Прежде, давно, все велось на свете не так, как теперь.

Прежде всякие чудеса случались… Теперь уж не то: ничего такого не бывает.

Расскажу я вам сказку про лесного царя Оха. Слушайте, не перебивайте.

Давным-давно, не на нашей памяти, когда, может, наших отцов, а может, еще и дедов на свете не было, жил один бедный хохол с жинкою. Был у них единственный сын, да и тот неудачный: такой тихий да ледащий, что и говорить не стоит. Ничего он не делал: все на печи лежал да спал. Было ему лет двадцать, а он все, необутый, неодетый, на печи сидел, никогда и не слезал; дадут ему есть – ест, не дадут – не попросит и так обойдется. Батька и матка горюют, его корят:

– Что нам делать с тобою, сынку? Ни к чему ты не годный. Другие дети своим отцам помогают, а ты, дурной, у нас даром хлеб ешь!

А сыну все нипочем, лежит на печи, молчит или спит.

Горевали-горевали отец с матерью, мать и стала выговаривать отцу:

– Что же ты, старый, о сыне не подумаешь? Велик он вырос, а такая растяпа – ничего не умеет делать… Ты б его куда-нибудь в науку либо служить отдал… Может, чужие люди его бы чему-нибудь выучили.

Батька подумал-подумал да и отдал его в науку к портному. Пробыл там хлопец тридцать три дня да и убежал. Прибежал домой, взлез на печку, опять сидит там, неодетый, необутый, или спит. Отец его поругал, поколотил и отдал сапожнику в ученье. Он и оттуда убежал. Батька опять его побил и отдал кузнецу в науку. Он и там побыл недолго – убежал. Что тут делать отцу? Рассердился он и говорит:

«Доведу его, негодного, ледащего, ленивого, в другое царство. Кто наймет его, тому и отдам. Может, оттуда не удерет…»

Взял и повел.

Идут они, идут… Шли долго ли, коротко ли, вошли в густой-прегустой темный лес, притомились. Видят, около тропинки стоит обгорелый пень. Батька и говорит:

– Устал я, сяду, отдохну.

Сел он на пень и сказал, вздохнувши:

– Ох, устал.

Только он это сказал, как из-под пня вылезает маленький дедок, сам сморщенный, и борода зеленая до колен.

– Что тебе от меня надо, старик? – спросил дедок.

Батька удивился: откуда такое чудо взялось; испугался он и говорит:

– Чур меня! Я тебя не кликал.

– Как же не кликал?! Нет, кликал, – отвечает дедок.

– Кто ж ты такой?

– А я лесной царь Ох. Зачем ты меня кликал?

– Чур-чур меня! Отвяжись. Я ж тебя не кликал.

– Нет, кликал. Ты сказал: Ох.

– Так то ж я притомился, сел на пень и сказал: ох.

Так они говорили да спорили, и стал дедок хохла допытывать:

– Куда ж ты идешь?

– Иду куда глаза глядят… Веду этого лодыря внаймы отдать. Может, его чужие люди уму-разуму выучат. Дома он и знать ничего не хочет. Что сегодня вдолбишь, завтра из его головы, как вода, утечет.

– Отдай его мне внаймы. Я его выучу. Только с таким уговором: как пройдет год, приходи за ним. Узнаешь его – бери, не узнаешь – он еще год должен мне отслужить.

– Добре, – сказал хохол.

Ударили они по рукам, выпили хорошо магарыча. Хохол пошел домой, а сына его Ох повел к себе. Спустились они под землю, на тот свет. Шли-шли, дошли до зеленой хатки Оха.

В хатке все было зелено: и стены, и лавки, и Охова жена, и дети. Все-все было зеленое. А вместо работниц у Оха были зеленые козявки.

– Ну, садись, новый работник, – сказал Ох, – да поешь, попей.

Козявки подали ему кушанье и питье зеленое-презеленое, как трава. Что делать – он попил, поел.

– Теперь, работник, ступай, наколи мне дров и наноси в хату.

Новый работник пошел; рубил али нет дрова – неизвестно; только лег на дрова и заснул. Вышел Ох посмотреть, что он делает, а тот спит. Он связал его и подпалил под ним дрова. Работник сгорел. Ох взял пепел, развеял по ветру. Только один уголек выпал из того пепла. Ох спрыснул уголек живою водою, работник ожил и стал такой красивый парубок, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке рассказать.

Пробыл парубок у Оха год. Батька явился за сыном. Пришел он в лес к обгорелому пню, сел и сказал:

– Ох!

Ох и вылез из-под пня.

– Здорово, дядя!

– Здорово, Ох!

– Что тебе нужно?

– Я пришел за сыном.

– Ну иди. Если узнаешь его – бери. Не узнаешь – он еще год должен служить у меня.

Батька пошел за Охом. Пришли к его хате. Ох вынес мерку овса, высыпал на землю. Сбежалось множество петухов.

– Ну, – говорит Ох, указывая на петухов, – который твой сын?

Батька смотрел-смотрел: все петухи одинаковы. Не мог узнать, который его сын.

– Ну, – сказал Ох, – не мог ты узнать сына, должен он еще год служить у меня.

Хохол почесал затылок и пошел домой. Прошел еще год, он опять пришел в лес, стал около обгорелого пенька и сказал:

– Ох!

Тот вылез, догадался, зачем пришел хохол, и повел его к себе. Привел в хлев, показал стадо баранов и сказал:

– Угадывай, который твой сын.

Бараны все, как один.

Не мог догадаться старик.

– Иди себе домой. Твой сын еще год должен жить у меня, – сказал Ох.

Хохол закручинился и пошел.

Прошел третий год. Опять пошел хохол за сыном. Вошел в лес, идет себе да идет. А навстречу ему старик, белый как молоко: и борода белая, и одежда белая.

– Здорово, человече, – сказал старик.

– Здорово, диду!

– Куда тебя Бог несет?

– Иду к Оху, сына выручать.

И рассказал хохол белому старику все, как было с его сыном.

– Э-э-эх, человече, колдун он… Долго он тебя станет за нос водить…

– Я и сам теперь вижу, что он колдун, да не знаю, что и сделать. Не можете ли вы, дидусь, посоветовать, как мне сына выручить?

– Могу. Знаю, – отвечал старик.

– Скажите, дидусь, голубчик. Век буду за вас Бога молить. Жаль мне хлопца… Дурной он, а все ж мой сын – моя кровь.

– Слушай же, – заговорил старик. – Как придешь ты к Оху, выпустит он тебе голубей; ты возьми того голубя, что под грушей сидит и ничего не ест, – это твой сын и будет.

Поблагодарил хохол старика, поклонился ему в пояс и пошел.

Пришел в лес к пню, крикнул:

– Ох!

Ох вылез и повел его в свое лесное царство. Там высыпал он мерку пшеницы и стал кликать голубей. Слетелось их такое множество, точно туча, и все друг на друга похожи.

– Узнавай, который твой сын, – сказал Ох. – Узнаешь – твой, не узнаешь – мой.

Все голуби весело клевали пшено, только один сидел под грушею, нахохлился и ничего не ел.

– Вот мой сын, – сказал хохол.

– Ну, угадал. Коли так – бери его.

Как сказал он это, из того голубя сделался такой красивый парубок, что, кажется, и в свете такого нет. Батька обрадовался, обнимает, целует сына. Оба рады-радешеньки пошли домой.

Идут дорогою и рассуждают. Батька расспрашивает, как сыну жилось у Оха. Сын расспрашивает, что и как дома. Батька рассказывает да жалуется на свою судьбу.

– Что ж мы, сынку, теперь делать будем? Я – бедный, ты – бедный. Жить нечем. Служил ты три года, ничего не выслужил…

– Не кручиньтесь, тату. Все будет хорошо, – отвечал парубок. – Смотрите, тату, вон охотятся за лисицами панычи. Я обращусь в гончую собаку и поймаю лисицу. Панычи станут покупать меня за триста рублей; продайте меня, только ошейника не продавайте. Вот мы и разживемся.

Идут они себе, идут. Видят, собака гонит лисицу. Панычи выскочили из леса и спросили хохла:

– Это твоя гончая собака?

– Моя.

– Хорошая собака! Продай ее нам.

– Купите.

– Сколько хочешь за нее?

– Триста рублей, без ошейника.

– Бери сто рублей за собаку. Ошейника не надо. Мы ей серебряный сделаем.

– Нет. За сто не отдам.

– Ну, бери триста… Давай собаку.

Отдали панычи деньги за собаку и опять стали охотиться. Выпустили они ту собаку на лисицу и ждут, что будет.

А гончая как погнала, как погнала лисицу в поле, в лес, да и убежала.

Обернулась она опять парубком и пришла к батьке.

Идут вместе, а батька опять горюет.

– Мало нам, сынку, триста рублей. Только хату починим да кое-каким хозяйством обзаведемся…

– Не печальтесь, тату, все будет хорошо, – сказал сын. – Придем мы на ярмарку; я обращусь в коня. Вы меня продайте, только недоуздок не продавайте. Дадут вам за меня тысячу рублей.

Приходят они в город; там – ярмарка. Сын обернулся конем и стал такой конь, точно змей; даже подступиться к нему страшно.

Батька ведет коня, а конь гарцует, копытами землю роет. Обступили его купцы, торгуют, спрашивают, что стоит.

– Тысячу рублей. Только без недоуздка, – отвечает хохол.

– А на что нам твой недоуздок. Мы ему серебряную, позолоченную уздечку сделаем.

Дают хохлу пятьсот рублей за коня. Он не отдает:

– Ни, меньше тысячи не отдам.

Вдруг к толпе подходит цыган, кривой на один глаз.

– Чей конь? Сколько хочешь, дядя, за коня? – спрашивает он хохла.

– Тысячу рублей. Только без недоуздка.

– Ге! Дорого, дядя. Бери пятьсот.

– Ни, ни. Не отдам!

– Ну, бери шестьсот… с недоуздком.

– Ни… Не рука. Недоуздок не продам.

Как начал тот цыган торговаться, ни на шаг не отстает от хохла.

– Ну, бери, дядя, тысячу… что делать. Конь хорош… Дай только недоуздок.

– Э-э-э, нет, цыган, не дам… Недоуздок мой.

– Добрый человече, – говорит цыган, – где ж ты видел, чтоб коня без недоуздка продавали? Как же я его поведу?

– Как хочешь, цыган, недоуздок не отдам… Ни, ни…

– Ну, дядя, вот что… Я тебе еще пять рублей дам, – давай мне недоуздок.

Подумал-подумал хохол, почесал в затылке, да и смекнул: недоуздок стоит три гривны, а цыган ему дает пять рублей – как тут не продать.

Продал хохол недоуздок. Цыган отдал деньги, запили они магарыч. Пошел хохол домой.

А цыган сел на коня и поехал. И был то не цыган. Сам Ох цыганом прикинулся.

Бежит, летит конь, как стрела, несет Оха через горы, через леса, через моря, несет ниже тучи ходячей, выше леса стоячего… Долго ли, коротко ли, приехали они, опустились около леса. Ох повел коня к речке и говорит:

– Не ушел из моих рук, собака… Я тебе задам…

Конь нагнулся пить, вдруг обратился в окуня, выскользнул из рук Оха и поплыл скорее от него.

Ох недолго думая обратился в щуку и давай гоняться за окунем, хочет схватить – окунь как распустит все перья да обернется хвостом… Щуке его и не проглотить. Вот щука и стала его ласково просить:

А окунь ей, усмехаясь, говорит в ответ:

Вот гонялась, гонялась щука за окунем, устали оба, еле дышат… Окунь выбросился на берег и обратился в гранатовый перстень. А на том берегу панночка купалась; увидела она перстенек, обрадовалась, подняла, надела на палец и домой побежала.

Пришла она домой, радуется, родителю своему хвастается:

– Какой я, таточку, гарный перстенечек нашла.

Все любовались, а панночка не знала, на какой палец перстенек надеть, не могла насмотреться на него.

Через час, а может, и через два докладывают пану, что пришел какой-то купец (а это Ох купцом оборотился). Пан вышел к нему и спрашивает:

– Что тебе надо, старичок?

Начал старик рассказывать и жаловаться: ехал я, мол, на корабле по морю, вез своему царю перстень гранатовый да и уронил тот перстень в воду… Не нашел ли его кто из ваших?

– Моя дочка нашла, – отвечал пан.

Позвали панночку. И стал Ох слезно просить:

– Отдай, панночка, перстенек. Если я его не привезу, мне и на свете не жить.

Панночка и слышать не хочет, ни за что не отдает. Тут уж и пан вступился:

– Отдай, – говорит, – дочка. Нехорошо, если через нас человеку несчастье будет. Отдай!

А Ох тоже просит:

– Что хотите у меня берите, только перстень мне отдайте.

– Ну, коли так, – закричала капризная панночка, – так пусть же перстень ни тебе, ни мне не достается.

Да как бросит перстень. Ударился перстень о землю и вдруг рассыпался пшеном, и раскатилось пшено по всей горнице.

А Ох, недолго думавши, обратился в петуха и давай клевать пшено.

Одно зернышко подкатилось под ножку панночки, и кто-то шепчет ей в ушко:

– Спрячь, спрячь зерно… Прижми его ногой…

Панночка незаметно прижала ножкой зернышко. Петух клевал, клевал, все поклевал и вылетел в окно.

Как только вылетел петух, из-под ножки панночки выскочил казак, такой статный да красивый, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Увидела его панночка и говорит отцу с матерью:

– Отдайте меня за него замуж. С ним мое счастье!

Пан долго морщился: не хотел за простого человека дочку замуж отдавать. Но дочка так просила, что отец, наконец, согласился.

Сын привез своих стариков. Справили свадьбу и пир на весь мир. И я там был, мед-вино пил: хоть в рот не попало, а по бороде текло… Оттого она у меня и поседела.