя, красотка, – прошептал я, уткнувшись лицом в ее шею.

– Я тоже люблю тебя, Кэмден, – выдохнула она.

И, может, татуировка в виде сердца и не нужна… Кажется, она уже оставила след во мне – навсегда – где-то глубоко.