Киногерой неснятого фильма – Егор Горшков, позывной Вольга. Ох, какой интересный парень… Почему киногерой? Внешность, тембр голоса, манера держаться, как это все называют, фактура, по-моему, да, фактурный был человек, объемный, не плоский. Выспрашивать у него, кто он такой, откуда приехал в Донбасс, чем занимался раньше, было невозможно. Я спросил обо всем этом при первой встрече, Егор смущенно улыбнулся и ничего особенного про себя не сказал. Он был очень скромным и очень воспитанным, деликатным, это была его природная черта, не выработанная пажеским корпусом или юнкерским училищем. Мы очень много общались, и, слава богу, остались его большие интервью, которые дают понять, кем он был на самом деле.
Дальше. Вы знаете, что такое организация «Суть времени»? Общественная, левопатриотическая организация. Это из официального определения. Я бы добавил – секта, идеологическая структура, созданная политологом, драматургом (говорят шепотом, генералом какой-то спецслужбы), Сергеем Кургиняном. Я так и не смог понять, в чем суть «Сути времени», но мне были очень интересны парни миссии этой структуры в Донбассе. Я бы даже сказал, не миссии, а боевого крыла «Сути времени», которым как раз и командовал Егор Горшков. Вот эти ребята мне были в общих чертах понятны, их я бы мог сравнить с бойцами Патриотического союза Курдистана, да-да, именно с курдами севера Ирака пешмерга (в переводе с курдского «те, кто смотрит смерти в лицо»). Давайте я сейчас чуть отвлекусь от Егора Горшкова и поясню. Я видел курдов своими глазами, когда приехал в отряды пешмерга в Сулейманию, когда американцы взяли Багдад и управление Саддама обрушилось, Ирак превратился в «ничью территорию». Армия США запустила всю захваченную ими страну в свободное плавание – никаких законов и распоряжений, ни старых саддамовских, ни новых американских. На улицах стали продавать спиртное, в кинотеатрах показывали порнофильмы, а экс-офицеры вооруженных сил развалившегося Ирака выстроились в очередь на спонтанных биржах труда. Курдистан стоял отдельно идеологически, политически и географически. Там я увидел вооруженных людей в национальных комбинезонах, то есть военный китель, переходящий в просторнейшие шаровары, плюс чалма и шикарнейшие, торчащие в стороны усы. Так вот пешмерга – это бойцы, сила которых в идейности, в патриотической верности. Там мне сказали: если боец идейный, то его просто научить метко стрелять и быстро бегать, короче, хорошо воевать. Если не идейный, ты ни на что не способен.
Так вот, в Донбассе я увидел идейных бойцов, которые приехали и научились воевать, боевая подготовка и боевые способности для них были не чем иным, как орудием реализации их идеи на мятежной территории. «Суть времени» – это было, с одной стороны, братство, закрытое от остальных, но, с другой стороны, принимали в которое всех желающих, но далеко не каждого в нем оставляли. Если ты «идейно гулящий», ты для «Сути времени» не подходил, если ты ставишь идеи, проповедуемые братством выше своих или чужих желаний, проблем, страхов, то ты попал туда, куда нужно.
Вы представляете, сколько всего я хотел услышать от Вольги, едва понял, что этот человек острого ума и с большим андеграундом, да еще такой миссии. Он не был всезнайкой, если чего-то не понимал, сразу признавался в этом, хотя… Я не помню моих вопросов, поставивших Егора в тупик.
Кстати, Вольга – это название одной из русских рек, Вольга – это и древнерусское имя, есть еще один вариант, Вольга – русский бог, отвечающий за магические силы, дарящие мудрость и богатство. Ну и Вольга Святославович – герой русских былин. О происхождении Егора Горшкова можно найти меньше информации, чем о происхождении его позывного.
Если изучать послужной список Вольги, так для него должность, по-моему, совершенно ничего не значила, тем более ее громкое название. Мы познакомились, когда он был заместителем командира одного из отрядов спецназа ополчения, затем армии ДНР Виталика Хана (Хан – позывной). Забегая вперед, скажу, что жизнь сводила и разводила эти две неординарные личности, но погибли они, в конце концов, вместе, подорвавшись на мине, проезжая по передовой в одной машине. В 2015 году Вольга был заместителем Хана по ведению боевых действий. Это не значило, что все остальные в спецназе занимались чем-то другим, наоборот, только боевыми действиями, но Вольга был погружен в этот процесс глубже остальных.
Там же, в отряде спецназа, построенного по классической российской схеме, служили и воевали остальные члены боевого крыла «Сути времени» на самых разных должностях, от пулеметчика до руководителя подразделения информационного противоборства. В крыло входили иностранцы, например, погибший позже в СВО колумбиец Альфонсо, трагически почивший в Петровском районе Донецка легендарный американец Техас. Сам отряд спецназа, копируя нашу систему, имел все российское, от штатно-должностной структуры до программы подготовки и реализации задач, его бойцы занимались разведкой и диверсиями в тылу украинских войск и на линии фронта.
Находясь в Донбассе с весны 2014 года, к лету 2015 я решил поработать в этом отряде и после разговора с Ханом был отправлен в Донецкое депо, где Вольга являлся старшим от спецназа. Это была линия фронта, передний край, за оборону которого отвечали спецназовцы. Они дежурили в окопах, вели наблюдение за противником, не давая возможности ему незаметно подкрасться и атаковать. Довольно часто прилетали 82-миллиметровые мины, они разрывались на некогда уютной зеленой территории, всковыривая добротные асфальтовые дорожки. Прилетали снаряды и покрупнее, например один, 152 мм, разорвался прямо на путях, разбросав вокруг искореженные рельсы и сломанные шпалы, оставив после себя огромную воронку.
Сам Вольга и его бойцы разместились в подвалах административных двухэтажных кирпичных домиков. Там был и штаб, и пункт боевого управления, и временный пункт дислокации, то есть спальные помещения, кухня и столовая. Вечерами и ночами, а то и днем мы с Вольгой беседовали на разные темы. Вот мы прогуливаемся по линии фронта, и Егор объясняет, что здесь происходит.
– Вот здесь наша позиция. Вот эта вот дорога, которую ты видишь, это танкоопасное направление. То есть серьезных преград для танков нет. Мы как дополнительный буфер. Плюс ведем разведку. И здесь же обкатываем ребят, когда приходит молодежь, или люди, которые либо не имели боевого опыта, либо имели очень мало. Но это самое благодатное, когда ты с азов системно обучаешь человека. Проще всего обучать нулевика. Потому что у ополченцев есть некие боевые навыки, которые надо еще из них выбить. Они эффективны для военной кампании прошлого года, зимы, начала этого года. Но к весне уже тактика Вооруженных сил ДНР и тактика нашего противника существенно изменилась. И требуется уже не столько личный героизм, а четкое взаимодействие. Понимание картины, рисунка боя. Есть свои особенности, у каждой войны есть свое лицо, есть общие законы, а есть свое лицо. Так, это крайняя позиция? Это крайняя, да? Да, это крайняя. Дальше можем вот пройти, я дальше покажу интересный ракурс.
Мы достигаем рельсов, которые красивым изгибом уходили вдаль. Егор продолжает:
– Здесь на начальных этапах очень важен был личный героизм. Один человек мог поспособствовать как проигрышу боя, так и его существенным изменениям даже в невыгодных условиях. На первых этапах это роль личности. Причем личность не классическая, не какой-нибудь белый рыцарь на каком-нибудь сраном коне героическом. Это человек, который готов, даже не всегда понимая риски, он готов брать ответственность и нести эту ответственность, он потом в кусты не прыгает. И вот таких людей нашлось больше здесь, на Донбассе, а не с той стороны. Ну, и еще были особые факторы. Сейчас это артиллерия. Все-таки ударные, пробивающие, накрывающие удары, они действенны, и наиболее большие потери с обеих сторон – это артиллерийские потери. Теперь идет позиционная война, это не просто лобовые стычки. Здесь необходимо определенное терпение. Представьте себе: ополченец, еще кого-то потерявший, сдерживает себя, не моча их, а работает тактически. Это очень сложно для человека, у которого оружие в руках, он может стрелять.
Меня интересовало все то, что касалось добровольческого движения Донбасса.
Разговорить Вольгу на эту тему не имело труда, он этим живет.
– Егор, тут у тебя люди разные, я имею в виду бойцы. Если взять усредненный портрет, кто он, сначала работяга, потом ополченец, который отрешился от всего, решив воевать, а теперь вот после создания армии ДНР каждый здесь – профессиональный военный. Что с человеком происходит на территории Донбасса, если он решил взять в руки оружие?
– Люди пришли в ополчение в большей степени из-за возмущения. Для того, чтоб понять, что происходит. Я помню их в мае-июне 2015 года, это одни люди. Под Новый год это уже другие люди. Сейчас это люди абсолютно другого плана. А вот те, кто не смог пройти, перетерпеть эти три состояния, они пошли строить мирную жизнь, налаживать хозяйство и так далее. Изначально это у каждого был эмоциональный подъем. К зиме, на рубеже 2014–2015 года, добровольцы начали понимать, с чем они столкнулись, что все это противостояние конкретно изученному даже не врагу, а, наверное, какому-то такому тотальному, иррациональному злу, которое имело физические параметры, которое можно было пощупать и увидеть. Сейчас в третьем своем состоянии это люди, которые выбрали свою стезю. То есть ушла эмоция, ушло некое состояние озлобленности, ушла агрессия. Ну да, агрессия. Сейчас это люди, которые выбрали путь строительства профессиональной армии. Есть моменты переходные, не все еще завершилось, но за этот год, можно сказать, что ополчение прошло три стадии. Такие вот видимые и яркие.
– Про ополчение много что говорят, например, что в него набирают люмпенов, тех, кто не сумел найти себя в обычной жизни. Еще говорят, будто часть ополченцев сидят в специальной локации, в тылу, почему-то их не пускают вперед. А на передовой воюют совсем другие люди, которые даже лично не знают тех, кто сидит в казарме.
– Нет, это не так. По одной простой причине. Даже в регулярной армии всегда есть окопная правда, а есть штабная. И эти две правды никогда не сходятся до конца. Даже в армии, где все отработано, есть свой горизонт. То есть недостаток информации рождает избыток эмоций. А мы живем в XXI веке, у нас потеря смысла у многих произошла на переломе XX–XXI веков. Поэтому мужчина, потерявший какой-то большой глобальный смысл, он так или иначе превращается в разновидность сплетника. Безусловно, есть какие-то ситуации, когда люди получают специализацию, то есть они, допустим, планируют что-то на картах, играют в штабные игры и так далее. Человеку в окопах иногда трудно понять, чем они занимаются, возникают какие-то слухи о паркетных подразделениях и так далее. Я думаю, что каждому из этих паркетников проще и легче взять в руки автомат и пойти на передовую вместе с теми, кто сейчас здесь находится. Но они вынуждены брать следующую планку, потому что армия – это взаимодействие, это планирование, это разведка, это масса таких нюансов, которые не связаны с какой-то героикой, патетикой. Это тяжелая, кропотливая, очень нудная работа.
– Но есть же солдаты, которые боятся ехать на передовую.
– Ну, психофизика человека такова, что это нормально. У человека либо нет другого выбора, то есть мотивация поехать сюда значительно больше, чем страх. Ну, не боится только ненормальный человек.
– А в чем особенность армии ДНР, которая отличает ее от остальных армий непризнанных республик, которые потом кого-то признали, не признали?
– Если говорить пафосно, то у людей есть по-разному сформулированные ощущения, что они вернулись в историю. Любой маленький человек начинает делать историю, хотя последние 20–30, может, даже больше лет. Было полное ощущение отсутствия социальных лифтов и полное отсутствие процесса исторического и нашей повседневности. Здесь это все смешалось. Поэтому армия ДНР делает историю. Это если пафосно. Если чуть более проще, то… Ну, нынешнее человечество живет в таком фрагментарном сознании. Очень многим надо убедительно доказывать, что люди, которые сейчас сидят в Киеве, пришли к власти посредством переворота. Реально очень много людей и в России, и даже в Донецке, которым надо это подробно объяснять. Не говоря уж о населении Украины, которое сейчас находится под пятой Киева. Люди не помнят, в связи с чем начался этот конфликт. Армия ДНР это очень хорошо знает на потерях своих собственных, близких, родных, знакомых, на разбитой инфраструктуре, на противостоянии, на воспоминаниях, как начинали с ножами, травматическими пистолетами сопротивляться, останавливали бронетехнику своими телами.
Мы беседуем обо всем этом с Вольгой, прохаживаясь в касках и бронежилетах по территории депо, причем Егор указывает мне рукой, куда надо повернуть, объясняя жестом, что там противник и мы можем попасть на прицел. Вольга говорит тихо, спокойно, как на уроке, иногда заикаясь от былой контузии.
– Очень многие местные люди, в Донецке, в Донбассе, год назад, летом 2014 года, ждали, что придет украинское МВД, потом ждали, что придут Вооруженные силы Украины, разгонят эти отряды националистов, которые сюда рвались, наведут порядок. Потом ждали, что Россия должна какой-то порядок навести, потом мировое сообщество. Люди сидят и ждут. Здесь, в Донецке, есть немалое количество людей, которые до сих пор считают, что это война кого-то с кем-то, но их не касается. А с оружием в руках поднялись те, которые поняли, что дальше ждать некуда.
– Тогда что это за война?
– Знаете, здесь есть люди, которые очень хорошо понимают, очень четко чувствуют мировую игру. То есть они понимают, что это геополитика, что это война Америки против абсолютно другой, чуждой… Васильевки. Да, да. Война англосаксонского мира.
– И в этом окопном быту в непрерывной окопной тягомотине они это понимают?
– Когда люди включаются в живой исторический процесс, откуда что берется, непонятно. Сидит в окопах простой человек, шахтер, средняя школа, ПТУ. И он рассуждает, где-то ему не хватает терминов, но он очень четко подразделяет один уровень, другой уровень: интерес Киева, интерес бандеровцев, интерес англосаксов. Получается, что это главное и принципиальное отличие армии ДНР от остальных армий. Люди глубоко идеологизированы. И они политизированы, они следят за политикой, и их политические взгляды – это один из мотивов их участия в войне и их выбора профессионального в сторону армии, штатного.
– Ну да, сейчас же ополчение расформируют.
– Да, и остаются те люди, которые четко понимают, что время какого-то эмоционального всплеска прошло. То есть эмоции остаются, сила, энергия остается, но это уйдет в новую работу. Эти люди начинают строить армию своего государства, которая отлично знает, что это за инструмент, познает свое место в современной политике.
– Я тут, на передовой, замечаю некоторые нюансы. Здесь много женщин на передовой. Даже в американской армии, которую мы иногда считаем самой сильной в современности, даже там женщин не пускают в полевую артиллерию и в пехоту, в подразделения, которые непосредственно участвуют в боевых действиях. А здесь очень много женщин воюет. Здесь на штатных должностях могут стоять иностранцы из Колумбии, из Испании, из Франции, из России. Это ж тоже отличает армию ДНР?
– Есть отличия, но они связаны, в принципе, с отличием мира сегодняшнего от мира, который мы видели 20 лет назад. Если вспомнить добровольчество девяностых годов, то девчонок там было крайне мало, и они все равно были связаны как-то с деятельностью обеспечения. Русская женщина всегда еще отмечалась нашими классиками, что, если припрет, она там… И в избу войдет, и коня остановит, и так далее. Это раз. Во-вторых, мы имеем кризис человечества, кризис истории и так далее. И мужики-то вырождаются. Когда вырождается мужик, у женщины очень сильный инстинкт сохранения детей, какой-то своей земли и так далее. У кого-то этот инстинкт побуждает желание убежать, спрятаться, а кто-то, наоборот, просыпается, идет, берет в руки оружие. И очень многие женщины пришли сюда со словами «Чтобы вам было стыдно», обращаясь к тем, кто побежал отсюда. А сейчас это уже их осознанная позиция, то есть они уже понимают, что делают.
– А я вчера встречался с девушкой с позывным Рассвет, она медсестра.
– Вот даже если не говорить конкретно о Рассвет… Просто о человеке, если он, когда очень страшно, сосредотачивается на какой-то деятельности, он уже не думает о страхе, о том, что происходит. Рассвету очень важно спасти мальчишек. Она вытаскивала их на себе из-под огня, не разбирая, кто из какого подразделения. Сколько она казаков вытащила, она спасла всех наших ребят. Она просто сосредоточилась на помощи. А дальше пришло осознание, наверняка был страх. Как бы мы ни жили, у нас все равно есть время для одиночества, соответственно, для какой-то рефлексии. Победив этот страх, она осталась и женщиной, и в то же время стала воином.
– А иностранцы?
– Иностранцы по разным причинам приезжают. Кто-то за романтикой, кто-то приезжает и уезжает, кто-то пересматривает мотивы своего приезда и остается. Самый большой поток – это ребята испаноговорящие. Не только из Испании, есть, например, из Колумбии. Это некий такой привет из прошлого. Война в Испании 1936–1939 годов. Что-то похожее по атмосфере, то есть подобное тянется к подобному. Ребята все нюансы войны узнают здесь. Но с точки зрения атмосферы, которая здесь царит, в ополчении Донецка, Луганска, они едут на что-то знакомое. Это некая такая метафизическая ситуация. Но они идут в армию, они на штатные должности становятся. Они приезжают насовсем. Кто-то, может быть, и планирует вернуться, чтобы рассказать миру и так далее. Очень многие приезжают, ну, что уж говорить, если актеры поехали в Российскую Федерацию. Люди ищут. Здесь происходит нечто, некое, не побоюсь этого слова, мистическое что-то, как вот судьба Святого Лазаря. То есть некое оживление истории. И все это происходит на фоне трупа Европы, Старого Света, Нового Света, вот этого трупного запаха, здесь потянуло чем-то живым. Очень многие люди, не всегда осознавая рационально, они сюда тянутся, а здесь уже происходят какие-то самообъяснения. Так, давайте я вам покажу… Сейчас, сейчас, стоп.
– А что это за место, что за депо?
Вольга проводит небольшую экскурсию по позициям.
– Это бывшее депо, здесь идет так называемая промзона. Давай начнем с этих позиций. Покажу тебе, чтобы ориентировался. Здесь у нас позиция АГС, смотри, вот это железная дорога, по ней можно уйти на Авдеевку, а можно дальше в Ясиноватую. По этой асфальтовой дороге лучше не ездить, она кроется. Вот это промзона. Сразу же за ней узкоколейка, нейтральная территория, там часто ДРГ укроповские.
Вольга опять меня направляет рукой в сторону от угла, за которым уже опасная территория, где могут застрелить. Такое впечатление, что мы безмятежно гуляем по парку, только по какому-то определенному маршруту. Егор продолжает рассуждать.
– Некоторые сомневаются, что здесь, в Донбассе, можно построить вооруженные силы. Можно и нужно, здесь есть все возможное для того, чтобы их построить. Естественно, здесь есть свой менталитет, он особый, он не противоречит белорусскому, малоросскому, великоросскому. Он вобрал в себя все, и в то же время есть своя изюминка. Поэтому и армия здесь своя.
– А изюминка в чем заключается?
– Изюминка, если говорить о положительных вещах, то местного человека очень трудно разводить, то есть обманывать, им очень сложно манипулировать. Донецких развели в 2004 году сторонники «Оранжевой революции». Все, они второй раз не повелись. Киевская пропаганда работала, но они не повелись. Они не повелись и на местного магната Ахметова, который хотел купить Донбасс, а край все-таки экономический, появляется новая дорогая машина здесь, потом в Киеве и в Москве. И регион избалован деньгами. Есть шахтеры, условно говоря по-питерски, по-московски, гопота, а есть очень богатые люди.
Мы приходим к аккуратно подстриженному палисаднику, дальше за ним железная дорога, еще дальше – довольно густые заросли.
– Вот зеленку видишь, сразу за ней укропы. У них сейчас свой график, они его меняют, но, в общем, начиная где-то с семи вечера начинают стрелять, а самое любимое у них время – час ночи. Ну, в час ночи обычно летит туда, в Донецк. Вот вчера что-то горело в городе, это градами отработали они. Отсюда сполохи были видны. Я неделю здесь ребят не проведывал, они тут углубились, окопались. Сегодня буду проверять, как они подготовились за неделю. Видел воронку? 152-я пролетела. Причем они бьют-то вслепую, хотя отлично понимают, что здесь уже гражданских допустили, гражданские пытаются все что можно восстановить. И вот они подгадывают, когда гражданские идут с рабочих точек, и приблизительно по маршрутам, где пешеходные тропы, туда бьют. Это те, что стреляют в семь вечера. А ночью уже гарантированно бьют в город, сюда прилетают ошметки. А нас обрабатывают вот как раз с этой зеленки, ну и мы, соответственно, отвечаем.
Мы проходим еще немного и возвращаемся к нашей беседе об армии ДНР.
– Ну хорошо, а кто будет в основе офицерского корпуса, кто образует солдатскую среду?
– Вот соционику не дам, но там будут и шахтеры, и, скажем так, колхозники, или, как правильно, фермеры. Будут менеджеры, будут бывшие бизнесмены средней руки. Это очень интересно. Когда включается история после того, как ее отключили, очень интересно. Есть человек, который занимался финансовой аналитикой. Но он не офицер и никакой не сержант, не командир отделения. А есть парень, который уже и стаканчик выпивал, он и пенсию почти заработал, и стаканчик выпивал. И вдруг он включился в эту новейшую историю. И он уже командир роты в одном из подразделений. Такие интересные моменты происходят. В Югославии такого не было. В Приднестровье. Все-таки мы были осколком империи. Мы тогда все-таки где-то внутренне уже согласились, что проиграли. И наша добровольческая война там, это был наш кукиш, который мы Западу показывали напоследок. Мы туда не за победой поехали, мы приехали, чтобы нам не было стыдно потом. Это начало девяностых, когда Югославия еще была, она развалилась. Когда в Приднестровье начались расклады, Абхазия загорелась, это начало девяностых.
Совсем неожиданно Егор начинает говорить о себе, но потом снова переходит к истории и политике.
– Я служил срочную службу на флоте матросом, и потом сразу же начался развал страны. Я пришел, давал присягу еще Советскому Союзу, а увольнялся уже из демократической армии, прости господи. Поэтому я очень хорошо знаю и добровольческое движение, это мое поколение поехало туда. И я понимаю сейчас, что это был кукиш, мы уже прогнулись. А сейчас немножко другой процесс. И вот теперь я смотрю на эту молодежь и на своих ровесников, которые не спились, не обандюганились. Есть и бандиты, которые сюда приезжают. Ну, что такое человек с понятиями? Человек, которому можно дать наряд, и он пойдет работать. Есть такие. Здесь люди меняют свою жизнь абсолютно. Так… А вот сейчас мы потихонечку смещаемся к углу, потому что вот там уже бэха. Сюда ближе. Там стреляют. Аккуратно. Нас прикрывает зеленка. Когда ходим до конца, чуть смещаемся, нас прикрывает здание. И можно спокойно уже там вправо-влево идти. Когда доходим вот до той трубы, смещаемся влево, у нас короткий промежуток, видите, прострел. Там никто, даже снайпер уже оттуда не выцелит. И можем уже спокойно гулять до ворот и обратно.
– А противник далеко?
– А он вот там, полукругом. В этом направлении до него два с половиной километра, вот в этом три. А здесь по прямой метров восемьсот. За бугром нейтралка. Тут виноградники, они еще недавно там шастали, но мы их огорчили, они больше не ходят.
– А та сторона, Украина, строит ли она свои вооруженные силы? Или у них реформа?
– Дело не в реформе. Дело в первую очередь в изменении сознания. Человек, который выживает, он выживает не просто, он выживает активно. Человек, который не включает в экстремальных ситуациях активность, он не выживает.
– Но что их заставляет расти?
– Ну, во-первых, опыт. Мы им дали хороший опыт, так же, как и они нам. Во-вторых, у них тоже есть потери. Пришли с другом, один погиб. Это мотивация. Это мотивация, которая сама себя воспроизводит. Война сама себя воспроизводит. Она включает механизмы, закончить которые очень сложно. Это очень сложный процесс. Он имеет свое эхо. И в политике, и в культуре. Это процесс, который, например, включили австрияки в свое время. До сих пор у них звучит тема борьбы Австрии за униатскую территорию, чтоб Польшу до конца взять под Австрию, а дальше нужен буфер следующих проблемных земель. Этот проект старый. Мы пожинаем его плоды.
– А какой процент в профессиональной армии ДНР бывших добровольцев из России?
– Процентов десять. Причем командиры, вне зависимости, из каких добровольцев они вышли, из местных, из приезжих, делают ставку на донецких. Во-первых, русские добровольцы с очень большой душой приехали, но у многих дома остались семьи, они ограничены временем. Через два-три месяца я из бойца сделаю хорошего специалиста, ну, относительно, в рамках этой мотивации, финансирования, всего прочего. Да, это, конечно, не десять лет, но через три месяца ему ехать домой, ему надо детей кормить. Многие ребята привыкли, что, да, у меня есть государство и есть родина, эти понятия разделены, очень многие люди так рассуждают. Даже в армии России, если офицеры, если наиболее опытные бойцы Российской Федерации не будут знать, что происходит в мире, их разведут. Потому что в 1990–1991 годах советская армия со скоростью танка могла дойти до Ла-Манша. Никто бы ей не противостоял. Нас нагнули. Можно много говорить об идеологии, но нас как государство сломали. При том, что мощь военная была, Советский Союз был тогда супердержавой, Красной империей. А население было уже индифферентно. Его не то что не интересовала коммунистическая идеология, его не интересовала никакая идеология, народу просто хотелось ням-ням. И на этом ее сломали.
– То есть первое же отличие армии ДНР от всего, здесь люди политизированы.
– Здесь люди пытаются понять, что происходит, им не все равно. Может быть, не все понимают. Но они стремятся это сделать. Все равно дорогу осилит идущий. В Российской Федерации все идет по принципу: вот черное, вот белое, и оттенков нет. Это хреново, это кормежка любого наперсточника, который тебя разводит. Если есть черное и белое, все, тебя развели. А если нет ничего, то есть это индифферентность, так и разводить не надо. Сам себя разведешь. Обоснуешь себе все что угодно, лишь бы комфортно себя чувствовать. Даже если завтра война, ты сегодня себя убедишь, что все нормально, чтобы утром встать и удивиться, какого хрена.
– Но все-таки формирование Вооруженных сил ДНР противоречит духу Минских соглашений, мы поступаем неправильно?
– Мы строим Вооруженные силы ДНР для одной простой причины. Если Минские договоренности будут нарушены со стороны Киева, а в этом мало у кого есть сомнения, мы не нарушаем ни букву, ни дух закона. Мы говорим, что, если с той стороны будет нарушен и дух, либо дух, либо буква закона, мы готовы и к этому.
Поймите, мы не ищем победы. Мы ищем гарантированного мира. И наша уверенность в том, что это не произойдет не в связи с тем, что нам этого не хочется, мы не хотим приключений на задницу, это связано с тем, что мы уверены, что ни у англосаксонской цивилизации, ни у киевских вот этих вот ребятишек, которые с пеной, с грязью поднялись, просто выхода другого нет. Мы это понимаем. Они будут воевать. А у них другого выхода нет. А что они могут строить? Как они могут строить? С Европой строить? Европе не нужно. Зачем поднимать Украину Европе? Зачем поднимать Украину США? Какой смысл? Экономический, мировоззренческий и так далее. Сделать витрину капиталистической Украины, еще и менталитет. «Цэ под помидорчики» еще никто не отменял (из анекдота про украинскую жадность).
Ближе к девятнадцати часам мы спускались в подвал, там сидел опутанный проводами, как паутиной, паук-связист.
– Пятый, я Восьмой, принял.
– У Второго прилет, восемьдесят вторая.
Связист все записывает в большую «амбарную» тетрадь, проговаривая: «Так-так, восемьдесят вторая…»
Мы пьем растворимый кофе, едим сало с пайковыми галетами и разговариваем.
– Егор, так еще совсем недавно не было позиционной войны, мы старались обыграть друг друга, кто кого в котел заманит?
– Ну, не только в котел. Есть же, допустим, фланговый охват, а есть как аэропорт взяли – просто перекрыли подъезд не за счет фланговых охватов, а за счет центрального внедрения. Там не охват был, а центральный прорыв. Мы не дали им просто ротироваться. Почему они запросили мира и почему в Новый год, плюясь, их пропускали? Они без боя не могли прорываться к своим. Прорывалась одна-две единицы техники из каравана. Ни дымы, ни обработка и прикрытие артиллерией им не помогали. Охват – это один из приемов. В любом случае позиционная война состоит из определенных приемов. Один из них – охват.
Вообще, я с Вольгой ни разу не говорил на какие-то отвлеченные темы, никакого футбола, экипировки, кулинарии. Две темы: война и политика. Встретишь, бывало, Егора накоротке, он и тут ввернет что-то по идеологии или по политической ситуации. А ты потом ходи и думай, что он имел в виду. Вот сейчас Егор переключается на то, в чем против нас силен Запад.
– Во всем этом противостоянии важны именно не силовые, а мягкие, ползучие методы. Я имею в виду цветные революции. Это продукт института Альберта Эйнштейна, разработки Шарпа. Это последние разработки, они используют наработки четырнадцати направлений. Цветная революция – это продукт, эти четырнадцать направлений софт-пауэр – это способы воздействия. Это разные. Какие? Метафизические. Война с метафизикой, со смыслами, с семьей, с историей, с идеологией, информационно-психологической нашей системой. Все эти секты, субкультуры и так далее.
– Набор против России.
– Не только против России. Против любого, кто не подходит. Мало того что против своего. Англосаксы и со своим народом воюют. У них четкое разделение.
К слову, я же политическое училище оканчивал, я изучал НК, научный коммунизм как предмет, марксистско-ленинскую и классическую философию, были такие науки, как МКРД – международное коммунистическое движение, НОД – национально-освободительная борьба. Американский Джозеф Най не автор этой системы, термин его, но впервые об этом говорили еще в начале прошлого века, а мы эту систему изучали еще в военном училище. И Советский Союз активно и масштабно применял ее за границей.
– Армия может этому противостоять, этой мягкой силе?
– Безусловно. Сейчас в ДНР создаются предпосылки для создания информационной войны. Это армейские структуры, больше никто не потянет на Донбассе этой темы. А это soft power. Вот это же, пойми, четкая закономерность – то, что мы просрали все эти четырнадцать мягких софт-пауэр, в результате мы вынуждены обороняться от братьев по крови с оружием в руках. Мы же не англосаксов здесь убиваем, мы убиваем тех, кто должен родить детей и усилить нашу цивилизацию. Это и есть софт-пауэр. Разделяя власть, ухреначивая самосознание и так далее. У ребят потребность есть, им надо это. Но нужно, чтобы политработник в создающейся армии ДНР не отрабатывал методичку, а был носителем этого. Чтобы он воспитывал людей на своем опыте, чтоб он доводил до людей то, во что сам безоговорочно верит, понимаешь?
– Егор, так ДНР для России, как и Украина для Запада, – полигон для испытания новых форм защиты, нападения, обороны как в военной области, так и в идеологической, экономической, социальной области.
– В принципе, можно так сказать, но с одной поправкой. Если Запад ничего не теряет, то Россия на краю бездны. Сейчас Донбасс более защищен от софт-пауэр, чем Россия. У России к 2017–2020 годам есть шанс оказаться еще в худшей ситуации, чем оказалась Украина, братская нам, попав под этот замес 2013–2014 годов. Мы ближе к этой угрозе, чем украинцы. А потому что у нас патернализм (надежда народа на опеку государства. – Авт.) никуда не делся. У нас нет сознательного общества. Патернализм – это что такое? Патернализм – это ожидание большого папы, который за тебя решит все проблемы. То есть получается, что на Донбассе есть более зрелое гражданское общество, которое не стремится свою силу преобразовать в политический капитал или во властный капитал, или в экономический капитал. То есть люди на этом бабки не делают. Они выживают. А в России любая форма, начинающаяся как гражданское общество, преобразуется либо в политический капитал, либо в экономический. И в этом смысле Донбасс более уязвим от прямых физических воздействий, но он более защищен от того, от чего распалась Красная империя, Советский Союз.
– А нам-то здесь какой опыт полезен для Вооруженных сил Российской Федерации?
– В первую очередь глубокая степень понимания процессов, которым в российской армии отводятся вот такое место: ребята, это не ваше собачье дело. Даже если армейцы хотят что-то понять, на официальном уровне их туда не пускают, я не знаю, какие процессы при этом включены, но я точно знаю, что наша армия с точки зрения мировых процессов слепа. При том, что ребята очень хорошие. Российская армия, она слепа. И ребята, которые в ней находятся, очень хорошие. Они хотят понять эти процессы. У Российской Федерации нет доктрины, которую можно донести до своих неравнодушных граждан. Ее нет. А на Донбассе она есть, потому что это единственное, что объединяет сейчас людей, которые из разных политических партий, экономических слоев, социальных слоев и так далее. И все, что есть, это понимание процесса. И объединены люди только те, кто понимает этот процесс. А в России понимания процесса, как правило, нет, он утилитарен, он где-то из разряда зрелища, как в Ростовской области люди садились на курганы, смотрели, что там, за границей, а мы там бились насмерть, и мы были как зрелище. Люди смотрели все как боевик. Вот эта трагедия, с одной стороны, с другой – это было зрелище.
Я должен сказать, что сам лично видел, как на терриконах, примыкающих к украинской границе, в тогда еще Луганской области, собирались люди, выставляли туристические походные столики, стулья, пили пиво, шампанское и рассматривали в бинокли, да там и без биноклей общая картина была видна, как ополченцы бились с ВСУ.
– Егор, а кто у нас тогда должен быть в авангарде изучения и распространения знания того, что с нами делает Запад, интеллигенция?
– С интеллигенцией у нас проблемы. У нас интеллигенция, выходя из народа, быстро начинает вытирать об него ноги. Она смотрит на него с презрением. Те, кто должен быть глазами, ушами, душой, тонко чувствующим органом, организмом под названием народ, интеллигенция всегда от него отрекалась и жила своей жизнью. А здесь, в Донбассе, все вместе. Кто хотел, уехал, остальные бьются.
– А молодежь? Российская молодежь способна на что-то серьезное?
– Что может молодежь серьезного? Так в молодежной среде страсти кипят нешуточные. Люди готовы убивать друг друга. А когда человек готов убивать и погибать за свои идеалы, это уже очень серьезно. А молодежь нынешняя готова садиться в тюрьму, и убивать, и погибать. Это очень серьезно. И это не пройдет без последствий. Причем в самое ближайшее время.
– А как это взять под контроль?
– Ну, простых решений нет. Их, возможно, не было и в девяностые годы, но по прошествии практически трех десятков лет набрана методическая база создания неких субкультур, впоследствии политизированных, имеющих, в общем-то, свой замкнутый мир. От музыкальной сцены, от ношения одежды одной какой-то фирмы до методов занятия спортом. В каждой субкультуре своя иерархия, свой бизнес. Много людей с этого кормятся, вплоть до того, что определенные девушки знакомятся с определенными мальчиками, и они не пойдут в другую субкультуру. То есть это, в общем-то, не просто уже субкультура, это субкультура сильно простроенная, с определенной иерархией, имеющая свою систему.
Вы представляете, над нами трясется потолок, идет обстрел, мы в полукольце противника и ведем себе такие беседы. Я это пишу, чтоб в истории осталось знание о тех людях, которые первыми пришли на юго-восток Украины, какими они были не в момент выстрелов и беганья по окопам, хотя и это важно, но их размышления и принципы – не менее интересная сторона для изучения, почему же грянула «Русская весна» и кто первым вынес из забытья и поднял ее знамена.
Вот вам целая лекция о русском национализме в «Русской весне» Донбасса, с точки зрения руководителя боевого крыла «Сути времени»:
– Егор, а как тогда молодежь взять под контроль? Это можно сделать?
– Это комплексная задача, в первую очередь это задача общества. Для того чтобы общество смогло взять под контроль что-то, то есть свою молодежь, ему надо быть. Сейчас общества нет как такового. Это очень сильно атомизированная и аморфная масса, где, в общем-то, атомизация приветствуется, пестуется. То есть как бы «греби под себя», «человек человеку волк» и так далее. То есть при нынешней ситуации взять молодежь под контроль никак не получится. Надо поменять ситуацию с обществом. В первую очередь нельзя говорить о том, что государство идет в рост территории. Мы продвигаем идеологию. Но при этом нельзя не иметь эту самую идеологию, подо что государство это делает. Хорошо, давайте вы боитесь правую, левую, еще какую-то идеологию и так далее, но она нужна. Искренне поверьте, что вы хотите высадиться на Марсе. Это тоже идея. Она не долгоиграющая. Когда-то мы высадимся на Марсе и придется искать что-то другое, новую идею. Но о молодежи. Сейчас даже силовым структурам, спецслужбам очень трудно определить опасность каких-то тенденций в молодежи – пока человек не преступник, его не видят. То есть узнать об опасности на ранних стадиях невозможно, профилактировать опасные тенденции невозможно. А в молодежной среде идут бурные процессы, люди пытаются найти, понять, для чего они живут. Очень многие пытаются себя идентифицировать. Он кто в России? Кто-то пошел в язычество, потому что древние славяне были язычниками, были сильны и непобедимы. Кто-то на седьмом киселе с вареной водой говорит о том, что он там великий граф. Кто-то говорит, что он великий чеченец, хотя у парня одна восьмая крови. Дело в том, что эта идентификация ведет к разделению, к той же атомизации, только не на единицы, а на какие-то обособленные группы. Что такое, если доводить до логического конца, есть язычество? Тут надо вятичам предъявить, кривичам, древлянам и так далее. Мы к чему придем, и кому все это выгодно. Мы отражаем те самые интересы западной цивилизации, которая добивается нашей разобщенности, в том числе работой с нашей молодежью. Поэтому здесь нужна доктрина общества и как отражение этой доктрины государство. Во-первых, четко понимать, кто есть мы и за что воюем. Для того чтобы мы могли это защитить, мы должны понимать, что мы защищаем. А нынешняя молодежь очень плохо знает свою культуру, свою культурную матрицу. Поэтому сейчас, если мы говорим о том, что надо искать способ борьбы, то мы должны вывести для себя определенные опорные столпы. Безусловно, это православие. Ну и другие мировые религии. У нас в большом количестве представлены неверующие люди. И они тоже определяют даже довольно значительно развитие общества. Им тоже нужна скрепа. И если это не религия, то что? Это идеология. Понятная идеология. От которой можно отталкиваться и от которой можно занимать позицию. Сейчас относительно чего занимать позицию? Относительно Крыма хорошо. Но это не то, ради чего ты пойдешь на какую-то стройку века. Или будешь отказывать себе и своим детям, идти к своим страждущим братьям и помогать им, то ради чего?
– Так, получается, что для России многое могут предложить националисты. Или нет?
– Ну да, безусловно, националисты. Гвоздание, унижение русских – это большой фактор. Это скрепы многовековой империи, которая была и российской, и советской. Скрепа лежит на русском племени. И количественно, и культурно. И все то, что здесь сейчас происходит, не может не вызвать реакцию. А с учетом того, что общество больное, эта реакция тоже не может быть здоровой. Показатель того, что мы еще живы, это различие реакции. А показатель того, что мы больны как общество, у нас переломлен где-то хребет, то, что эти реакции, пусть и естественные, но они имеют больные формы. В первую очередь нельзя ложью прийти к победе правды. Если националисты говорят о том, что февралисты и белогвардейцы – это монархисты, то людьми уже управляет незнание. А незнание – это возможность манипуляции.
Я, естественно, уставал от того количества информации, которую выдавал Вольга в своих монологах. Мы начали с войны, перешли в историю, теперь говорим о русских националистах.
– А Запад и наши идеологические враги, они пытаются манипулировать националистами на территории России?
– Безусловно, и мало того что… Отвечу на этот вопрос, но вынужден рассуждать чуть шире. Потому что, возможно, на начальном этапе это было прямое ручное управление русскими националистами в виде провокаторов и специальных технологий. Национализм – это выходец из тех же субкультур, которые были созданы на Западе, имеют корни на Западе, и, соответственно, логика развития соответствующая, она даже не требует особого управления. Нет, сама по себе логика развития этого явления подразумевает очень хорошее построение прогноза по ее развитию, это раз. И знание реакций. Что такое реакция субкультуры? Она обусловлена на определенный раздражитель в виде информационного повода. Убили Буданова. Его могли убить специально для того, чтобы посмотреть, насколько молодежное националистическое большинство готово реагировать и кого называть врагом. Причем мир сейчас настолько усложнен, что наличие стремлений к упрощению понимания мира, что есть у молодежи, это естественный процесс, некий максимализм в том числе, уже является хорошим рычагом управления молодежью. Чем более отсутствие оттенков, то есть белое и черное, тем проще управлять человеком.
– Так ведь Украина расколола русский национализм!
– Слава богу, да, потому что, если бы нет, все, что бы произошло в Киеве, произошло бы в Москве и в России. Там значительно больше центров и вот этих затрещавших скреп линий раскола, по которым бы это могло расколоться. Мало того что мы не ушли, мы значительно ближе, чем Донбасс, Россия, я имею в виду, русский мир. Мы значительно ближе к более страшной форме Майдана. И все это у нас грядет в России, потому что общество такое, во-первых, патернализм, во-вторых, желание простоты, в-третьих, атомизация, в-четвертых, нет ни общественных, ни государственных институтов, распознающих опасные явления на ранних стадиях. Соответственно, все это происходит как бы неожиданно. А если люди, в конце концов, триста раз наступив на грабли, перестают идти на провокации как бы, грубо говоря, силовиков и браться за отвертки, чтобы резать таджиков, они перестают садиться, им предъявить становится все сложнее, а они становятся все более опытны, причем они вырастают, это не гопники девяностых годов. Это люди интеллектуальные, технически подкованные, верящие в свое дело и работающие уже в рамках заданной картины. Они идут к своей цели, но не выбиваясь за некие поля, и очень трудно вычленить эти явления на ранних стадиях.
– 50 на 50 раскололось националистическое движение.
– Русское националистическое движение. Потому что существует националистическое движение Поволжское и Дель-Урал. Это мало того что русское сообщество тоже за счет перехода количественного, просто колоссального в начале XXI века, это стали в основном движения язычников. А язычники… были православные, были христиане различных толков, были даже протестанты, потому что скиновское движение, из которого выросло не националистическое, такое нацистское, даже умеренно националистическое движение, оно все-таки имеет корни в скин-движении. Так же, как Антифа, – это тоже выходцы из скинов. Они разделились на Арбате. Антифа – антифашисты. Их правые называют шавки, а эти, я уже не помню, как называют. Короче говоря, они все на Арбате раньше тусили вместе, потом одни стали повязывать красные шнурки, другие – белые. Я, конечно, упрощаю, утрирую, но факт остается в том, что эти две субкультуры не то чтобы родственны между собой, но они вышли из одной субкультуры.
– А кто эти люди, которые в одни пятьдесят вошли, которые за Россию, и кто в другие пятьдесят процентов?
– Ну, опять же, начнем с того, что началось в XXI веке в Российской Федерации. Пошла определенная политика, когда молодежных уличных лидеров каким-то образом попытались использовать в политической системе. Не в смысле использовать, а как-то привлечь. Движения «Наши», «Идущие вместе», еще что-то, я много могу не помнить названий. Это лидеры, которые почувствовали, что они могут иметь определенные отношения с высокой политикой, при этом не рвать с улицей. Среди них были и националисты, были и антифа. Различные конгломераты и так далее. Они определенно почувствовали вкус к такому развитию. Второй момент. Количественно к 2005–2010 годам редко можно было найти молодого человека двадцати лет, даже помоложе, у которого не накопилось бы злости за унижение русских. Люди остро чувствуют это. Кто-то говорит, что это все фигня, это бытовой какой-нибудь национализм.
– Против Кавказа?
– Кавказ, Запад и так далее. Против своего правительства, естественно. Против либералов, безусловно. И так далее. Запад такие явления не мог оставить без внимания. Людей заставить не злиться на такого рода отношения в девяностые годы было невозможно. То есть даже если попытались бы, не дало никаких результатов. И Запад начал работать, основные работы велись по двум направлениям. Во-первых, это уличные субкультуры, они в любом случае связаны с определенным культом силы, то есть культом возможности постоять за себя. И такие две субкультуры, как околофутбол и националистические, они имели одних и тех же лидеров, которые со временем выбирали больше или меньше специализации, но тем не менее варились вместе. Если мы посмотрим на околофутболистов, то киевские – это зигующий околофутбол. Если в российском футболе это «имперка», то в украинском околофутболе это Бандера. Но еще раз напоминаю, что в девяностые годы это было христианство, а в двухтысячные это уже язычество. Так случилось, что Юг России считается одним из центров язычества. Обидятся на меня сейчас бандеровцы. Юг России – это Киев, где князь Владимир Красное Солнышко порубал этих истуканов, идолов и пустил в реку. И здесь либо по времени быстрее, либо как-то организационно, либо финансово, в общем, язычество на Украине, центральной Украине, про западную не могу сказать, там больше униаты рулят, по центральной Украине язычество определилось значительно быстрее, чем российское. И естественно, русские мальчишки поехали к украинцам за получением какого-то методического опыта, как проводить эти обряды и так далее. Очень много заимствований. И язычество современное на Украине, оно, в общем-то, более старший брат язычества российского. Не могу сказать, что это везде, но как некая тенденция. И до момента Майдана соединение националистической среды, и языческой среды, и околофутбольной среды, оно было очень серьезным. И по обмену опытом, и взаимодействию, и даже в случае каких-то неприятностей на одной территории ехали на другую. И украинцы помогали российским хулиганам отсидеться. Насколько я в курсе, российские тоже помогали украинским. Украинские просто не особо жаждали ехать в Россию. У них существует Польша, Прибалтийские республики, где, кстати, с 2004 года постоянно функционировали лагеря военной и боевой подготовки имени Бандеры, Шухевича. Натовские инструкторы работали, уже тогда все было серьезно. А в России очень многие молодые ребята, поддержавшие Майдан, были и сами не против что-то такое учудить и в Москве. Когда же речь пошла о Донбассе и выявился явный антироссийский, антимоскальский вектор, когда пошли георгиевские ленточки, и люди, их надевавшие, стали называться «колорадами», многие задумались. После Крыма, после 2 мая в Одессе, очень многие российские националисты, которые занимали такую позицию про Майдан, они увидели, к чему это ведет, и сказали, Майдан – еще фиг его знает, но победивший нынешний Киев – это точно не наш союзник. И прошло некое оживление. Плюс все-таки можно сказать, что была такая эйфория в присоединении Крыма, о котором мечтали все. И в Крыму, и в России. Дома было упование по ситуации на Донбассе, что сейчас хороший лидер против этой либеральной верхушки развернется и вынужден будет опираться на русский народ, потому что его уже не поддерживают. И это правда не секрет, что российская элита современная в очень большом количестве и очень сильно по качеству встроена в европейскую жизнь. И в общем-то, связывает будущее своих семей и своих родов с Европой, не с Россией. Россия – это место работы, Европа – это место жизни. И это понимают не только националисты. При всем при этом националисты уповают и питают в себе серьезные иллюзии, что можно нечто подобное Донбассу провернуть в России. При этом верят, что ни бандеровцы, ни англосаксы, ни другие европейцы никак не воспользуются этой ситуацией. У них есть вот эта иллюзия разной степени накала и так далее. Поэтому часть русских националистов, получив здесь опыт, поехала ожидать нечто подобное там, дома. Часть русских националистов искренне верит, что Россия предала какие-то явления здесь, не ввела войска, и поэтому там что-то надо менять. Но большая часть националистов обоих лагерей, они относятся к тому, что все фигня, никто там не собирался вырезать Донбасс, никто не собирался вырезать Крым, что это с той и с другой стороны гибнет пушечное мясо, и, слава богу, чище воздух будет, а мы потом разберемся. Не поддержавшие Киев, это не те люди, которые видят эволюционное развитие ситуации в России. Они хотят революцию. Неважно, кто-то консервативный, антифа, антиглобалист, за все хорошее, включая ЛГБТ, и так далее. Очень сложный калейдоскоп. Вспомните Болотную площадь, когда правые брутальные парни стояли со своими свастическими знаменами рядом с этими, как пидоров правильно назвать, все время забываю, ЛГБТшниками. Представляете, что надо было сделать с людьми, которые их до сих пор гнобят. И даже правый сектор пытается в Киеве их как-то приблизить к себе, чтобы навести хаос, и находят какие-то формы, точнее, технологии, при которых они выступают на одной поляне.
– Так, Егор, за ДНР воюют националисты? Много их?
– Сейчас меньше. Изначально их было если не большинство, то очень прилично. Я статистикой не обладаю, но я видел очень многих ребят, которых читал или где-то в виртуале видел, как вполне сформировавшихся лидеров, националистов Российской Федерации. Я уж не говорю об одиозных людях типа товарища Егора Просверинина (умер 27 декабря 2021 года. – Авт.). Хорошо, я не к тому, что ты враг. Ты говоришь о том, что я твой враг. Тогда определи, кто такой народ Донбасса для тебя. Это поле, где можно мутить, ловить что-то, что-то вымучивать, или же это враг, с которым ты воюешь. Если это не враг, то, пожалуйста, пересмотри ситуацию. Нельзя быть и там, и там. Нельзя быть чуть-чуть беременным. Нельзя сидеть на двух стульях. У нас в России это можно. Вообще, мир сошел с ума в этом смысле.
– А нет ли желания что у Москвы, что у Киева кинуть в топку Донбасса своих националистов, бандеровцев или правых российских, да и чтобы они сгорели все дотла?
– Во-первых, это слишком сложно. Во-вторых, ну а почему тогда не кинуть в топку еще кого-нибудь? Дело в том, что топка для того, чтобы она была глобальной, надо собрать и шлепнуть ядерным молотом. В противном случае, если из десяти погибших выживет один, пройдет горнило, то эта топка усилит, а не ослабит. И надо еще помнить менталитет русского и вообще славянского мира. Войны нас всегда мобилизовывали. Это всегда было испытание, это всегда были потери, это всегда было горе, но мы выходили мобилизованными из войны.
– И как повлияет на националистический расклад в России, на твой взгляд, вот эта война на Донбассе?
– Для того чтобы понять, как она повлияет, надо понять, кто будет влиять. И влиять на это будут не люди, находящиеся у власти в Российской Федерации, потому что ни общественных, ни государственных институтов, которые понимают, изучают и как-то работают на этом поле, их нет. Значит, надежда на гражданское общество, которое в каких-то элементах начинает выкристаллизовываться, но, в принципе, еще довольно-таки слабо. Либо готовые общественные, силовые и прочие институты Запада, которые будут проводить свою политику. Ну, поймите, можно ветерана использовать и так, и так, и так, растерявшегося или, наоборот, нерастерявшегося, утвердившегося в своей идеологии, которой можно управлять. То есть больше шансов нам получить управляемые извне усилившиеся субкультуры, уже переходящие на какой-то другой уровень, наверное, уже общественные движения.
– Они вернутся, и Запад попытается через них снова взорвать ситуацию в России.
– Да, безусловно, причем в самое ближайшее время. Я считаю, что у нас в идеальном случае пять лет, скорее всего, два года. И мы будем иметь нечто подобное Майдану, если не успеем пресечь это хотя бы на уровне Майдана, не успеем – вырастет значительно больше опасности кровавой вакханалии не только в Российской Федерации, но и во всем мире.
Егор Горшков, Вольга, погиб на Херсонщине уже заместителем командира десантного полка вместе со своим командиром полка Виталием Сукуевым, Ханом, в сентябре 2022 года. Вольга был русским от макушки до пят, прекрасно понимал, что такое Родина, что такое государство, за них и воевал.