Прошло уже два дня с тех пор с нашей с Кэмденом последней встречи.

Два дня – сущий пустяк в масштабах вечности. В конце концов, это я сама сказала ему уйти. Я раскрыла правду о себе, объяснила, что наши жизни никогда не пересекутся – мы из разных миров.

Он сделал то, о чем я просила. Ушел.

Так почему же так больно?

Два дня танцев с раскалывающейся головой. Два дня, когда между занятиями меня рвало в туалете – последствия сотрясения давали о себе знать.

Два дня перешептываний за спиной – другие танцовщицы не могли понять, почему я выгляжу так, будто меня переехал грузовик, а я отказывалась что-либо объяснять.

Два дня работы «У Чарли» без него – без его вечного сидения за столиком, без этого пристального взгляда, сопровождавшего мои движения.

Всего два дня.

Я вздохнула, когда зашла в автобус и уставилась на свои колени. Ногти обгрызены до крови. Пальцы, ноги, лицо… Мда, прекрасно.

Конечно, он ушел. Кто бы остался на его месте?

Но проблема была в другом – я по нему скучала. И если честно, ненавидела его за это.

Я давно свыклась с одиночеством, а потом он ворвался в мою жизнь – ослепительной вспышкой, на мгновение озарившей все вокруг.

А когда свет погас, мир погрузился в кромешную тьму.

Я едва дошла до «Хэйвена» – и, на автомате поджав губы в подобие улыбки, посмотрела на Клару, ночную дежурную.

Черт, я была на пределе. И почему-то сегодня все звучало громче обычного: детские крики, женский плач, бесконечные перепалки… Адский гул. Ни о каком сне не могло быть и речи. И уж тем более – о походе в туалет.

Каждый раз мне приходилось собирать всю волю в кулак, чтобы заставить себя зайти туда. Я больше ни разу не видела ту девушку, но все равно вздрагивала, едва касалась дверной ручки. Последние два дня заходила только с кем-то – хотя раньше избегала этого. Сейчас без чужих голосов за спиной не могла переступить порог туалета.

К счастью, сейчас туда вошла женщина с тремя детьми, и я последовала за ними. Плеснула водой в лицо, кое-как привела себя в порядок и тут же выскочила обратно.

А потом лежала на жесткой койке, уставившись в потолок, и проклинала Кэмдена вместе с той чертовой падающей звездой, на которой он скрылся из моей жизни.

– Анастасия. Анастасия. Проснись.

Я приоткрыла глаза. В комнате по-прежнему было темно. Рано. Еще не время вставать. Разве что… что-то случилось.

Я резко села, едва не столкнувшись лбами с Мередит – ночной дежурной.

– Что такое? Что случилось? – окинула взглядом комнату – все, кажется, спали. По крайней мере, те, кто жил здесь давно. Новенькие первые ночи обычно не могли сомкнуть глаз.

Губы Мередит были плотно сжаты, а строгое выражение лица идеально дополнял идеальный тугой пучок – как у прима-балерины.

– Нам нужно проверить твои вещи, – тихо сказала она, стараясь не разбудить остальных. Взгляд упорно избегал смотреть в мои глаза.

– Зачем? Что происходит? – сердце колотилось, мысли скакали. Я ничего не понимала. Зачем им копаться в моих вещах? Что я сделала?

Я осторожно сползла с койки, поморщившись от боли в ноге. Руки дрожали, пока Мередит и еще одна волонтерка, Конни, опустились на колени и полезли под мою кровать.

– Что вы ищете? Я правда не понимаю! – голос сорвался. Тяжесть опустилась куда-то в живот, когда Мередит достала из-под кровати несколько маленьких пакетиков.

– Вот это мы и искали, Анастасия, – с грустью сказала она и медленно встала, крепко сжимая пакетики в руке.

– Это не мое! Клянусь, Мередит, я бы никогда… – голос дрожал. Женщина на соседней койке заворочалась и что-то пробормотала во сне.

Я перешла на шепот:

– Я не знаю, откуда они здесь! Даже не представляю, что это!

Мередит долго разглядывала пакетики, прежде чем наконец поднять на меня глаза. Ее лицо выражало лишь разочарование.

Конни качала головой. Дрянь. Она работала здесь всего две недели, а уже успела заслужить репутацию осуждающей всех и вся. Как будто мы оказались в приюте просто потому, что не старались исправить свою жизнь.

Я в ужасе смотрела на таблетки, пытаясь понять, как они здесь оказались. Слезы подступили к глазам – как только я осознала весь ужас происходящего. По выражению лица Мередит догадалась, что она скажет, еще до того, как та открыла рот:

– Ты знаешь наши правила. Мы не потерпим того, чтобы у нас жили наркоманы. Я не могу закрыть на это глаза, – в голосе звучало сожаление. – Мне очень жаль. Но сегодняшняя ночь – последняя. Ты не сможешь вернуться.

Слезы текли по щекам. Сердце билось как сумасшедшее в груди. Я чувствовала и злость, и отчаяние. За три года – ни единого нарушения. У меня была идеальная репутация. И вот меня просто выгоняют.

– А та девушка, которая набросилась на меня, когда я застала ее со шприцем в вене? Ей тоже сказали «одно нарушение – и все, на выход»? – истерично спросила я, озираясь по сторонам. Может, она сейчас спит здесь, мирно посапывая, пока вещества циркулируют у нее по венам?

Да, в городе были другие приюты. Но ни один не сравнится с этим – только для женщин, чистый, безопасный.

– Собирай вещи, – ответила Мередит, проигнорировав мой вопрос.

Я рухнула на колени.

– Пожалуйста, это не мое. Кто-то подбросил. Не выгоняйте меня сегодня.

Слова срывались с губ бессвязно, но, кажется, она все же услышала. Ее взгляд чуть смягчился. Мередит подняла глаза к потолку, вздохнула.

– Из-за твоей безупречной репутации можешь остаться до утра, – сказала она. В голосе – жалость, от которой стало только хуже. – Но в семь ты должна быть готова. Мы придем, чтобы тебя проводить. И обратно уже не пустим.

Я моргнула. Да, я видела, как они поступают так с другими. Но все равно не верилось.

– Не надо провожать, – прошептала я, опуская глаза. Щеки горели от стыда.

– Семь утра, – повторила она и ушла вместе с Конни.

Я смотрела им вслед, потом медленно опустилась обратно на койку.

Что же теперь делать?..

Чьи это были вещи? Я осмотрела соседние кровати в поисках того, кто странно на меня смотрел или вел себя подозрительно. Но вокруг оказались только новички, с которыми я почти не общалась. Зачем незнакомцу подкладывать наркотики под мою кровать? Если он хотел спрятать их на случай обыска, то план провалился – теперь товар пропал.

Может, это та девушка? Я в прошлой жизни ее обидела, и теперь она мстит – сначала в туалете, теперь вот так?

Хотя… ее, кажется, и не было. Значит, не она.

Тогда откуда, черт возьми, под моей койкой взялись таблетки?

Я потерла глаза. Отчаяние расползалось по венам, как протекшие чернила. Комната будто стала душнее, комок подкатил к горлу. Что теперь? Куда идти?

Может, утром поговорить с Монтаной? Она приходит к пяти. Знает меня дольше, чем Мередит. Может, заступится, скажет, что это ошибка?

Я понимала, зачем нужно правило «одного нарушения»… но наверняка же бывали исключения? Кто-то ведь точно сумел доказать, что не виноват, и его пустили обратно?

Я пыталась вспомнить хоть один такой случай.

И сердце сжалось, когда я снова легла на койку. Ни одного имени в голове не всплыло.

Остаток ночи я пролежала без сна, глядя в потолок и отсчитывая часы до момента, когда мне негде будет просто прилечь после тяжелого дня.

Идти к Майклу или его родителям – не вариант.

Я поклялась, что больше туда никогда не вернусь. И даже если буду на грани смерти – клятву не нарушу.

Утром я сидела на койке, сжимаясь от напряжения. Когда Монтана вошла и пошла по проходу ко мне, по ее лицу было видно – ничего хорошего ждать не стоит.

– Готова? – спросила, не дав мне раскрыть рот.

Я заморгала. Вся речь, которую я мысленно репетировала несколько часов, застряла у меня в горле.

– Монтана, я…

Она покачала головой:

– Прости, Ана, – прошептала она. В голосе – настоящая боль. Но во взгляде что-то изменилось. Сомнение. Его раньше не было.

Я сгорбилась и уставилась в пол. Если даже Монтана не готова за меня заступиться… значит, все.

Схватив свой скудный мешок с вещами, я пошла за ней через ряды коек. Я чувствовала на себе любопытные взгляды, но мне было все равно.

Никто из этих людей на самом деле не переживал.

Я все же оглянулась. Печально: даже такое место, куда пускают любую женщину и ребенка, отвергло меня.

– Держи, – вдруг сказала Монтана, доставая из-под стойки… буррито из Sonic.

Я уставилась на него, стараясь не заплакать.

Я рыдала всю ночь. Казалось, у меня просто не хватит слез.

– Спасибо, – прошептала я севшим голосом. Взяла буррито и пошла к выходу.

– Будь осторожна, Анастасия, – бросила она мне вслед.

Наверное, стоило обернуться, сказать что-то. Но я только махнула рукой через плечо.

На улице оказалось… слишком ярко. Я зажмурилась – утреннее солнце будто насмехалось.

Я направилась к автобусной остановке на автопилоте.

План? Я даже не пыталась его придумать. Всю ночь была уверена: Монтана поможет. Поверит, что таблетки – не мои.

Сделала глубокий, дрожащий вдох и, наконец, обернулась к «Хэйвену».

В окне никто не стоял. Никто не выбежал, чтобы вернуть или сказать, что произошла ошибка.

Я закусила губу, приказав себе не плакать. Не из-за этого места. Не сейчас.

Когда-нибудь кто-то обязательно проводит меня взглядом. Кому-то будет не все равно.

Я должна была верить в это.

К моменту, когда я добралась до студии, стало чуть легче. Слово «чуть» означало, что я рыдала теперь только внутри, а не устраивала полноценную истерику – хотя вполне могла бы.

Я выкладывалась по полной, пока в одном из пируэтов не подвела нога – она просто подкосилась, и я повалилась на пол, как тряпичная кукла.

Музыка тут же оборвалась, все остановились.

Лицо вспыхнуло от стыда. Я поднялась, делая вид, будто мне вовсе не кажется, что в бедро воткнули нож.

– Ой, – пробормотала я, чувствуя, как горит лицо.

Даллон наблюдал, склонив голову набок. Сегодня он вел класс – вот же удача. Мы не разговаривали с того дня, как он просто исчез перед свиданием – видимо, я не заслужила даже объяснений.

Но сегодня, разумеется, он решил заговорить.

– На сегодня, пожалуй, хватит, девочки, – сказал он, не отводя от меня взгляда.

Девчонки тут же зашептались, переглядываясь. Мое имя сразу же полетело десятками шепотков – и каждая осудила меня за падение.

Я, как обычно, сделала вид, что не слышу. Но на этот раз это далось с трудом.

– Анастасия, задержись на минуту, – окликнул он, когда я почти дошла до двери. Откинул волосы назад – раньше я бы залипла на его руки, но сейчас в них не было ничего, что могло бы меня впечатлить.

Может, Кэмден меня и правда добил.

Шепот усилился, потом быстро стих – последняя девочка вышла из зала, и мы остались вдвоем.

– Что это было? – Даллон скрестил руки и уставился на меня с тем самым выражением – полным разочарования.

– Просто ошиблась, – ответила я. От стыда внутри все сжалось. Объясняться перед ним было особенно мерзко. Даллон – мажор, которому родители с детства прокладывали путь, инвестировали в каждый его прыжок и па, сделали из него то, чем он теперь гордится как собственной заслугой.

Он не знал, что такое настоящие трудности. Или чувство, будто мир рушится.

– Ты не можешь ошибаться. Ты не имеешь на это права, – произнес он. – Ты выглядела ужасно. Если начинаешь терять форму…

Он не договорил, но и так все было ясно – грозит понижение, а то и увольнение. Конечно, его слово не решающее, не как у Мадам Леклерк… но если он на меня пожалуется, легче точно не станет. Я боялась, что он устроит сцену, если я откажу ему в свидании, – и забыла, что он может мстить иначе.

Если меня понизят, и я стану зарабатывать еще меньше, я просто не вытяну.

Хотя, если останусь на улице, уже будет плевать на все остальное.

Если я потеряю танцы – после всего, что уже потеряла, – мне конец. Без всяких преувеличений.

– Просто неудачный вечер. Я соберусь. В следующий раз все будет иначе. Обещаю, – сказала я, отворачиваясь, чтобы не видеть, как он на меня смотрит. Наверняка с жалостью.

Он коснулся моей руки и мягко провел пальцами по коже.

Этого я точно не ожидала. Особенно после того, как он исчез в день нашей встречи.

Кажется, вселенная меня просто ненавидит.

Танец – это физический труд, и преподаватели часто поправляют нас, демонстрируя технику.

И Даллон всегда был… намного тактильнее остальных.

Но сейчас он явно перешел границы.

Его рука опустилась ниже, пальцы впились в бедро, и в горле встал ком.

– У тебя все в порядке?

Он разглядывал заживающий порез на лбу и синяк под глазом, брезгливо морщась. Я едва сдержалась, чтобы не прикрыть лицо рукой.

Сейчас самое время рассказать. Хотя Даллону, конечно, все равно. Но вдруг он знал, где можно переночевать? Можно просто сказать, что осталась без жилья… опустив детали.

Я даже приоткрыла рот – слова уже крутились на языке.

– Могу помочь с чем угодно, – сказал он тихо, и его рука… массировала мое бедро.

Слова застряли в горле.

– Думаю, я справлюсь, – с трудом выговорила я. – Высплюсь и буду как огурчик.

Как огурчик… Серьезно, я только что это ляпнула?

Снаружи громыхнуло, и я вдруг подумала: интересно, сколько вообще можно поспать… под ливнем?

– Знаешь… тебе бы не помешали дополнительные занятия. Чтобы подготовиться к выступлению.

Я нахмурилась. Кроме того падения, вроде все шло хорошо. Разве я так сильно ошибалась?

Он скользнул рукой ниже, и я напряглась.

– Бесплатно, конечно. Можем у меня, – добавил он.

Я моргнула, ноги вдруг стали ватными. Я прекрасно понимала, что он намекает… зато будет где переночевать.

Ну и кому, в конце концов, нужна эта дурацкая невинность?

Я резко тряхнула головой, гоня прочь мысли.

Быть слабой – одно, но опускаться до такого…

Я прошла через слишком многое, чтобы вот так сдаться.

– Да, я… поговорю с Мадам насчет дополнительных занятий, – пробормотала я, чуть отстранившись, чтобы он понял намек.

Он сжал мои бедра – и отпустил.

– Не забудь приложить лед, – сказал он абсолютно спокойно, будто минуту назад не лапал меня.

Я натянула на лицо улыбку и вышла, заставляя себя идти ровно, хоть каждый шаг и отдавался болью.

В раздевалке осталось всего несколько девчонок. Алена скривилась и высокомерно взмахнула своим длинным черным хвостом. С тех пор как ее «переместили» во время игры, она косилась на меня – будто это я виновата.

Я, как обычно, сделала вид, что мне плевать. Хотя было больно осознавать, что девчонки, с которыми я танцевала столько лет, теперь смотрят на меня свысока.

До травмы все было не так уж плохо. В старой студии меня дразнили из-за стипендии… но я была звездой.

Теперь, после травмы, я все еще была хороша. Но они уже чувствовали мою слабину.

Лейси вышла из душевой кабинки, виновато улыбнулась, но промолчала и ушла.

Когда в раздевалке никого не осталось, я снова расплакалась и переоделась в потрепанную одежду для уборки.

Я снова расплакалась, когда шла в забегаловку на очередную смену.

Я всегда твердила себе: не сдамся.

Но сегодня… сегодня я почти сдалась.