Александр Ходаковский, позывной Скиф, неординарный человек, способный на большие решительные поступки, на риск и на выполнение большой, длительной и тяжелой работы ради своей идеи. А идея одна – преданность русскому миру и России. Иллюстрируя его непростую жизненную историю, скажу так: в течение нескольких лет при наших встречах я несколько раз задавал ему один и тот же вопрос: «Александр Сергеевич, почему вас до сих пор не убили?»

Ходаковский был тем, кто должен был подавить «Русскую весну» в Донбассе, это была его непосредственная задача как главного силовика Управления СБУ по Донецкой области, он командовал спецназом госбезопасности в регионе, филиалом «Киевской Альфы». Но он же один из первых «Русскую весну» поддержал, и не просто поддержал, а встал на ее защиту с оружием в руках, и не просто сам встал, а организовал на тот момент самое боеспособное подразделение в Донецке, назвав его батальоном «Восток», который очень быстро превратился в бригаду.

Александр Сергеевич Ходаковский уроженец Донбасса, с детства хотел быть военным, поступить в училище, сделать карьеру офицера. В школе был активен, был комсоргом класса, входил в комитет комсомола школы. Активисты в школе не стеснялись быть на виду, в школе еще о карьере не думают, общественная деятельность – это скорее демонстрация личного движения к какой-то системе, такие школьники – находка для военных училищ.

Сразу после выпуска из школы в 1990 году Александра Ходаковского призвали в армию. Военкомат распределил его в Кострому, в 331-й парашютно-десантный полк.

Два года ВДВ, первый год в Советском Союзе, второй, когда Союз распался, – в России. Можно было уехать дослуживать на Украину, тем не менее Ходаковский вместе с остальными земляками, призванными из Донбасса, остался в Костроме.

В этом поступке вы можете подметить для себя, что такое Донбасс и его люди, – это отдельная и особая территория на Украине тех лет. Да и сейчас это особая территория, люди железно российские, причем национальностей разных, но воспитанных именно в донбасском духе.

До 2014 года данные о судьбе Александра Ходаковского засекречены, в открытых источниках их нет. А появился в общественном радаре он уже руководителем «Донецкой Альфы» СБУ, причем, я знаю, Александр долгое время руководил именно боевыми подразделениями, по возможности отстраняясь от оперативной, агентурной и вербовочной деятельности.

Мне удалось разыскать лишь один след деятельности Скифа как сотрудника украинской «Альфы». Во время первой чеченской кампании я лично встречался с боевиками УНА-УНСО в городе Грозном. Это было еще до начала штурма, чеченская столица не собиралась пропускать без боя российские войска, и среди тех, кто готовил оборону, был отряд Сашко Музычко «Белого», он не прятался и с удовольствием давал интервью. Видел я и пленных украинских боевиков, которых российские спецслужбы вывозили из Чечни и передавали украинским коллегам. Так вот, командиром спецназа, который принимал этих пленных, был Александр Ходаковский.

Участник этой передачи с российской стороны в то время генерал-майор ФСК (федеральной службы контрразведки) Александр Михайлов рассказал:

– Встретились на границе, предоставили украинским коллегам пленных, которые их посчитали, осмотрели и упаковали в машину. Мы накрыли на капоте небольшой стол, выпили за дружбу и сотрудничество и разъехались.

Скиф позже мне подтвердил факт такой встречи.

Как только начались события на Майдане, «Донецкая Альфа» была отправлена в Киев, начались штурмы позиций мятежников, потом поступила команда спасать президента Украины на Банковой, но… Янукович уже тогда убежал из Киева. Дальше его спасали уже спецслужбы России. В феврале 2014 года, когда Донбасс встал на дыбы и не принял новую власть в Киеве, то есть людей, захвативших власть на Украине при содействии США, Англии, Евросоюза и спецслужб стран НАТО, «Донецкая Альфа» вернулась домой. Отдел «Альфы» по Донецкой области должен был приступить к арестам участников «Русской весны», но получилось все по-другому.

В чем же заслуга Александра Ходаковского, в чем историческая ценность его судьбы для России? Обычно в самый тяжелый, самый сложный момент, когда вокруг опасность и неразбериха, ты оглядываешься и даже неосознанно ищешь человека, который поднимет руку, громко и спокойно скажет: «Внимание! Я командир! Мужчины, способные держать в руках оружие, все ко мне! Остальным разойтись и спрятаться». Этому командиру должны поверить сразу и безоговорочно. В 2014 году таким человеком для Донецка стал Александр Ходаковский. Он, как и многие подчиненные ему, и командиры, и добровольцы других отрядов, спас жизнь и достоинство сотням тысяч людей, которые неминуемо бы стали жертвами решений Майдана, особенно в пророссийском Донбассе.

Александру Ходаковскому поступил приказ из Киева арестовать уже тогда выбранного массами Павла Губарева, народного губернатора Донецкой области. Он этот приказ выполнять отказался и перешел на сторону жителей родного края. Ходаковский приступил к созданию общественной организации «Патриотические силы Донбасса», борьба уже тогда предполагалась бескомпромиссная, и поэтому параллельно с общественной организацией в ее рамках Скиф начал создавать боевое подразделение «Восток» (ассоциация с восходом солнца), отряды которого в скрытых условиях в окружении украинских силовых подразделений были сформированы в течение полутора месяцев.

Когда украинская армия расправилась с мирной демонстрацией в Мариуполе, батальон «Восток» сбросил секретность и совершил марш по Донецку: 9 мая 2014 года в Донецке появились вооруженные люди в масках, которые перемещались на двух синих грузовиках «КамАЗ» с красной надписью «Батальон Восток». 20 мая сообщалось, что по Донецку перемещался кортеж техники с надписями по-русски «Батальон Восток», состоящий из автобуса-бронетранспортера.

16 мая 2014 года 30 бойцов батальона «Восток» захватили воинскую часть, относящуюся к Национальной гвардии Украины, 23 мая бойцы «Востока» приняли участие в бою против батальона «Донбасс» в селе Карловка. Воевали в Донецком аэропорту.

29 мая бойцы батальона «Восток» окружили здание Донецкой облгосадминистрации и вошли внутрь. Гражданским лицам было рекомендовано отойти от здания ОГА. 5 июня бойцы батальона атаковали пограничный пункт пропуска «Мариновка». При помощи авиации украинским силовикам удалось отбить атаку. Часть бойцов «Востока» была вынуждена отступить на территорию России, где была разоружена российскими пограничниками. В первых боях батальон «Восток» нес ощутимые потери, тем не менее добровольцы активно пополняли его ряды. В 2014 году через мое подразделение прошли приблизительно 8000 добровольцев, а вообще личный состав был в пределах 4000. Из этой большой цифры около 500 человек впоследствии погибли. Это люди той категории, что способны на подвиг.

Интересно, что в те дни никаких списков личного состава в «Востоке» не составляли.

Никто не знал, кто останется в живых в той мясорубке, и базу данных не составляли, ведь она могла попасть в СБУ. Когда человек приходил в «Восток», ему выдавали удостоверение, в котором были только его позывной и его фотография.

Я познакомился с Александром Ходаковским летом 2014 года на базе «Востока» недалеко от Мотеля, каждый знает эти места, если вырос в Донецке. Меня встретили на КПП и вдоль плаца провели в кабинет командира. Это был широкоплечий мужчина среднего роста. Овальное, вытянутое лицо, узкий, с небольшой горбинкой нос и миндалевидные глаза. Волосы короткие, прямые. Типичная внешность римского военачальника. Глаза умные, взгляд вдумчивый.

Как раз в город вошли отряды Игоря Стрелкова, которые под напором украинской армии отошли из Славянска. Тема для разговора была на языке.

– Александр Сергеевич, Стрелков вышел со своей вооруженной группой из Славянска, вышел в Донецк. Как это повлияет на ситуацию в Донецке в военном отношении?

– Я сейчас не готов сказать. Я думаю, что пополнение бойцами Стрелкова существенно укрепит Донецк, с одной стороны. С другой стороны, сейчас посмотрим, насколько он эффективно будет их здесь использовать. Потому что мы не учитывали фактор Стрелкова и присутствие здесь его при разрабатывании планов обороны. Соответственно, мы полагались на свои силы, на взаимодействие с теми смежниками, с которыми мы работаем. Сразу хочу сказать, что у нас в вопросах обороны города не было абсолютно никаких разногласий. Мы четко себе понимали наши цели и задачи. У нас есть разработанные планы, которые заключаются в том, что мы говорим украинской армии «добро пожаловать». То есть впустить для того, чтобы не выпустить. И на консультациях, которые проходили с участием украинской стороны, возглавляемой господином Кучмой, предупреждали о том, что это война на взаимное уничтожение. При нашей достаточной воле к победе украинская армия перестанет существовать, как только она войдет в город Донецк. А надо не забывать, что есть еще город Луганск. Это могила для техники и, соответственно, для личного состава. Поэтому мы прекрасно понимали, какую нам выстроить линию военного поведения и как для этого нам налаживать взаимодействие. То, что сейчас появился Стрелков, я думаю, только укрепит наши позиции. Как мы будем с ним налаживать взаимодействие, это вопрос считаных дней. Есть попытки со стороны Стрелкова возглавить оборону, если это конструктивные попытки и он продемонстрирует нам, что это пойдет только к улучшению, мы с удовольствием предоставим ему заниматься этим вопросом. Мы абсолютно не амбициозные в этом плане люди.

– А как он должен продемонстрировать конструктивные попытки?

– Я думаю, здесь работа штаба. Мы-то не считаем себя великими стратегами, потому что у нас специализация несколько иная. Здесь сугубо ополчение, соответственно, человек, прошедший не один военный конфликт и располагающий достаточным опытом, если он предложит, скажем так, штабу какие-то свои видения и решения, которые повлияют на улучшение обстановки, на укрепление наших позиций, естественно, это будет принято. И это априори является тем, что мы принимаем его здесь. Но не то чтобы главенство, но, по крайней мере, верховенство в этих вопросах. Поэтому только на пользу.

– Немножко о тех людях, которые воюют под вашим командованием. Батальон «Восток» характеризуют как одно из самых мощных боевых подразделений, а может, это уже соединение, ближе к бригаде, наверное, так?

– На сегодняшний день мы уже ближе к бригаде, хотя говорят «батальон», но это уже как нарицательное имя.

– Кто эти люди у вас? Как менялся состав сначала и как он изменился сейчас? Каковы стадии качества, через которые прошел личный состав батальона? Были одни, стали другие?

– Здесь совокупность факторов, с одной стороны, это исключительно внутренний порыв людей, которых мы не призывали под свои знамена, они сами инициативно собрались, мотивированы одной идеей, сами понимают, какой идеей. А мы выступаем в роли организаторов, администраторов и командиров. Если вдруг я изменю этой мотивации, этой идее, люди пойдут вперед сами, без меня, как и без Стрелкова, как и без любого другого полевого командира, я употребляю сленговое выражение, полевой командир. У них есть свой путь, они его выбрали, и мы в этой ситуации только способствуем этому движению, организуем его в правильном направлении, не более того. А это означает, что, во-первых, это уже был, я прошу прощения перед этими людьми за то, что употреблю это слово, материал, изначально уже подготовленный к определенным жертвенным моментам. В процессе того, как развивались обстоятельства, в том числе и благодаря тем ребятам, которые держали Славянск и стягивали крупную группировку противника на себя, давали нам возможность выходить на определенный уровень, мы постепенно втягивались в боевые действия. Методом проб и ошибок мы набивали себе шишки, мы, имея постоянные точки соприкосновения с противником, обкатывали свой личный состав и в итоге постепенно эволюционно привели людей в то состояние, которое я могу назвать боеспособным. Вот сейчас это разрозненное ополчение, которое первоначально даже не напоминало никакую воинскую организацию, становится, ну или уже на семьдесят процентов стало, вполне нормальной регулярной воинской частью, которая способна дать отпор любому противнику. Тем более наше техническое оснащение на сегодняшний день вполне удовлетворительное.

– Тогда у меня такой вопрос. Вы сейчас становитесь профессиональным боевым соединением и встаете на одну линейку с профессиональным боевым соединением украинской армии. Теряются ли при этом те позитивные черты, которые присущи только партизанскому движению, только ополчению: нестандартные действия, нестандартная организация, процессы обороны, наступления, диверсионных действий. С приобретением стойкой профессиональной структуры не потеряет ли бригада то, что было изначально присуще отрядам Ковпака, Че Геваре?

– Почему, одно дополняет другое. С одной стороны, повышается уровень дисциплины, дисциплина, она везде в основе лежит, какую бы форму действий мы ни приняли для себя за основу, в любом случае там должна быть дисциплина. Дисциплина связи, дисциплина в вопросах подчиненности, дисциплина в вопросах соблюдения каких-то воинских взаимоотношений, климата морального в коллективе. Поэтому тот эффект, который возникает в результате структуризации, он полезен. Все остальное… С учетом того, что мы все равно численно уступаем украинской армии, отсюда мы избираем тактику ведения войны в городских условиях. Я подчеркиваю, что это именно тот вариант, который мы применим. Это разработанный план. Я не скрываю, что у нас есть зоны закрепления. Я не скрываю, что у нас есть опорные пункты, заранее подготовленные в городе. Я знаю, что украинскую армию будут ждать сюрпризы из-за каждого угла. И самое интересное, что можно ликвидировать любых лидеров, нас то есть, но эта тактика подразумевает, что и без лидеров наши люди спокойно справятся с поставленной задачей. Она уже поставлена, все ее знают, и все готовы к ее выполнению. Соответственно, даже взятие в кольцо такого крупного населенного пункта, как Донецк, не решит для украинской армии проблемы. Потому что, во-первых, разбиться на две такие огромные группировки в отношении Донецка и Луганска у противника сил не хватит. Территория-то сотни километров по протяженности. Это все голословные заявления и заверения, что это можно взять и захватить. Они просто положат здесь людей, которые могут жить спокойно, рожать детей, продолжать род и прочее, служить своей родине. Они кидают своих солдат ради своих политических амбиций на заведомую смерть. В любом случае вот этот дух добровольчества, про который вы говорите, он лежит сейчас в основе нашего потенциала, он сыграет основную роль. Просто если эта кадровая воинская часть без командира, она может, собственно говоря, стоять в ступоре и не знать, что ей делать, то вот этот дух партизанщины, он как раз людей, даже при отсутствии командиров, заставит выполнять свою работу.

– А есть такие планы по уничтожению вас, полевых командиров?

– Это обычная нормальная диалектика войны. Уничтожение и выведение из строя руководящего состава – это обычная специфика. Но нас сейчас в этой ситуации спасает одно, не нас, командиров, а дело, которое мы возглавляем. Это то, что и без нас оно будет продолжаться.

– Ну, вы так спокойно говорите, речь-то о вас идет.

– В том числе. Я думаю, что я в числе первых, которых нужно устранить, это нормально. Они решают свои задачи, мы решаем свои задачи. Мы не устраиваем теракты в Киеве, в метро, хотя я подозреваю, что, если бы мы могли прибегнуть к такой тактике, мы перевернули бы наше нестабильное украинское государство, то есть их государство, с ног на уши. Ресурсы для этого есть, но, естественно, это же не наша мораль, не наша нравственность. Мы не привержены подобной тактике. Ну, соответственно, мы предоставляем им играть в игру в одни ворота. Пусть они пытаются своими методами бороться с нами. В том числе я имею в виду вот таким диверсионным способом, методом устранения лидеров и прочее.

– Вообще, Саша, вы знаете, очень странно, что нет диверсионных групп, которые выходят в тыл группировкам противника, которые сосредоточены на вашем направлении. Нет минной войны, нет фугасной войны. Нет морально-психологического воздействия, как мы испытывали, допустим, в Чечне, когда нашим бойцам резали головы.

– Есть масса методов взаимного уничтожения, но есть в конце концов мораль, которую не нужно переступать. Если мы минируем поступки к Донецку, и там три дня назад подорвался «КамАЗ» с мирными гражданами. Мы об этом говорим во всеуслышание. Мы показываем, что здесь есть очаги минирования. Пожалуйста, не суйтесь сюда, потому что вы пострадаете, с одной стороны. Что касается глубоких рейдов и проведения диверсионной работы в тылу противника, тут нужно ведь правильно понимать все то, что с этим связано. Любая диверсионно-разведывательная группа, она компонуется, во-первых, узкими специалистами, во-вторых, это люди с определенным порогом функциональной выносливости, которые могут на себе десятки километров переть неограниченное количество грузов для того, чтобы быть в автономном режиме и совершать задачи в автономном режиме. То есть продукты питания, боекомплект, взрывчатые вещества и средства взрывания надо нести. А вы имеете дело с ополчением, естественно, я не могу пятидесятилетнего мужика послать с рюкзаком за спиной, у которого подагра, еще куча заболеваний, бурситы и прочее, для того чтобы он осуществлял эту работу. Это во-первых. Во-вторых, надо признать, что в этом контексте украинская армия оснащена на порядок лучше, потому что тепловизионная техника на сегодняшний день дает возможность обнаружения противника на подступах на больших дистанциях, ликвидировать его заранее, пока он как слепой котенок тычется в потемках. Поэтому, естественно, мы выбираем методы работы, исходя из наших возможностей. Но, поверьте, по мере того как ополченцы проходят определенную профессиональную подготовку, обнаруживается очень много людей, знающих и умеющих делать это. Встает вопрос технического оснащения, и, соответственно, эта работа будет проводиться. Она и сейчас проводится. Вы же знаете о том, что, например, более недели назад были проведены операции в районе населенного пункта Уманское, в районе населенных пунктов Амвросиевка, в районе населенных пунктов Снежное. То есть эта работа проводится так или иначе. Вопрос только в массовости, интенсивности этой работы. Еще один немаловажный фактор, что мы все равно инерционно продолжаем жить, воспринимая украинскую армию как нечто такое, что является чуть ли не частью нас самих. Это вопросы морально-нравственные. Мы не так давно были с этой национальной гвардией на Майдане и вместе боролись с ультранационалистами, которые заварили эту кашу. А сейчас мы воюем с теми, с кем мы плечом к плечу стояли там, на Майдане, и боролись с этой чумой. И сейчас кадровые военные люто ненавидят националистов, которые прячутся за их спиной, которые не хотят идти в бой. У нас было одно-единственное за все время боестолкновение с представителями националистов, которых мы условно называем «Правый сектор», хотя структурно это не совсем правильно. В этом бою мы понесли определенные потери, еще больше потерь нанесли им, но это первый раз, когда они хлебнули, что такое настоящая опасность. И больше они своего носа не высовывают, предпочитают вперед пинать и толкать регулярную армию, которая не заангажирована в этом вопросе. Военные вполне нейтрально относятся, но они выполняют свой долг. Конечно, война затягивает, конечно, потери близких и товарищей, все заставляет их по-другому начинать относиться ко всей этой истории. А вот сейчас как раз идет период ломки. Когда и они, и мы начинаем по-другому относиться к ситуации. То есть из противников, которые сидят за шахматной доской, мы превращаемся во врагов. Ну а это, в принципе, та цель, которая была поставлена националистами. Стравить нас между собой и сделать нас лютыми врагами. Вся эта информационная борьба, вся эта пропагандистская кампания, которая развернута на Украине, как раз и преследует эту цель. Довершают это все эти военные операции.

– А что означает эта ломка, на рубеже которой вы сейчас находитесь?

– Просто перевариваем остатки прежних отношений с Украиной. Мы не хотим, но мы вынуждены это делать. Мы не хотим причинять вреда нашим гражданам, которые на сегодняшний день продолжают находиться где-то здесь, в черте города. И естественно, боевые действия повлекут за собой и какие-то психологические травмы, и моральный дискомфорт в любом случае, ну и, соответственно, возможные потери. Но у нас не остается другого выхода.

– А вот какие вы можете назвать явные признаки до переломного периода, может быть, один или два признака на каждой стороне и после переломного, когда слом пройдет?

– Пожалуйста, наши сомнительные операции в отношении аэропорта, например, когда мы исключительно из соображений, щадящих противника, не предпринимали никаких обстрелов, артподготовки и прочего в отношении той группы, которая дислоцировалась в аэропорту. Просто использовали оперативные возможности для того, чтобы накопиться на преобладающей высоте, взять под контроль посадочную полосу, подступы к месту дислокации наших, скажем так, оппонентов. Взять под контроль перроны и заявить о себе, что мы контролируем аэропорт. И это поставило Украину настолько в тупиковое положение, и они впервые в этой ситуации применили авиацию. Впервые за все время ведения военного конфликта. Мы были первыми, кто открыл эту страницу, к сожалению. Все последующие события, те потери, которые мы понесли, стали следствием того, что мы даже предположить не могли, что с таким цинизмом огромным будут по нам бить. Мы вели переговоры с военными и с представителями «Правого сектора», которые находятся в армии как комиссары. И предупредили их в одностороннем порядке, что мы не планируем применять в отношении их никаких действий ограниченного характера. Единственное, что попросили, – это снизить свою активность. Находитесь там, мы находимся здесь. Наша основная задача была просто парализовать работу аэропорта, потому что мы устали постоянно выезжать при информации о посадке каких-либо военных бортов и блокировать выезды. Мы решили «одним махом семерых побивахом». Плюс вторая операция, которую мы провели на Мариновке, которая оставила определенный след, мы не хотели и не предполагали нанесение какого-то серьезного людского ущерба в отношении той группы украинских военных, которая там дислоцирована. Мы даже, знаете, вот с открытыми ладонями вроде как шли. Это, конечно, наша ошибка. Прежде всего моя ошибка как командира, который вопросы гуманности поставил впереди вопросов сбережения личного состава. В итоге мы понесли там потери – два человека убитыми. Ну, те раненые товарищи, которые получили там ранения, ну, они уже почти все встали в строй. То есть это вот одна сторона, когда мы жили еще вот этой тенденцией. И другая сторона, когда вышедшие вчера из Славянска люди, я их собрал и начал задавать вопросы по… скажем так, особенностям их выхода, по обстоятельствам, которые сопровождали этот выход. Мне нужно было, как командиру, понимать все, что с этим было связано. И я, естественно, случайно в разговоре употребил выражение о том, что, дескать, нужно как бы относиться щадяще к украинской армии. И я увидел такую реакцию, которую я не ожидал увидеть. И они имели на это право. Потому что мы, да, мы участвуем в боестолкновениях, наши подразделения постоянно в ротационном режиме участвуют, а они там без ротаций. У них там каждый день была война. И соответственно, то, что у них накопилось, оно вылилось во фразу: «Нет, какая жалость, какое сочувствие?!» То есть это уже все, это уже наступление перелома определенного. То есть определенный рубеж пройден. Естественно, никто не отменяет правил ведения войны. Мы все равно, несмотря ни на что, пытаемся вести войну цивилизованными методами. Как-то, например, если мы задержали наводчика, который наводил на нас авиацию, которая нас обрабатывала основательно, но это офицер украинской армии, это офицер, который выполнял свой приказ. Мы ему обеспечили вполне нормальное содержание здесь. Он поел халявной колбасы, извините за шутку, каламбур. И на следующий день мы через посредника состыковались с командиром его части и передали офицера обратно в часть. Понятно, что я могу предполагать, что этот человек будет опять в бою, опять выполнять свои задачи. Но тем не менее мы пытаемся придерживаться каких-нибудь более-менее нормальных, я не скажу там человеческих, но хотя бы каких-то более-менее цивилизованных норм ведения войны. Для того, чтобы именно они не скатились к тому, что мы могли наблюдать в Чечне, например. Это не нужно. Это гражданская война, но и гражданская война может иметь определенные рамки. Мы пытаемся за них не выходить.

– Ну, в Чечне тоже вначале летчиков нам передавали, мы отдавали пленных, но потом жестокость взяла верх, к сожалению.

– Ну, вот, например, последний эпизод. Мы подбили в районе Саур-Могилы, которую мы удерживаем, три единицы боевой техники как бы наших оппонентов, повторю это слово. Просто язык не поворачивается называть их врагами, да, условно говоря, пока еще не поворачивается. Первое, что мы начали делать, – это искать командира этой части, который руководил операцией, для того чтобы выяснить, сумели ли они эвакуировать личный состав и экипаж этой подбитой «Ноны». Если они не сумели, мы прекратили бы огонь, предоставили бы им возможность эвакуировать экипаж. Это единогласное решение личного состава. Будем стараться, насколько возможно, придерживаться таких правил. Жестокость сама придет, и никто не проконтролирует. Пока есть возможность, будем контролировать. Но объективно мы очень ждем националистов, очень ждем «Правый сектор». Может быть, тогда вот эта жестокость, она как раз таки и возымеет свою силу.

– Иностранные добровольцы большую играют роль в вашем движении? Сербы, может быть, еще кто-то?

– Нет, сербов здесь нет, ну, по крайней мере, в нашей бригаде. Из всех иностранцев есть россияне и южно-осетины. Ну, поскольку Южная Осетия еще не присоединилась, то будем считать это иностранным государством. Ну, это все формально, сами понимаете. Но это исключительно добровольцы на самом деле. Я наблюдал реакцию публики, когда один из корреспондентов, по-моему, Sandy Times, Марк, комментировал то, что он увидел на Мариновке. При просмотре киевского телешоу, я наблюдал реакцию публики, которая у Савика Шустера сидела в зале. Они настолько недоверчиво отнеслись к тому, что здесь на самом деле добровольцы. Поверьте, я периодически предлагаю людям деньги. В том смысле, что вам, мужики, на расходы какие-то нужны же деньги, наверное. Они отказываются. Это люди-бизнесмены, это люди, которые пришли сюда абсолютно по доброй воле. Ну, в частности, осетины. Я, честно говоря, первый раз столкнулся с этим народом. Они, во-первых, православные люди, очень серьезные, устойчиво верующие, по-своему глубоко. И у них вот такие нестандартные реакции на многие привычные для нас вещи. Особенно связанные с честью, связанные со способностью держать слово, которое они дают. Поэтому да, в каком-то смысле они играют роль. Но это роль больше моральная. Потому что каких-то таких великих военных экспертов здесь не присутствует. Да, есть люди, прошедшие военные конфликты. Они могут дать отдельный совет, как выжить в этих военных конфликтах. Даже как уничтожить как можно больше противника. Но тем не менее так, чтобы это были какие-то профессиональные специалисты, которые бы с точки зрения учебно-методического процесса оказывали бы нам свои услуги и учили бы людей, как нужно убивать. Во-первых, нет на это времени. Понимаете, что хорошего специалиста нужно годами готовить. А это все болтовня и пустые разговоры о том, что вот приезжает кто-то, консультирует, инструктирует. Бой учит быстрее человека. И даже если человек психологически выдержанный, но не очень хорошо умеет стрелять, он имеет гораздо больше вес в бою, чем тот, кто хорошо умеет стрелять, но при этом прячется при каждом выстреле. То есть не ведет ответ на огонь и прочее. То есть да, осетины имеют значение, но больше морально-психологическое. Потому что они своим примером самоотверженности, того, что они ради своих братьев, христиан, православных, бросили свои семьи, бросили свои налаженные бизнес, работу и прибыли сюда. Я вам скажу так, у некоторых за то время, пока они здесь находятся больше трех месяцев, их бизнес уже лег, не приносит доход, но они тем не менее упорно продолжают оставаться здесь. Несмотря на некоторые наши неуспехи, они с нами рядом и будут, я думаю, идти до конца. И на людей это производит серьезное впечатление, очень серьезное. Их не так много на самом деле, но они есть.

– Так это долго может продолжаться, когда же победа?

– Сейчас в Украине сложилась очень тяжелая политическая обстановка. Каждый месяц ведения здесь боевых действий, он для них, это штык лопаты в могилу. Потому что там Порошенко не простят победы. У него патовая ситуация. Казнить нельзя помиловать. Продолжать войну? А теперь уже на наших условиях. Потому что силы сконцентрированы в мегаполисе. Единственный вариант, который они могут ввести, либо разрушать этот мегаполис до конца, но я посмотрю на реакцию мировой общественности, и России в том числе. Даже Славянск не разрушен так, как это показывается в средствах массовой информации. Все равно это были моменты работы по окраинам, по поселкам-сателлитам. Если они решатся разрушать Донецк, то они создадут нам очень много укрепрайонов, в которых мы будем просто неуязвимы. Поэтому они с каждым своим шагом загоняют себя глубже и глубже в определенный кризис. Поэтому если Порошенко будет развивать наступление здесь и в центральную Украину поплывут ручьи из цинковых гробов, то это для него политическая смерть. Если он остановится, то все ультранационалисты, которые воюют против нас здесь, они могут пойти и начать выяснять с ним отношения. К чему-то это приведет? Они в любом случае должны будут признать, что здесь должна быть автономия. Мы не хотим подчиняться тем правилам, которые задает для нас украинская власть, усиленная националистическими батальонами, в любом случае. А то, что сейчас им предстоит пережить, украинская армия пережить не сможет. Для нее это будет просто коллапс. Война в условиях города для украинской армии просто гибельная. Здесь достаточно всего, что оставит украинскую армию здесь навеки. Они должны это осознать, они должны это понять. Те люди, которые возглавляют на сегодняшний день украинскую армию, они должны четко и хладнокровно просчитать свои успехи и шансы. Шансов у них нет. Прежде чем здесь истощатся запасы питания и топлива и вооружения, истощится сама украинская армия. Они могут не сомневаться. Соответственно, это будет хоть тяжелое для нас, может быть, даже пиррова, но победа. Понимаете, тогда здесь произойдет то, за что боролись. Если уж Украина не хочет образумиться и предоставлять свои руки для того, чтобы американцы таскали жареные каштаны их руками из огня неосознанно, то мы таскаем для нашего братского русского народа эти каштаны из огня вполне добровольно. Потому что это вопрос идет о выживании русского мира. Исключительно. Здесь вопрос не о наших внутренних разборках. Идет экспансия. Она продолжается все века. И она никуда не девается. Поэтому здесь вопрос так: либо мы выживаем, то вместе. Россия чем может, тем помогает. Помощь очень существенная. Гуманитарная помощь, поддержка. Люди, которые сюда едут добровольно. Это очень значимо. И мы, в принципе, сами в состоянии справиться с теми проблемами, которые здесь есть. Сами.

– Ну, вы же не железный человек, вы конкретно. Вот вас иногда гложут сомнения, метания какие-то, которые командиру внешне не присущи, но внутренне каждый человек… Что вас беспокоит прежде всего? Я имею в виду не стратегия какая-то, а вот что вас может вывести из себя, что вас может опечалить даже при таком спектре нагрузок психологических, к которым вы привыкли вот сейчас в этой ситуации?

– Исключительно потери личного состава. У нас людей достаточно, но это не пушечное мясо. Мы не создаем картинки, мы хотим нормально, грамотно воевать. Мы потихоньку учимся это делать, получая какие-то возможности, временные интервалы для того, чтобы осуществлять процесс обучения личного состава. Я готов перед каждым из тех бойцов, которые на сегодняшний день у меня в бригаде из Славянска, они вышли разными группами, они осели у разных командиров, в том числе и у меня, я готов перед ними склонить колени за то, что они дали нам возможность подготовиться и сформировать, как вы правильно выразились, уже из батальона бригаду. Мы достаточно технически в военном отношении оснащены. Поэтому мы, учась воевать грамотно, учитываем в том числе и те, может быть, ошибки прошлых лет, когда к людям относились без должного пиетета. Мы хотим научиться делать так, чтобы воевать грамотно и при этом терять людей как можно меньше. И если будут потери, то, соответственно, это единственный фактор, который будет меня дестабилизировать. Но не настолько, чтобы разучиться воевать.

– А в прессе данные точные дают по потерям украинской стороны и со стороны Новороссии?

– Мне тяжело судить о том, какие потери несет украинская сторона. Тяжело на самом деле судить, потому что мы статистику не ведем. Я думаю, что потери существенны. К сожалению, до меня доходит информация о том, что в районе боевых действий, в районе Славянска, как говорят очевидцы, очень много небрежно закопанных тел, которые сейчас на Украине объявлены в розыск. И таких захоронений там предостаточно. Я думаю, что украинской стороне выгодно занижать количество потерь. Я думаю, что речь идет о порядках цифр. Это не разы даже, скорее всего. Что касается наших потерь, то я могу говорить только исключительно за свое подразделение. Если в течение наших операций, которые мы проводили, учитывая первый бой на Карловке, унес пять наших жизней. Это когда к нам близко подступил правый сектор, то на Мариновке унес два наших товарища. Бой в аэропорту, вы знаете, сколько унес. Это порядка ста человек. Мы предпринимали неоднократно попытки их эвакуировать, и каждый раз мы вынуждены были уходить оттуда. Мы отмолим грехи за то, что мы не похоронили их по обряду, мы справимся с этой проблемой, но класть живых людей тоже проблема, понимаете. Три недели нашего боестолкновения на Саур-Могиле принесли нам двух легких «трехсотых». Наши операции и наши боестолкновения в районе Карловки не прекращаются, и каждый день там обстреливают людей, пока, слава богу, не унесло никого. Поэтому потери достаточно умеренные в этом отношении, хотя нельзя так говорить, но это боевые действия, к сожалению, приходится признавать это как факт. Я отдаю отчет в том, что я говорю.

Ходаковский – это вообще человек, непривычно для военного много думающий, мыслящий, что-то все время формулирующий внутри себя. Он неспешен, но порывист, всегда думает, прежде чем ответить на вопрос, задумывается в ходе беседы. Иногда смотрит на собеседника застывши, задумывается о чем-то своем.

Как командир, Скиф абсолютный приверженец дисциплины. Он очень строг, очень, но удивительно, его очень любили эти разномастные ополченцы, очень высоко его ценили. Ревновали к успехам соседние командиры. Я не помню, чтоб Скиф с кем-то весело разговаривал в курилке или на привале. Максимум он отправит подчиненному какое-то ироничное изречение, он всегда серьезен, улыбается редко. Почему я сказал порывистый? Я сам наблюдал, как Александр Сергеевич мог схватить за грудки нерасторопного подчиненного, тряхнуть его сильно, громко повторяя какую-то невыполненную команду.

Одной из самых ярких страниц истории «Востока» стала оборона Саур-Могилы, важнейшей высоты на востоке от Донецка, прямо у российской границы. Вначале там оборонялась рота «Востока» около девяноста человек. Но из-за особенностей высоты трудно было обустроить эффективные позиции для такого количества бойцов. Поэтому позже на Саур-Могиле несли дежурство 30 человек, которые менялись. Во время одного из боев против «востоковцев» противник использовал столько бронированной техники, сколько на высоте было бойцов. Атаку отбили с потерями, утром у нас на Саур-Могиле было 32 человека, а вечером в живых осталось семеро. И теперь погибшие похоронены там.

Скиф рассказывал, что один из добровольцев был ранен в живот, все товарищи были задействованы в сражении. Раненый не попросил помощи, он не мог отвлекать бойцов с позиций. Он зашел в помещение под монументом, лег на диван и тихо умер. Такой незаметный подвиг помог выстоять и победить. Сейчас он покоится на вершине Саур-Могилы вместе с остальными «востоковцами», которые погибли в тот день.

– Едва начались позиционные бои, батальон «Восток» заполнил собой полигоны, те, кто не был на передовой, бегали и стреляли. Я не раз видел, как этот батальон работал на полигоне до седьмого пота.

Ближе к 2020 году Ходаковский начал делать упор на штурмовые и наступательные действия. В городе Ясиноватая подбирались заброшенные высотные здания, подальше от посторонних глаз, и начинался настоящий штурм. Александр Сергеевич ходил по этажам с тростью и лупил ей по закрытым бронежилетами спинам, громко командовал, учил, указывал, как надо делать.

С формированием Народной милиции ДНР (армии) из батальона «Восток» начали уходить люди, получающие выгодные предложения, связанные с более высокими должностями, или находя в армии более интересные условия развития, график службы. Ходаковский сформировал три территориальных батальона и известный своими подвигами 11-й полк, ныне 114-я мотострелковая бригада, которая гремит на фронтах СВО.

– Кстати, у Скифа был заведен очень интересный блог в Телеграме, сотни тысяч подписчиков и никакой рекламы, он отказался от блога в связи с возвращением на официальную государственную службу. В ту пору один из активных в соцсетях россиян назвал его блогером, чем очень сильно задел Ходаковского, и я Александра Сергеевича здесь понимаю и поддерживаю, не его уровень.

Кстати, Ходаковский не способен к каким-то перепалкам в сетевых боях, в интернете. Он может очень быстро и жестко ответить и решительно перейти к реальному контакту, это черта донбасская, там такие ребята живут.

Вот Александр Сергеевич рассказывал, как упорно занимается противник идеологическими атаками ДНР, но он и сам способен на проведение весьма оригинальных идеологических акций. Я помню, как в окопах на позициях напротив Авдеевки Ходаковский и его подчиненные накачали пару десятков шаров, это было на 9 мая, и отправили их по ветру с красным знаменем Победы на позиции Украины. По шарам стразу стали стрелять, но эта конструкция застряла на проводах ЛЭП, что сделало акцию более удачной, враги долго пытались сбить знамя. В этом мероприятии участвовал и новый глава ДНР, Денис Пушилин, тоже, как и все мы, в бронежилете и в каске.

Еще одна интересная акция: батальон «Восток» собирал добровольцев копать оборонительные позиции под Ясиноватой. Приезжали молодые и старые люди из разных городов России на выходные покопать окопы, траншеи и в этот же день уезжали домой, в Россию. Это еще во времена ДНР.

Как репортер, я много и с удовольствием работал в батальоне «Восток», брал интервью и у солдат, и у офицеров, у самого Скифа. Мне припоминается наша встреча в 2020 году в Донецке. Это уже был чуть другой Ходаковский, и я был другой. Мы рассуждали о делах на фронте, о политике, о месте темы Донбасса в мировых процессах. И тогда Александр Сергеевич называл украинцев противником, перелом отношения к Украине и приобретение ненависти, все это уже произошло.

– А формально всего ли хватает для полной государственной структуры в ДНР, на ваш взгляд?

– Формально? Структурно? Да, да, хватает достаточно. Достаточно создано институтов, ведомств, министерств, то есть формально всего хватает. Не хватает, по сути, по наполнению. Не хватает квалифицированных специалистов. Не хватает кадров. Человеческий фактор здесь играет существенную роль. А мы в дефиците в этом вопросе.

– А где они не в дефиците?

– Мы свое государство строим чуть более полутора лет, поэтому, естественно, что мы еще только в начальной стадии формирования всей структуры. Поэтому, понятно, пока мы наберем кадры, пока подготовим, в любом случае у нас будет достаточное количество пробелов. Ведомство есть, министерство есть, правоохранительная система создана, судебная система в стадии завершения. Это все, в принципе, сейчас увязывается, согласовывается работа всех министерств и ведомств. По идее, можно сказать, что структура самоуправления уже выстроена. Вопрос в том, как она работает, достаточно ли эффективно. Степень эффективности мы повышаем за счет того, что мы проводим, так или иначе, чистки, ротации. Первые неквалифицированные кадры мы стараемся убирать на другие задачи, на другой функционал, заменяем уже более подготовленными. В любом случае мы уже сейчас занялись сортировкой, это неизбежно. Вы сами понимаете, что любой первый набросок нужно потом ретушировать.

– А силовой компонент государства ДНР?

– Силовые компоненты. То, что у нас сейчас армия, хотя и ограниченная по составу, но стала практически контрактной, потому что у нас все на материальной помощи, на денежном довольстве, это серьезный прорыв, потому что это и другая мотивация, и другой подход. И это, в принципе, делает эту армию более-менее профессиональной.

– По вашей специализации вопрос: насколько мощно сейчас работают спецслужбы Украины против ДНР?

– Работают, и мощно работают. Но больше всего их влияние мы видим в области так называемой информационно-пропагандистской войны, потому что они работают на демотивацию населения, это с одной стороны. С другой стороны, они часто прибегают к методологии сеяния паники, недовольства. Они работают достаточно эффективно, потому что у них хорошая школа и хорошие учителя. Мы помним, как американское посольство в Киеве готовит каждую неделю минимум 40 человек, которые натасканы на блогерскую работу, на соответствующие методы и приемы, которые в этой среде хорошо применяются. Насколько контратакует ДНР? Слабее. У нас методика не так развита, потому что у нас, во-первых, никто этим профессионально никогда не занимался, мы сейчас как любители действуем. Есть достаточное количество людей, которые самоинициативные, такие от сохи, скажем так. Они быстренько себя проявляют, они выстраивают какой-то щит, но в то же время на работе украинских спецслужб помогают и те естественные трудности, которые у нас здесь формируются и уже сформировались. Это работает на их пропагандистскую машину, они этим умело пользуются и выстраивают свою логику атаки на нас. Это одна сфера их деятельности. С другой стороны, оперативно-агентурную работу никто не отменял. Тем более миграция с нашей стороны на территорию подконтрольной Украине и наоборот, она осуществляется постоянно, поэтому здесь никто не сможет до конца отследить все перемещения и агентуры противника, и агентов влияния, так или иначе. Поэтому с этой проблемой тоже сталкиваемся, но, насколько возможно эффективно, мы ее преодолеваем.

– Статистика есть в этой области какая-то?

– Статистику мы ни при каких обстоятельствах, естественно, не обнародуем. Понятно, что это является нашим государственным секретом, который еще не скоро увидит свет. Поэтому мы пока это все придерживаем в подполье.

– Много разговоров о диверсионно-разведывательных группах, которые ходят по ДНР и Донецку. Насколько это опасно?

– Это опасно, это опасно в потенциале. Потому что мы как-то увлеклись, особенно после второго Минска, демилитаризацией. И вы видите, что у нас во внутренних районах уже практически нет блокпостов. Ранее мы создавали целую систему внутренних блокпостов, которые в случае чего автоматически становились опорными пунктами. То есть такие боевые позиции, по сути, сейчас этого нет. Я считаю, что это абсолютно неправильно, потому что фильтрационные меры, режимные меры принимать надо. А если противник прорывается или проходит сквозь нашу линию обороны, то действие тут здесь уже не пресечено, противник будет действовать абсолютно беспрепятственно. Это одна из сторон. Другое дело то, что противник располагает достаточно квалифицированными кадрами, и их действия ограничиваются линией соприкосновения. Они заходят иногда в населенные пункты, прилегающие к линии соприкосновения с нашей стороны. Вот недавний случай, он может быть не такой знаковый, но в то же время демонстрирует их работу. Они зашли в районе Верхненотецкого, если не ошибаюсь, в населенный пункт, отловили сторожа, избили его, продемонстрировали свое присутствие и покинули территорию. Соответственно, информация проходит, меры принимаются, но больше меры прифронтового характера. Я бы не сказал, что мы настолько беззубые, что позволяем им спокойно разгуливать, где им заблагорассудится. Разумеется, все меры, которые можно предпринять, мы предпринимаем. И военная полиция работает, и Министерство госбезопасности, и милиция работает. Поэтому здесь эта угроза так остро не стоит. Но если они поменяют подходы, если они, конечно, сделают усилия в этом направлении, опасность будет присутствовать.

– Это на фильтрационном водном пункте украли сторожа, да?

– Да, мы об этом мало говорим, чтобы не запугивать население.

– Это ж стратегический объект, насыпь в воду мешок какой-нибудь дряни, и все.

– Да, нас уберегает от такого рода бесчеловечных диверсий то, что через нас транзитом проходит вода и направляется в Мариуполь. Соответственно, то, что будет причинено в качестве вреда нам, отразится и на Мариуполе. Они обводной канал пытаются проложить, я так понимаю, что они его еще не закончили. Поэтому противник в некотором роде находится в зависимости. И когда в период интенсивных боевых действий часть этой фильтрационной станции подвергалась артобстрелам и с нашей, и с их стороны она выходила из строя, то мы договаривались о прекращении огня, отправляли туда специалистов, они ее восстанавливали, и водоснабжение, в принципе, сильно не страдало в Донецке.

– А вообще насколько опасен противник? Он ведь, кроме информационных и реальных диверсий, обстреливает нас.

– Ну, обстрелы обстрелам рознь. До сентябрьских Минских соглашений эти обстрелы доставали до окраинных районов города, Донецк со всех сторон простреливался перекрестным огнем. Если учесть, что от центра города до линии соприкосновения не больше 15 километров, то, в принципе, любая артиллерийская установка с ее дистанцией стрельбы добивает до центра города. Поэтому тогда обстрелы наносили существенный урон, и уровень нервозности населения очень сильно повышали. Сейчас в силу того, что как-то соблюдаются договоренности о прекращении огня крупным калибром, они худо-бедно прекратились, несмотря на активизацию на линии соприкосновения. Противник старается забрасывать нас подарками, локализуя огонь в районе линии соприкосновения. Пока центр города не страдает, и слава богу, но все это может измениться в любую секунду. Противник просто изменил координаты, и снаряды полетели совсем в другом направлении. Опасность присутствует всегда, и если в Киеве будет принято какое-то полубезумное решение, то люди опять начнут страдать и в центральных районах.

– Пленные. Насколько велик этот фактор взаимоотношения сторон? Влияние на позиции друг друга, на торг, на болевые точки?

– Фактор пленных – это какое-то отдельное явление, живущее само по себе. Мы почему-то отходим от каких-то гуманистических подходов к этому вопросу. Мы устраиваем торги по этому поводу. Хотя я считаю, что это не совсем правильно. У нас были эпизоды, когда к нам обращались украинские командиры, кадровые военные и просили ускорить процесс выдачи плененных нами украинских военнослужащих, потому что Восьмого марта матери и жены хотели бы их увидеть. Мы всегда шли навстречу, но и мы в тот период, вот август, сентябрь, октябрь, видели со стороны украинских вооруженных сил достаточно лояльную позицию по этому вопросу. И вы помните, как у нас складывались отношения странным образом, что у нас единственный на трассе Ясиноватая – Горловка проездной пункт на Красном Партизане контролировался украинскими вооруженными силами, а рядом стояла водонапорная башня, на которой развевались три флага. Украинский, ДНРовский и Российский. Это уникальное было вообще само по себе явление и дополнялось это тем, что, например, наши ополченцы вместе с украинскими вэсэушниками чинили крыши гражданским людям в точке соприкосновения. Это задокументированные факты, и это показывает степень еще не утраченных нормальных человеческих взаимоотношений. А сейчас даже такие вещи, как обмен Ясиноватая – Горловка, Украиной превращаются в элемент торга и давления. Мы не можем решить даже вопрос подбивки статистики. У нас иногда всплывают неизвестные ранее пленные, например, как бывший помощник мэра города Дебальцево, который даже в наших списках не числился. Мы не можем нормально восстановить списки, которые бы четко показывали, какое количество наших пленных находится там. Естественно, с нашей стороны тоже принимаются определенные меры. Естественно, мы не хотим здесь прогадать, потому что мы весь, употреблю некрасивое слово, фонд пленных обменяем, а там окажутся еще люди на той стороне, соответственно, потом нам просто не на кого будет обменивать наших людей. И отсюда возникают всевозможные схемы, начиная от всех на всех, заканчивая какими-то иными соотношениями, включая в том числе значимость тех или иных задержанных, плененных, офицеров или рядовых военнослужащих.

– Президент Украины Порошенко говорит: ребята, а зачем сейчас менять, надо менять, когда закончится процесс захвата пленных.

– Это не так нужно ставить вопрос, потому что процесс захвата пленных – это не охота на людей, никто не устраивает сафари по поводу отлавливания пленных и коллекционирования. Пленные попадают в плен только тогда, когда активизируются боевые действия, когда боевые группы ходят, перемещаются, как у нас позавчера одна из групп, которая зашла в эту зону соприкосновения, где сейчас активизация, она дважды едва не была отрезанной. Только чудом и за счет профессионализма ребят удалось отбить попытки окружения, а ведь в этом случае по истечении боекомплекта вероятность пленения наших бойцов, которые оказались в этом положении, была бы очень высокая. Соответственно, не было бы активизации, не было бы пленных. Тогда надо говорить не о том, что не надо менять пленных, а о том, что не нужно допускать активизацию как таковую.

– Тактически насколько выросли украинцы?

– Все растут, конечно, все растут. Когда начиналась война, ни чеченский опыт, ни опыт участия в других локальных конфликтах – Приднестровье, Балканы, Кавказ – не были здесь применимы, потому что там была своя специфика. И те добровольцы, которые приезжали, имея у себя этот опыт, очень быстро убеждались в том, что опыт окопной войны, опыт полномасштабной войны – это нечто другое. Соответственно, мы сейчас, уже находясь в этом режиме, ощущаем прирост собственного потенциала и возможностей, равно как и украинских. Потому что самое тяжелое – это налаживание взаимодействия между различными родами войск и подразделениями. То есть, знаете, как шутят – увязка, усушка-утруска, вот это то, что как раз произошло. Частично противнику этому мешают регулярные ротации, но мы у себя ротации не проводим, у нас подразделения одни и те же воюют, поэтому у нас этот опыт растет и накапливается. Украинцы имеют к тому же неслабый инструкторский ресурс, и мы начали обращать внимание даже на такие детальные вещи, как, например, способы установки растяжек: то, что преподают в классических военных учебных заведениях, это уже давно кануло в Лету. Сейчас применяются методологии очень трудновыявляемые, потому что применяются, во-первых, зачастую вместо стандартных гибких тросов, которые всегда шли в комплекте у инженеров, применяются тонкие методологии. Тонкая проволока, например, от ПТУРСов, которую практически нельзя заметить, условно говоря, применяется с такими обманными приемами, что можно быть введенным в заблуждение и обязательно напороться. Потому что только опытные люди, только те, кто с этим регулярно сталкивается, могут такие сюрпризы распознавать. И это только один пример. С точки зрения обнаружения позиций, с которых ведется огонь. Тоже очень выросла в этом плане и техническая сторона, потому что применяются различные приборы для того, чтобы быстро обнаружить, откуда производится огонь, и направить туда свою артиллерию. То есть это все подтянулось. Средства связи, средства подавления связи, все средства радиоэлектронной борьбы, это все сейчас обкатывается, апробируется. Плюс многие типы вооружений, которые считались необходимыми для группового вооружения, и прочее, одно сейчас отметается, что-то добавляется новое, соответственно, уже происходит переформатирование подходов в вопросах организации такой полномасштабной войны. И это, естественно, сказывается даже на ожесточенности в бою, потому что при такой интенсивности, при таком упорстве, как, например, продемонстрировали и наши, и украинцы на протяжении последней активизации, которая длится пятый день, я думаю, что год назад или полтора года назад результаты были бы достигнуты гораздо более значимые и более быстрые, с меньшими нагрузками. А сейчас за клочок земли в 500 метров в длину ведется очень серьезная борьба, и теряют, очень много теряют и украинские военнослужащие, естественно, и мы несем потери. А это говорит о том, что изменилась методология и уровень профессионализма растет с обеих сторон. Нам абсолютно неправильно и нельзя заниматься шапкозакидательством и недооценивать потенциал украинских вооруженных сил. Естественно, они тоже растут и подтягиваются, но это только демонстрирует и наш уровень, если мы способны им противостоять, если мы способны с ними бороться, это делает честь вчерашнему ополчению, которое постепенно превращается в регулярную армию.

– А наемники, воюющие с той стороны, они как-то влияют на ситуацию на фронте?

– Мне кажется, сейчас в меньшей степени важность его существует, потому что мы сами растем профессионально. Но тем не менее они всегда есть, желающие воевать против нас, есть и добровольцы с нашей стороны.

– Ну, так они как влияют на ситуацию?

– Никак. Они присутствуют, они не могут не присутствовать. Это чаще всего две категории. Это инструкторско-методический состав и работа снайперов, снайперские пары. Инструкторы-методисты, применяя опыт, который они получили ранее, естественно, они им делятся. Особенно когда поступают на вооружение новые типы вооружения. Естественно, работе с этим вооружением нужно обучать личный состав, и тут без них никак не обойдешься, особенно если это высокотехнологическое вооружение, или средства обнаружения, или еще какие-то военные изделия, с которыми надо научить людей работать. А что касается вот таких охотников за головами, конечно, они погоду не делают, они действуют исключительно по своим внутренним позывам выбраться на Украину, пострелять, получить какое-то удовлетворение. То есть это циничная такая сторона. Я сталкивался с такими не единожды, хотя не могу сказать, что мы массово брали их в плен. Это ситуация, связанная с прибалтийскими снайперами, иногда женщинами, которые сюда приезжают. Ну и, естественно, не только прибалтийцы, но и европейцы. К сожалению, Кавказ присутствует и представлен всеми национальностями. Так или иначе, из Кавказа формируется отдельный батальон. Я не думаю, что они пришли сюда, будучи идейно мотивированными. Я думаю, что, скорее всего, мотивация там совсем другая. Поэтому с наемниками мы в таком виде сталкиваемся регулярно. Но есть одна тенденция. Их очень мало на линии соприкосновения. Они все-таки свою жизнь берегут. Они не для того деньги зарабатывают, чтобы не потратить их потом. Поэтому мы их в плен практически не берем.

– При таком повышении профессионального и технического уровня боестолкновений не грозит ли нам здесь ожесточение?

– Я думаю, что это больше политический вопрос, а не уровень профессионализма. То, что они готовятся, то, что они не расслабляются, то, что они находятся в постоянном режиме низкой стартовой готовности, это понятно. Мы имеем достаточно оснований, так убеждают нас достаточно хорошие разведданные, есть неплохая аналитика по этому поводу. Но все будет зависеть исключительно от того, как будут разворачиваться политические перипетии. Если кому-то будет выгодно дать отмашку, то, соответственно, у нас, к сожалению, наверное, здесь будет вариант ведения войны в условиях города. Потому что мы купировали развитие наших вооруженных сил, ограничились конечной цифрой, когда начали серьезно говорить о политических способах урегулирования конфликта. Чтобы не противоречить доктрине, которую мы декларируем, естественно, мы остановили нашу милитаризацию. У нас есть какие-то определенные ограничения, мы не наращиваем наш потенциал военный. А Украина, она не ограничена со своей стороны в таких возможностях. И конечно, она сейчас даже если не численно наращивается, то она структурно меняет свои вооруженные силы, переходит опять же все больше на контрактную основу, противник имеет возможность убирать и сепарировать те подразделения, которые наспех формировались из набранного ополчения, без особого желания участвовать, особенно если мы говорим о тех районах, которые соприкасаются с Донецкой областью. Днепропетровская, Харьковская область, там люди не были сильно мотивированы, особенно люди нецентральных районов, скажем так. Поэтому они убирают, так сказать, неблагонадежных, подтягивают сюда тех, кто готов воевать, умеет воевать. Сейчас вот мы столкнулись, например, с добровольцами противника из Кременчуга, из Полтавы. Видно, что люди пришли сюда, зная и понимая, зачем они сюда пришли. Поэтому я не исключаю, что если Украина перейдет к полномасштабному наступлению, то мы вынуждены будем оттянуться к окраинам города, занять позиции и применить методологию, которую применяли в отношении федеральных войск, например, в Грозном, в Чечне. И во многом это и удерживает Украину от перехода к такому наступлению, потому что тогда потери для них будут несопоставимыми. Это война в условиях города, но и потери для города будут, конечно же, на порядок более тяжелыми, чем даже сейчас видим.

– Готово ли сообщество международное к миру в ДНР? Я вас спрашиваю как участника, который шкурой чувствует ситуацию, а не как специалиста в пиджаке, который ходит из Думы в Раду, из Рады в правительство. Вы чувствуете или нет?

– Относить к международному сообществу участников процесса, то есть Украину и ДНР… А американцы, у них там свои тараканы в голове, у них там ЦРУ работает по своим законам, то есть по нашему ощущению мировое сообщество не хотело бы, чтобы здесь все превратилось в полномасштабную войну, потому что куда дальше это покатится и к каким последствиям приведет, учитывая, что мы на одном континенте, одному Богу известно. Поэтому мы видим усилия, которые прилагают те же европейцы. Мы даже здесь, на этом уровне, видим, потому что все-таки доступ сюда международных нейтральных организаций не ограничен. И в Красный Крест, и в «Врачи без границ», и в ОБСЕ. Посмотрим.

В первый же день СВО в батальоне «Восток» прозвучала тревога, и его колонны отправились на фронт. 22 дня «Восток» ломал оборону противника в Мариуполе, вместе с остальными частями прижимая его к Азовстали. Это были тяжелые бои, но «Восток» вклинивался в оборону врага и вышел на обозначенный для него рубеж. Потом начались тяжелые бои с участием батальона «Восток» на Времевском выступе в Угледаре.

Кстати, известный отряд российского околофутбола «Эспаньола» был принят в «Востоке», в его казармах, и своими долгими и продуктивными тренировками на полигонах бойцы «Эспаньолы» обязаны именно Ходаковскому и «Востоку».

30 марта 2023 года Указом Президента России Владимира Путина Александр Ходаковский был назначен на должность заместителя начальника Главного управления Росгвардии по ДНР. На новой должности Ходаковский отвечает за работу спецподразделений СОБРа и ОМОНа, а его бригада «Восток» переформирована в штатное подразделение Росгвардии. Ему присвоено звание генерал-майор полиции России.

И это настоящий генерал.