Ахра – самый невоенный из всех командиров ДНР, несмотря на то что от войны никогда не бегал, ранен в бою, в ополчении начинал бойцом с самых первых дней. Свободолюбивый, несистемный? Нет, конечно, нет. Боевой подготовкой в его «Пятнашке» занимались усердно, дисциплина была железной, но Абхаз – чистый полевой командир, он добивался порядка через признание каждым бойцом добровольности его выбора. В отряде Ахры каждый поддавался принуждению по собственной воле. Нет воли? Уходи.

Поэтому первые бойцы «Пятнашки» напоминали мне главного героя рассказа Джека Лондона «Мексиканец», который готов был хоть мыть пол, хоть до смерти биться на ринге, но если это было нужно для революции. Бойцы «Пятнашки» тоже готовы были на все, лишь бы Донбасс победил. Они не были «Портосами», которые «дерусь, потому что дерусь», у каждого был один объединяющий мотив – победить наступающую Украину. Денег они не получали, им давали какую-то мелочь, которой хватало на сигареты и сладкое, но не более того, за ранение и смерть никто ничего не выплачивал. И это касалось всех ополченцев Донбасса. Все они приезжали умирать за идею.

Я назвал Ахру самым невоенным из командиров, наверное, потому что он занимался войной, верил в войну, а не в обязательное превращение «Пятнашки» в строевой батальон. Если кому-то говорили: «Уходи», это звучало как приговор, как будто бойца объявили трусом, этим «уходи» нарушителя словесно унижали. Были в «Пятнашке» проступки, которые влекли за собой оригинальные наказания, скажем, за пьянку Ахра мог приказать прострелить виновнику ляжку. Командир подразделения накладывал на бедро пьяницы полотенце и стрелял сам. Жаль, я не снял на камеру такой экзекуции, она была традиционна для многих отрядов донбасского ополчения. Впрочем, некоторые люди уходили от Абхаза без скандала, случались переходы в другие отряды или вообще отъезды в Россию, но без унижения, по обоюдному согласию сторон.

В феврале 2014 года я понял, что надо обосновываться в Донецке, потому как понял, что «Русская весна» – это серьезно и надолго. Наш старший на территории, донецкий продюсер ВГТРК, Андрей Руденко, сам направил меня к Абхазу. Мы встретились с Ахрой на автостоянке у супермаркета «Амстор», на проспекте Калинина. Подъехал большой японский джип, Абхаз, не торопясь, выбрался из-за руля. Невысокого роста, крепкий, даже квадратный, крупная голова, волосы больше черные, чем темно-русые, чуть вьющиеся, модельная стрижка, выразительные черты лица и черные глаза, нос не острый, но по-кавказски с хищными ноздрями. Я еще подумал, надо же, вылитый Том Беренджер, сержант «Боб» из американского фильма «Взвод» про вьетнамскую войну. Мне показалось, что мы раньше где-то встречались. Ахра был в дорогом спортивном костюме и с перевязанной рукой, незадолго до нашей встречи он получил ранение. Речь его по-сочински была вязкой и неторопливой, но при этом ни грамма пренебрежения или показной отстраненности я не ощутил.

– Ты к нам?

– Да, я хотел бы пожить у вас, понять, что такое «Пятнашка».

– Хорошо, приезжай, расселим.

На следующий день мы приехали в некое религиозное заведение или, точнее, в огороженный комплекс зданий католического интерната, превращенный в компактный воинский гарнизон. На территории, справа от ворот, стояла трофейная БМП, по кругу – относительно новые типовые пятиэтажки из красного кирпича, столовая с бледно-желтыми стенами, палисадники, которые в бесснежный февраль выглядели угрюмо. Так я оказался в «Пятнашке».

Нас расселили в малосемейке на первом этаже одной из общаг, отопления я не припомню, было холодновато. Нам предложили питаться в столовой, но за десять лет прежней службы военным рационом я был пресыщен, мы отказались. Да и сидеть на шее отнюдь не блиставшей богатством «Пятнашки» мы считали делом неправильным.

Ополченцы начинали свой день с общей пробежки. На трассу выходили и бородатые старики в каких-то вовсе не спортивных рейтузах, и подтянутая молодежь, и девушки, которых в «Пятнашке» было немало. Иногда я видел, как девчата отставали, плакали, но, преодолевая себя, упрямо бежали до финиша, стараясь не отставать от мужиков. Я ж говорю, «мексиканцы» из Джека Лондона.

Кабинет Ахры располагался на третьем этаже соседнего здания. Дверь пластиковая, белая. По идее, она должна была открываться автоматически, по нажатию кнопки дежурным ополченцем, но механизм не срабатывал, и кто-то там за дверью, сетуя на «вечных посетителей», шагал к дверям и отпирал их вручную. Кабинетом служила небольшая комната: стол, за столом растянутое на стене знамя «Пятнашки», напротив сложенные медикаменты и сладости, гуманитарка. И штатив с камерой: Ахра приказывал всю прибывающую помощь снимать на видео, чтоб до мелочей отчитываться перед благодетелями.

Где-то на третий-четвертый день я вспомнил Абхаза. Он был снайпером в отряде Лени Баранова, стоявшего на улице Стратонавтов, на разрушенной базе украинской ПВО у Донецкого аэропорта. Ахра в числе других бойцов прикрывал нас, когда мы подбирались ближе к терминалам, весной 2014 года. Абхаз позже объяснил мне: когда начались серьезные бои за донецкий Шахтерск, он решил покинуть стоявший на Стратонавтов отряд и отправиться на помощь дерущемуся «Оплоту» Захарченко, с ним в Шахтерск ушли еще четырнадцать добровольцев. Они создали свой отряд, проголосовав, выбрали Ахру своим командиром и назвались «Пятнашкой» по числу участников. Позже, когда стали подтягиваться еще добровольцы, многие из которых приезжали из Абхазии, и вообще с Кавказа, отряд превратился в интернациональную бригаду «Пятнашка» с Ахрой Авидзбой во главе.

Новички появлялись на территории колледжа каждый день. Их строили, объясняли что почем и начинался курс молодого бойца. Палисадники территории всегда были полны перемещающимися вооруженными группами, они наступали и отходили, занимали оборону и маскировались, меняли позиции, направляя туда-сюда стволы своих автоматов. У групп были свои инструкторы, они не орали, как сержанты американской армии, и не свистели в свисток, напротив, заметив ошибки, останавливали людей, спокойно, вполголоса, что-то им объясняли. Я никогда не слышал, чтоб и Ахра на кого-то кричал, вероятно, это случалось, но не при мне. Как правило, он был спокоен, даже меланхоличен, и чуть отвлечен. Но это только казалось, я заметил, что взгляд у Абхаза всегда изучающий, и видно было, что он как будто в уме умножал и делил большие цифры, он постоянно о чем-то думал, что-то просчитывал. Через наши разговоры я понял, что командир «Пятнашки» не служил в армии и никогда к войне отношения не имел, кроме как ребенком – он прочувствовал на себе жестокое вторжение грузинской армии и банд грузинских националистов в начале девяностых в родной Абхазии.

Переехав в соседний Сочи, Ахра окунулся в молодежную субкультуру и быстро стал лидером, организовывал фестивали граффити, городские автомобильные гонки, регулярно собирал молодежь для уборки оставшегося от туристов мусора в святилище убыхов (адыги, черкесы, кабардинцы, абхазы, шапсуги, абадзины, абадзехи), на склонах горы Бытха. Когда началась война, собрал вещи и уехал в Донецк. Но тяга к молодежным движениям из Ахры не выветрилась. Однажды он сказал:

– Не хочешь с нами съездить в Чикаго?

– Да ну, далеко…

– «Чикаго» – это ночной клуб, я там провожу фестиваль донецких рэперов.

И мы поехали в центр города, там и «Пятнашка» была, и ополченцы других отрядов, и молодежь ДНР. Темный зал, на танцплощадку по очереди выходили певцы, ну или чтецы рэпа. Потом включили традиционную для вечеринок музыку, и военные вперемежку с гражданскими в кругах прожекторов еще пару часов танцевали. И это почти окруженный Донецк, февраль 2015 года! Только-только Дебальцево освободили! Мы были уверены, что еще, возможно, предстоят бои в самом Донецке, а тут рэп-фестиваль. Ахра стоял на втором этаже на балконе и смотрел на все сверху, как непричастный. Выйти, просквозить через все мероприятие в лучах внимания, это была не его манера.

Впрочем, когда надо, он говорил, и очень пронзительно, например, когда прощались с погибшим во время штурма Дебальцево бойцом «Пятнашки» Ейском. Цинк с телом прямо на базе упаковали в ящик и вынесли на улицу. «Пятнашка» построилась с оружием в руках. Все – молодежь, старики, девчата. Это была реально сцена времен испанской революции. Ахра филигранно точно создал и поддерживал романтичный дух отряда «восставших против цунами». Под цунами я имею в виду и Украину, и сильнейшее НАТО, и Запад, всех тех, кто ополчился против Донбасса, русских, а значит, против России.

Если все полевые командиры ДНР свои отряды делали по военному образу, то Абхаз скорее видел в своей «Пятнашке» революционную дружину, в которой дух был важнее строевой подготовки.

В 2015 году, когда я жил в «Пятнашке», у меня с Ахрой происходили затяжные обмены мнениями, он был одним из моих самых интересных собеседников времен «Русской весны».

– Зачем ты приехал в Донбасс?

– Помочь хочу. Мой же народ все это пережил в свое время. Абхазов же первых стали называть сепаратистами на постсоветском пространстве. И глядя в телевизор, я уже понимал, что в Донбассе война неизбежна, что она здесь будет, пытался связываться с активистами «Русской весны», давал им советы, считал, что они им пригодятся, где-то моим советам следовали, где-то настороженно, недоверчиво как-то относились. В итоге, когда в Славянске полилась кровь, когда в городе выключили воду, свет, сожженные люди в Одессе, много можно перечислять факторов, которые в моей голове соединились. Внутренний голос сказал мне: езжай, чем ты занимался раньше, это хорошо, но теперь все будет по-другому. Я в родном городе, в Сочи, занимался общественной деятельностью, помогал молодежным субкультурам, этнические фестивали проводил. И абхазам помогал, показывал культуру своего народа и другим народам помогал проявиться.

А два года назад занялся сельским хозяйством. Мы с братом построили в Абхазии овощные теплицы. Мы оба городские жители, но каждое лето ездили отдыхать в деревню. И тяга к земле в нас жила. Дело пошло, и пошло довольно неплохо. Но… Начался Майдан. Я все оставил, не задумываясь, не оглядываясь назад, и приехал сюда. А брат сказал: «Ты что, сумасшедший, у нас только все наладилось». Но брат на то и брат. Он знал мои взгляды, всегда понимал, что тяга к справедливости, она у меня всегда впереди остальных дел шла. Я не думал о каких-то последствиях, когда видел, что могу где-то что-то исправить. У меня есть любимая фраза: «Мне не по силам сделать мир чистым, но чуточку чище я могу сделать и буду делать, пока по силам».

– Но война – это грязное дело. Воевать в белых парадных перчатках нельзя. Все ли здесь чисто? Ты не ошибся?

– Я был морально готов ко всему, я имел представление, что для кого-то война, для кого-то мать родная, потому что мы это пережили. Я понимал, когда отправился сюда, что рискую и головой, и репутацией. Когда мы пришли и увидели ту грязь, когда идет дележка власти, еще война не закончилась, враг не побежден, а уже у кого-то амбиции.

Я сказал сам себе – я пришел помогать народу Донбасса, этим и буду здесь заниматься.

Ввязались в один бой, в другой. Потом увидели, что на другом направлении еще тяжелее, пошли туда. Наши командиры в первом отряде начали называть нас трусами и дезертирами. А мы ответили – мы ж добровольцы, не военные, приехали помогать там, где тяжелее всего. Дело «Пятнашки» – помогать, оказывать боевую помощь, мы ни в интриги, ни в политику, ни в экономику не играем. Чем можем, как можем. Многие перепачкались в гуманитарке, выкладывают отчеты о получении в интернете, которые не соответствуют действительности. Мы сразу снимаем на камеру и показываем, кто нам привез, что нам привез, сразу мы идем раздавать и показываем, кому раздаем, из рук в руки и так далее. Мы фиксируем каждый свой шаг. Мы не боимся дружить с репортерами, вот вы живете с нами в одном коллективе, все видите сами, что и как происходит. Много было предложений «Пятнашке» перейти в другие, более крупные отряды. Хотя… По поводу политики я чуть слукавил. Мы воевали бок о бок с Александром Захарченко, и он теперь пошел в президенты ДНР. Мы за него голосовали. Нам начали предлагать воинские звания республики, я отказался, говорю, запишите нас дворниками, какая разница, суть наших дел это не изменит.

– Так ты сам принял решение отказаться от вхождения в силовые структуры ДНР?

– Когда поступают какие-то предложения, я собираю все свое подразделение и откровенно рассказываю обо всех поступающих нам предложениях. Я говорю людям, мы взвешиваем, что бы ни было, я буду решать вашу судьбу. Потому что я ими выбран. Я не назначенный командир. Я выбранный командир подразделения своих ребят, так что все откровенно обсуждаю с ними.

– Закончится война, и «Пятнашка» развалится. Мир угрожает бригаде развалом.

– Да, мы все понимаем, что нужны до тех пор, пока помогаем. Я говорю тебе откровенную правду. И здесь в «Пятнашке» командиром должен быть человек местный, я, как война закончится, вернусь домой.

– Ахра, подожди, ты сейчас народный генерал, ты сейчас заработал уважение жителей ДНР как герой, как человек, который много сделал здесь, который много значит. Самое время будет уходить в политику, запускать свой бизнес в Донбассе. Почему ты не хочешь это сделать?

– Не хочу, чтоб имя «Пятнашка», завоеванное в бою, превратилось в финансовый бренд. Все возможности есть, предложения есть и будут.

– Или в оппозицию, это некое продолжение войны за справедливость.

– Нет, не хочу и никогда не хотел быть оппозиционером.

– Ты сейчас с оружием в руках. Как ты его оставишь, кому?

– Эх… Мне тут удалось выехать в Сочи на пару дней. Откровенно скажу, когда ты идешь по родному городу в спортивном костюме без оружия, налегке, тебя, кроме друзей, никто не узнает, и даже большинство друзей не знают, где ты находишься, это прекрасно! Город Сочи чуть-чуть в стороне от новостей. Там все существует умиротворенно. Я отдыхал, когда был в Сочи. Война закончится, и я буду жить так, как жил. Благо, что наш президент мудрый человек, и в России нас не считают ни наемниками, ни террористами. Нас эта статья не беспокоит, в Правительстве тоже люди, они осознают, что мы сюда пришли по зову сердца, а не за деньги или за какой-то статус.

– Ахра, хорошо, вот скажи мне, дома у тебя есть семья? Конечно. А здесь?

– Ты имеешь в виду дети? Да, я жду третьего ребенка.

– Ты с супругой поедешь в Россию? Это тяжелое решение, ведь там тоже дети от первой супруги.

– Там я уже в разводе. Одно скажу, что с женщинами мне всегда везло, они очень мудрые мне попадались, достойные. И там, где растут мои дети, они знают, кто у них отец. Никогда обид никаких не возникало. И поэтому с этим нет проблем.

– А ведь многие остаются здесь. Заводят новые семьи, как ты считаешь, это неизбежно на войне?

– Да, скорее всего, это неизбежное явление. Просто есть тот момент, что многие оседают, многие привязываются к этой территории. У нас в Абхазии отдельная история, потому что как бы хорошо ни было, где бы мы ни жили, историческая тяга к своему дому всегда нам присуща.

– Тебе есть куда возвращаться. Это Абхазия, Самшитовая роща, озеро Рица, Кодорское ущелье, Сахарная голова, красота какая!

– Это красоты, которые, когда я по ним гулял, я так не ценил. А когда сейчас они всплывают в памяти, даже слезы наворачиваются. Меня поддерживают ежедневные звонки моих земляков, руководителей ансамбля, депутатов. Это те теплые люди, когда они мне звонят, я ощущаю себя дома. Это то, что помогает мне не надломиться психически.

– Смотри, какой ты пушистый сейчас, добрый. Но у тебя в «Пятнашке» закон – выпил, тебе выстрелят в ногу. Он практикуется или нет, этот закон?

– Ну да, жесткий закон, неправильный, может, где-то меня бы не поняли, но одно скажу: это война. Уходя куда-то из расположения, я не должен думать, как бы что не случилось, не надо за другое думать. Из-за этого ввели такой закон. Кого не устраивает, мы говорим: иди в другое подразделение или иди домой. Я не стреляю, я обычно заставляю это делать командиров подразделений, а это взводные, ротные, чей подчиненный попался с употреблением спиртных напитков, потому что это их упущение.

– Ненависть, насколько она в тебе взыгралась с момента перехода границы?

– Я когда смотрел новости, когда видел то, что происходит, я очень злился. А вот когда пришел сюда, ненависть чуть угасла, она мешает воевать. Я тоже думал, приеду сюда, наверное, глаза у меня будут от злобы красные. Просто уже на мой период, когда я сюда приехал, не было у руля процессов тех негодяев, которые были в Одессе, не было тех негодяев, которые расстреливали аэропорт, они были моментным явлением, они сделали пакость, а потом отсиживались в Киеве, у них выборы прошли, половина в Раду ушли и так далее. А сейчас, когда мы кого-то берем в плен, мы наблюдаем жалкое зрелище: какие-то непонятные трактористы, непонятные штукатурщики, маляры и так далее. Хочется просто по попе нахлопать и домой к мамке их отправить. Хотя ты понимаешь, он в тебя стрелял, он тебя хотел убить. Как-то совсем не то ощущение, которое я думал.

– Когда ты уезжал сюда, ты уже дома себя похоронил или нет? Я видел много добровольцев, которые ехали сюда в первый момент, они переходили границу, и они никогда не улыбались, они были смурные. Они простились с жизнью у себя дома, в Тюмени, в Кемерове, в Москве, в Мытищах, в Абхазии и сюда приезжали уже мертвыми. Вот так ли это было с тобой?

– Нет. Когда я сюда ехал, я с собой взял абхазский флаг. Карманные деньги имел, и друзья в дорогу накидали. Я купил форму, разгрузку, чтобы со своим прийти, потому что понимал, что прийти и чего-то здесь требовать глупо, когда здесь война идет. Я шел с мыслью, что ничего со мной не будет. Вот реально, я в это верю. Я сюда пришел помочь, и я помогу до конца. Когда мне земляки писали, мол, будь аккуратен, я всегда отвечал, что я привез наше знамя и на День Победы я его подниму.

– У тебя есть личные враги, на той стороне, с которой сейчас воюешь?

– Нет. Единственное, пытались в интернете нас стравить с Доберманом (командир украинского националистического батальона имени Шейха Мансура). Я на это не повелся. Я выдержал паузу и потом наблюдал, как они между собой грызлись в видеорепортажах, поливая грязью друг друга, вплоть до своего командира батальона и так далее. Я не хочу давать возможность втягивать себя в какие-то перепалки. Для меня нет врагов. Для меня одна задача – вытеснить их отсюда, чтобы народ спокойно мог выходить на улицу.

– Окончание войны для тебя как выглядит, без общих слов, конкретно? Какие этапы надо пройти?

– Первый этап для меня – это освобождение Донецкой области. Второй этап… У меня много ребят из Харькова, много ребят из Запорожья. Я знаю, что там аналогично думают и ждут, когда мы придем. Многие уже пытались подняться, мы им говорили: не торопитесь, ваш час придет, не надо сейчас себя губить. Но для меня покой Донбасса – это главная моя остановка.

– Харьков – это не Донбасс.

– Нет, имею в виду, что ребята у меня воюют из Харькова. Когда уже власть в Украине поменяется и она начнет говорить, а не стрелять, и когда мои ребята там получат амнистию или от Украины их земли до конца отвалятся, главное, чтобы они спокойно могли возвращаться домой.

– Ты приехал сюда готовым политиком. Но одно дело – быть внутренним политиком. И с оружием в руках заниматься глобальной политикой.

– Конечно, это разные вещи. Они чуть разные вещи. Взять в расчет Путина, в глобальном смысле я приветствую его политику и во многом согласен с ним, это человек, без которого очень тяжело бы пришлось России. Но с другой стороны, есть какие-то моменты, которые по отношению к Абхазии мне не нравятся. Но я не скажу, что это неправильно. Это глобальная политика, нам бы внутри все решить.

– Ты прибыл сюда без всяких амбиций?

– Вообще без амбиций. Я пришел и записался в разведку. Первую перестрелку устроил сам, по своей инициативе, когда попал под огонь снайпера. Хотя понимал, что с пятью патронами и СКС без оптики со снайпером кусаться нельзя. Но одно я понимал, что врага надо напрягать, тревожить, чтоб он себя комфортно не чувствовал. Снайпер в терминале сидел, а я в пятистах метрах на открытом пространстве. Пострелялись. Потом пришлось вспомнить физкультуру, как мы быстро бегаем. Отстреляв свои пять золотых патронов, я ушел. Потом наутро прочитал в интернете, что украинцы разгромили группировку сепаратистов в количестве 120 человек. Вот что значит мои пять патронов. Меня больше радовало, что они по нам из минометов постреляли, из пулеметов, они расходовали свой боекомплект.

– А ты сейчас себя ощущаешь генералом? У тебя большая машина, у тебя свой кабинет. Дневальных сейчас крикнешь, они все прибегут. Твои приказы – это закон.

– Нет, я генералом себя не ощущаю, я такой же, каким пришел. Большая машина – это то, что не смогли унести противники. Мы ее нашли в разведке. Украинцы от злобы даже колеса проткнули, аккумулятор с собой унесли. Это не мое, это Донецкой Народной Республики. И заслуги моего подразделения, они народные. И на своих людей я сверху вниз не смотрю. Я не заставляю их отдавать мне честь, не прошу, чтоб они вскакивали, когда я захожу. Есть то, что в их представлении является уважением. На Кавказе так принято, когда мужчина заходит в помещение, оторвать свою пятую точку и проявить уважение. И я понимаю, что это не страх, а уважение. Я очень стараюсь, чтоб мое подразделение меня уважало, а не боялось. Смотри, за нашу историю мы потеряли четверых (20 февраля 2015 года). Это много. Вот только при вас двоих провожали. Ну, двоих при вас, и двоих мы до этого отправили. Мы месяц оборону в Шахтерске держали, мы дважды Иловайск штурмовали, мы участвовали в штурме Еленовки, в аэропорту, Авдеевскую часть брали. Петровское село брали, когда выравнивали линию фронта, Углегорск, Дебальцево. Все это штурмы. Господь нас оберегает.

– Но у вас тут нет церкви, нет каких-то конфессиональных, религиозных вещей.

– Тут интересно. Мы, абхазы, религиозные моменты в себе держим в балансе, что православие, что ислам – кто бы ни пытался нам вопрос задать, кто ты по вере и вероисповеданию, мы язычники, мы будем это яростно в грудь бить и доказывать. Но одно скажу. Я своим ребятам не мешаю верить в Бога. Каждое воскресенье они ездят в церковь, у нас есть шесть человек, которые жили при церкви. Батюшка сам их напутствовал и отправил к нам служить. Они у нас служат, с этим помех нет. И в религиозном плане у нас есть пара ребят с Северного Кавказа. Они тоже молятся, придерживаются своей религии. Я не устраиваю им проблем.

– Когда приедешь домой, когда вернешься, что будешь делать в первую очередь?

– Вначале я поеду в Абхазию, а на обратном пути уже в Сочи, я поднимусь на гору, в свое время это было святилищем убыхов, общее святилище Бытха. Я поднимаюсь, и я себя там чувствую хорошо. Не молюсь, ничего. Просто провожу там буквально час-два, и в голове светло, и как-то легче живется мне с этим. Это, может быть, какое-то внутреннее убеждение. Чувствую себя блаженно. Будет встреча с родственниками и друзьями, поздороваюсь с ними. Потом закроюсь на день дома и никому не покажусь. Это моя мечта, но я знаю, что так не получится, как бы я ни старался.

– Что ты можешь прощать в жизни и что ты никогда не сможешь простить?

– Я всегда все прощаю, просто никогда не забываю. Ну, вот были у меня в жизни такие ребята, я их по сей день могу друзьями назвать, хотя они много раз пытались нагадить мне, и когда меня спрашивают, почему тогда ты с ними дружишь? Я говорю, я знаю, что от них ожидать. И все. Ну и я насчет этого очень такой… У меня нет врагов. Просто в следующий раз я буду знать, что от кого ожидать.

– Спорное. Потому что, если по философии, подлость – вероломное нарушение доверия. Значит, подлецом по отношению ко мне другой человек может быть только один раз. А потом он всегда подлец, дружить с подлецом тяжело.

– Тяжело. Но когда ты видишь, как вместе ваше детство проходит, потом школьное время и так далее, не могу я перечеркивать. Где-то, касаясь каких-то таких вопросов, можно дистанцироваться от него, но… Потому что дружишь с семьями, много чего. Я свое тепло, которое человеку, например, дал, я его не могу резко охладить. Я буду к нему тепло относиться, в этом плане я не расчетлив. У меня, наверное, стратегический склад ума в этом плане.

– Не слишком ли громко сказано?

– Какая-то уверенность присутствует, я не знаю, откуда она, что она. В жизни без уверенности далеко не уйдешь.

– Опасение смерти?

– Это, скорее всего, пришло с нашей войны, с 1992 года, когда я потерял дядьку. Хотя мне было шесть лет, я его смутно помнил, мне было очень обидно. И для себя в тот момент уже я как-то пытался злобу в себе развить, пытался что-то, но потом рос на воспоминаниях, на рассказах, на его жизненном пути. В чем-то нас сравнивает бабушка постоянно. У нас какие-то одинаковые повадки с ним. Но жизнь так сложилась, что я не опасаюсь смерти. Как говорится, что предначертано, сколько отписано, столько и проживем.

– Что в тебе может вызвать азарт?

– Ничего.

– А разве можно воевать без азарта?

– Ну и мы же не воины, мы же не жаждем азарта схватки.

– Как это не воины?

– Нет, мы добровольцы, которых жизнь заставила стать солдатом. Сейчас в мире много где война происходит. Но если бы в нас это вызывало азарт, мы бы, наверное, и туда поехали бы.

– Половина твоих уедет туда.

– Может быть. Я же за себя сейчас говорю. У меня этого азарта нет. Страха смерти тоже нет. Не только потому, что я так говорю. Когда рядом со мной прозвучал взрыв и меня кинуло, у меня сразу закрылись глаза, свело мышцы. Первая мысль моя была – умер. Вторая была – черт с ним. А потом, думаю, раз начал оценивать ситуацию, значит, все нормально. Приоткрыл глаза, уже ребята подходили, они вынесли меня с поля боя, я всю дорогу был в сознании, все понимал, все комментировал, чтобы люди не запаниковали, пытался с ними шутить, подкалывать, подкусывать, где-то в моменты прикрикнуть, чтобы это как-то их взбодрило, чтобы показать, что с командиром все в порядке.

– Командир – это стержень, на котором все держится, на который нанизаны слабости, отвлечения, грехи, благодетели?

– Для меня командир – это стержень… Нет, без грехов я не могу быть, потому что я человек.

– У тебя люди из разных стран в «Пятнашке», это не интернациональная бригада, а какой-то иностранный легион…

– Нет, начнем с того, что иностранный легион – это организация, в которую вербуют за деньги. А мы сюда пришли как добровольцы и в итоге сформировались в интербригаду, потому что у нас здесь и словаки есть, и немцы, много разных ребят.

– Ты сказал, что хотел бы оставить здесь вместо себя командира – уроженца Донбасса, местного, а сам уехал, потому что много ветеранских проблем, много всего. Получается, ты скидываешь на него мир, который пережить тяжелее, чем войну.

– Что я хотел, вряд ли уже получится, по одной причине, что тогда нас было под 70 человек. Тогда был еще один командир из местных, у него какие-то амбиции взыграли, он попытался создать свое подразделение, ушел от нас. Уже подразделение выросло, уже на мне лежит большое бремя ответственности. Я не могу это ни на кого перекладывать. Как говорится, с этим придется по жизни идти. Уже появились свои ветераны, все их вопросы, все их житейские проблемы решать мне. Куда-то отправляешь человека, какую-то справку сделать или еще что-то – нужен командир. И не могу я это так скинуть. Мне легче будет с Абхазии сюда приезжать и решать эти вопросы. Надо будет, в Абхазии еще теплицы откроем. Мы не боимся работы, мы не боимся потрудиться. Потому что ребята мои заслуживают моих хлопот. Это не просто ребята, которые службу проходят. Это ребята, которые реально патриоты своей земли.

– Смотри, сейчас прошло 70 лет после победы в Великой Отечественной войне. ФСБ, ГРУ начинают раскрывать тайны. Сумасшедшие вещи, интересные, исторические. Есть ли такие данные про «Пятнашку», которые можно будет открыть лет через 10, 20, а то и 70?

– Мы, когда сюда приехали, еще тогда модно было в балаклавах бегать, так мы ни одного дня балаклавы не надевали, и мое подразделение в балаклавах не появлялось. Мы балаклавы можем надеть, когда спецоперация, снег или еще что-то, чтобы слиться. Когда идем на передовой. Ни в городе, ни перед камерой мы балаклавы не надеваем. Нам нечего стесняться, нам нечего бояться, и мы открыты. Все наше подразделение настолько открыто, что я сомневаюсь, что есть вещи, которые остаются тайными что для врагов, что для друзей. Мы откровенны.

– А не кажется ли тебе, что при такой открытости тебе меньше доверяют задач? То есть бригаду не используют как серьезную силу, просто как тех, кого можно потратить и потом набрать новых?

– Нет, потому что ни одного приказа, придя сюда, я не получил. Все наши штурмы только добровольные. Когда мы узнавали, что требуется помощь, мы приходили и помогали. Есть те операции, которые очень успешны. Многие командиры пытаются своих ребят придержать или участок фронта себе поспокойнее выбрать. Я в своих ребятах уверен, и поэтому я отправил в Углегорск 15 бойцов. В Дебальцево я уже отправил 62 человека. И мы пошли по центральной улице с задачей дойти до центра города, а они задачу любят выполнять или перевыполнять. Они дошли до края города. После нас можно было просто прийти и сесть в освободившихся украинских окопах. Что и сделали успешно. Я присылаю людей на помощь столько, сколько нужно именно для этой операции. У меня есть право выбора, просто хочу, чтобы мне не мешали.

– Ты гражданский человек или военный? Вот перед тобой карты, флаги, ты в военной форме, береты, шевроны, мы говорим с тобой как с командиром, ты и есть командир. Не вытесняет в тебе военное бытие философию гражданского человека?

– Нет, абсолютно. Потому что я к этим внутренним противоречиям был готов.

– Это сейчас не вытесняет, бытие определяет сознание, это еще говорили классики марксизма-ленинизма. Если я буду все время пить и жрать, я превращусь в свинью. Если буду заниматься спортом, буду спортсменом. Ты сейчас занимаешься войной, но ты говоришь, что ты гражданский человек.

– Да, потому что мы, воюя, успеваем делать и гражданские дела. И как я был общественником, я так и остался. Мы запустили Юго-восточную лигу КВН. Мы провели рэп-фестиваль. Мы провели фестиваль для автогонщиков – «Зимнее кольцо». Мы занимаемся гражданской жизнью. И я своих ребят к этому приучаю, чтобы не было потом болезненного возвращения в мир. Они же не все солдатами будут, не каждый останется в армии. Даже дай ты ему полковника, генерала или еще что-то, но он не останется в армии. Многие по возрасту, многие по здоровью. И мы все это понимаем. И мы готовим людей к гражданской жизни. Мы каждое воскресенье проводим какие-то мероприятия, приглашаем народные ансамбли, приглашаем простых рок-исполнителей. Люди здесь разношерстные, и не каждому какая-то музыка по вкусу, но они все приходят и слушают. Когда мы еще только собирались это все организовать, ребята меня спрашивали, а можно мы не пойдем, мы такое не слушаем. Я сказал, ребята, может, вас эта музыка будет раздражать, может, вы в тот момент будете сидеть и думать, что они играют, но вы не будете думать о том, где как стреляют и как взрываются. Вы отвлекаетесь, оно вам надо. Это только один раз вопрос звучал. После моего ответа все приходили на тот же КВН, который мы показывали, команды приезжают других частей. Мы пытаемся поддерживать жизнь общественную, и чтобы потом нам легче было, чтобы мы не забывали, откуда мы, что мы не солдаты.

– Ты сейчас разрешаешь своим добровольцам заводить семьи, почему?

– Потому что даже будучи семейными, они занимаются службой.

– Но там, где военный коллектив жесткий, вдруг появляются женщины, это не всегда может привести к равновесию, к гармонии.

– Я ж говорю, мы гражданские люди, которые вынуждены воевать, женщины в коллективе, они нас чуть-чуть отвлекают. Не в гормональном плане, и мы не суеверны, как моряки. Женщина на нашем жизненном корабле – это хорошо, мы ходим чистые и опрятные, это их заслуги. Мы кушаем сытно и вкусно, это их заслуга. Медицина – их заслуга. У меня нет женских нормативов, норматив един. Когда мы проводим тактические тренировки, они с мужчинами пробегают одинаковую дистанцию. Они наравне поднимаются несколько раз на террикон. Они даже иной раз лучше это делают. Женщины ездят на стрельбы, точно так же находятся на передовой, и они должны уметь стрелять из всего, и они это умеют. Да, мы не хотим их брать в атаку, убивать не ее задача, она создана для рождения человека, а не для лишения его жизни.

– Когда ты собираешься домой? Я уже понял, что ты не захочешь находиться здесь всю оставшуюся жизнь.

– Я всегда жил, не заглядывая глубоко вперед. Все зависит от того, что и как будет происходить. Я ж никогда не думал, что мне придется приехать в Донбасс и взять в руки оружие. Одно скажу: если где-то будет притеснен русский мир, будут бомбить города, я приду на защиту. Я не воин вообще, я родился и вырос в Сочи. Это Россия. Этническая родина – это Абхазия. Но абы куда я не поеду. Например, была Сирия, там проживает много абхазов. Но меня там нет по одной причине, что это никакого отношения не имеет к моей родине. Это не были те бандеровцы, как они были в Абхазии, из Сирии не приезжали убивать абхазов. А вот из Украины отправляли людей нас убивать. Я понимал, если они отправляют их к нам убивать, они и здесь нагадят неплохо. Я прекрасно понимаю, что, если у них здесь что-то получится, они попробуют реализовать такой же сценарий у меня дома. И лучше гидру заранее придушить, чем потом от нее откусываться.

Я забыл упомянуть еще об одном качестве Ахры, он неповторимый романтик и авантюрист, причем его авантюры не касаются финансов и вообще криминала, бизнеса или политики (я не ставлю это все в один ряд, но понимаю, что это сферы весьма и весьма специфические). Допустим, как-то летом году в 2016 он сел на глиссер и, стартанув с побережья ДНР, переплыл на пляж Мариуполя, который контролировался ВСУ, набрал пляжного песка, который преподнес в подарок на день рождения главе республики Александру Захарченко. А в 2022 году с началом СВО, не получив для «Пятнашки» бронетехники, которую ему не дали, он сел на свой бронированный 200-й «крузак» (Toyota Lend Cruiser 200) и отправился штурмовать украинский опорный пункт на Авдеевской промке. Это была еще та картина из крутого боевика. И я видел записи исследования Ахрой и Анатолием Бибиловым (замкомандира российского Добровольческого корпуса МО РФ, экс-президент Южной Осетии) подземных коммуникаций, проходивших к Авдеевке, проще говоря, они ползли по трубе с кислородными баллонами в Авдеевку, и происходило это раньше известного и без миллиметра сомнения героического штурма, выполненного бригадой «Ветераны» в 2024 году.

Когда все ополчение начали преобразовывать в 1-й армейский корпус ДНР, молодые и старые ополчуги прощались с добровольческой вольницей и вставали в воинский строй, чтоб с песней, маршируя в ногу, двинуться в будущее республики, «Пятнашка» Ахры еще оставалась свободолюбивым боевым отрядом Донецка. Мы встретились с Абхазом у фонтана на площади Ленина, и я попросил прояснить его личную точку зрения на происходящее.

– Так ты что, получается, «Последний из могикан» (есть такой роман Фенимора Купера о вымирающем индейском племени в старой Америке)?

Ахра, как всегда, был абсолютно спокоен, по его выражению лица нельзя было понять, радуется ли он или страдает.

– Ну, я, как говорится, не последний ополченец, просто ополчение чуть-чуть переформировалось, стало армией. Мы хотя и входим в часть Министерства обороны, но мы остаемся ополчением, потому что пока нет законов об армии ДНР. Я так понимаю, наше Минобороны перегружено задачами и наши депутаты не успевают все узаконить и воплотить в жизнь. Они за основу берут классическую ситуацию, свойственную для мирного времени, то есть служить предлагают тем, кому до 45, остальных отправляют в запас. Но у меня есть ребята, кому и за 50, и за 60 лет. Да, может, они в атаку не так резво бегают, как двадцатилетние, но они стреляют из гранатометов, они добрым словом на позициях поддерживают молодежь, помогают ей не впадать в панику в сложных боевых ситуациях. Я пытаюсь эти нюансы довести до депутатов Народного собрания ДНР. Глава государства, Александр Захарченко, понимает эту ситуацию и всячески меня поддерживает, пытается найти золотую середину для того, чтобы мы ополчением оставались. Пока враг занимается боевой подготовкой, мы будем заниматься строевой подготовкой, нет, так не пойдет дело. И мы будем заниматься боевой подготовкой. А потом уже ребятам объясним, у кого какое звание, где погоны, как их пришивать. Это потом, когда после нас придет молодежь. А сегодня идет война, и с этими армейскими принципами мы боремся.

– А нет такого ощущения, что просто раздавят, придет момент, когда надо будет либо расформироваться, либо уходить.

– Мы к любому варианту готовы. Мы сказали: когда мы перестанем быть нужными, мы сложим оружие и уйдем. Мы не боремся с этим. Просто у нас восемьдесят процентов в составе «Пятнашки» местные ребята, им придется искать себе места, скорее всего, не в армии. Они все гражданские, и они ждут мирного времени. Пока идет война, мы являемся ополчением Донбасса. Когда прекратится война, мы просто свое подразделение приведем в определенные ведомства внутренних дел или еще что-то. Имя есть, молодежь к этому имени стремится, и чтобы они просто приходили, готовились. А такие, как я, и остальные, мы просто скажем спасибо своим однополчанам, спасибо тем ребятам, с кем воевали. Каждый пойдет заниматься своим делом, пойдет домой.

– А вот такой вариант, закон о резервистах. То есть те люди, которые не хотят заниматься строевой, живут дома, занимаются мирным и созидательным трудом, но, как только на фронте обострение, они берут в руки оружие и идут воевать. Вот под этот закон бригада может попасть?

– У меня не сидят ребята дома. Если даже кто-то живет дома по ранению, мы заставляем его в конце дня прийти на общестроевой смотр. Мы готовы к тому, что гопнуло, мы прибежали. Мы всегда так и делали. И поэтому нам не надо было приказывать, чтобы мы куда-то пошли. Мы везде присутствовали, там, где было тяжело, и присутствовали по своему желанию и по ситуации, что видели. А если где-то планировалась какая-то операция, то глава государства через своих ребят или сам уже нас вел туда, и мы следовали, потому что мы верим этому человеку. И человек, который спасал, выручал и поддерживал нас неоднократно, он не может нам глупого приказа дать. Как только мы получали команду, мы сразу срывались и уходили. Уходили мы так, как будто мы уходим на минуту, но уходили на месяц. И никто ничего не жалел, никто ни о чем не спрашивал.

– Вот смотри, называют два отрицательных момента. Первый – боеприпасов тебе не дают, тебе никто не помогает, ты на снабжении нигде не стоишь, второе – государство тебе зарплату не платит, у тебя добровольцы. Если перейдешь в армию, то там будут платить, будут снабжать.

– Знаете, нас глава государства поддерживает, и он находит для нас продукты, у меня ребята не голодают. Нас поддерживают наши товарищи, нам приходит гуманитарка. У меня ребята снабжаются, может, даже где-то лучше, чем в некоторых штатных частях. И ребята приходят со словами: «Мы не за зарплату». Да, на сигареты, на поддержку, государство деньги находит, финансирует. Республика имеет свой бюджет, республика имеет возможность содержать не миллионную армию, но такую маленькую армию, как мы, они могут содержать. Мы не стремимся к каким-то армейским зарплатам, минимум мои бойцы имеют, и мы этим довольны. Нам надо вместе закончить то, что мы вместе начали в 2014 году. Мы добровольцы.

– Если наступит мир, какой процент добровольцев уйдет в запас, какой останется служить?

– Все хотят мирной жизни, все. Может, после окончания войны процентов пять на год-два еще останутся, надо и границы охранять, надо дождаться новых ребят, пополнение, замену. Я постараюсь их удержать, они к этому готовы, мы это уже обсуждали.

А потом началась СВО. «Пятнашка» вошла в состав Добровольческого корпуса Минобороны России, оставшись под командованием того же Абхаза. Все хотят мира, но по-прежнему занимаются только войной.