С третьим комбатом «Спарты», Артемом Жогой, я встретился на Старой площади в Москве, нашу машину трижды останавливали и проверяли, пока мы не въехали в закрытый и сверхохраняемый внутренний двор. Кто не знает, Старая площадь – это место, где традиционно размещается высшее политическое руководство страны. Путин в Кремле, все остальное руководство на Старой площади. Если точнее, в советские времена там размещался Центральный комитет Компартии СССР, а теперь – Администрация Президента России.

Нас проводили в кабинет Артема Владимировича. Большая приемная, необжитое пространство. После гибели сына, Володи, Артем был назначен комбатом «Спарты», воевал. А потом в жизни Колымы началась совсем другая история. Встретились мы тепло, я уже знал, что Артем не «оброс пухом», не превратился в великого начальника, остался прямым и совершенно доступным человеком. Говорили мы долго.

– Артем, ты вообще был готов к метаморфозам своей судьбы: бизнесмен, боец с автоматом, начальник штаба, командир, политик в ДНР, российский политик.

– Если б мне это сказали в двенадцатом или четырнадцатом году, я б не поверил, только улыбнулся бы, если честно. Но в нашей жизни никогда нельзя быть готовым к чему-то и ожидать чего-то. Я всегда говорю, что Россия – это страна возможностей, в России при определенном усердии, при желании, при труде много чего можно достигнуть.

– А с чего начиналось? Как ты весной 2014 года поверил во всю эту историю, которая началась в твоем родном городе Славянске? Ведь миссия Стрелкова, рейд в город его вооруженной группы, это была военная авантюра.

– Ну нет, это была не авантюра, мы ждали перемен, которые должны были произойти. Все ж началось намного раньше, когда начался раскол Украины, когда начались антироссийские настроения, взять хотя бы выборы в 2004 году, да? Первая «помаранчивая революция», когда нас раскололи на Запад и Восток, когда Запад стал «помаранчивым» (оранжевым. – Авт.), а мы были бело-голубые – это цвета Партии регионов. Украину же тогда раскололи, и был первый тур выборов, второй тур выборов, где Янукович победил, придумали третий этап выборов и протянули Ющенко. На тот момент прозападным силам нужно было еще время, для того чтобы укоренить, укрепить направление в антироссийском воспитании молодежи, в антироссийской повестке. Это же тогда, в 2004 году ж, когда Ющенко стал президентом Украины, из военных преступников, которые сотрудничали с гестапо, их превратили сначала в участников Великой Отечественной войны, потом в ветеранов Великой Отечественной войны, а потом со временем они стали и героями Великой Отечественной войны. И одновременно с этим приуменьшалась заслуга реальных ветеранов, которые ходили с георгиевской лентой, разрушались памятники настоящим героям.

– Но ты тут при чем?

– Я русский. У меня родители с Украины, мама из Донецка, батя из донбасского Ханжонкова, потом они переехали под Винницу, там они жили, потом папа ушел в армию и переехал в Магаданскую область. И мама у меня потом переехала в Магаданскую область, они расписались в 1973 году, в 1975 году появился я. И вот когда мне было годика три, наверное, да там и просто спрашивали, кто ты? Я отвечал – русский. Друзья родителей улыбались: как ты русский? Мама украинка, папа украинец, а ты? Я говорю: я русский. Я себя уже с трех лет определял как русского человека. Поэтому я не воспринимал начавшиеся в Славянске события как авантюру, это была вера, вера в справедливость, вера в честность, в то, что нас, русских, теперь не победят.

Мы на работе в коллективе очень переживали за ситуацию, когда в конце 2013 года начались волнения в Киеве, даже несколько раз порывались поехать, отвезти какую-нибудь гуманитарку, теплые вещи парням из «Беркута», но как-то не попадали в конвой, то есть с ребятами, которые ездили на Майдан из Славянска. Но следили за событиями в Киеве тщательно. А когда первая кровь капнула на брусчатку киевских улиц, тогда уже было понятно, что на этом никто не остановится, будет что-то такое большое. Но если честно, я тогда не думал, что будет длительная и тяжелая война с такими жертвами. Думали, будет какой-то небольшой конфликт, что-то типа грузинского сценария, пять дней, и все, но мы ошиблись. Да и потом, у нас в Славянске ходила такая информация, что если гражданские начнут погибать, то зайдут миротворческие силы, и все это остановится.

– Но в Славянск пришла группа Стрелкова, и ты сразу взял в руки оружие?

– Сначала мы помогали, строили баррикады, и Володя начал дежурить на тех баррикадах и почти сразу познакомился с Моторолой. У нас в семье было два пикапа, один мы переоборудовали в боевую машину, станину приладили для пулемета, на ней гоняли. И вот в один прекрасный момент Володя пришел ко мне и говорит: «Пап, я пойду на войну», я пытался его отговорить, «Володь, ну это ж не игра «Контр-страйк», где там взял и остановился». Но его уже было не переубедить, и мы пошли вместе.

Тогда уже и я познакомился с Мотором. Сначала было просто общение, до дружбы было еще далеко. Я получал задачи от Мотора и вел разведку. У меня, как у предпринимателя, была возможность выезжать из блокированного войсками Славянска, нас еще выпускали, блокпосты работали на въезд и на выезд. Я маскировал свои поездки, закупая рыбу, а я рыбой торговал до войны, у меня было несколько специализированных магазинов. Назад я возвращался с разведывательной информацией, и Моторола знал, где стоят украинская боевая техника, танки, бронемашины. Мотор тогда командовал противотанковым взводом, в состав которого входило четыре человека: Мотор, Володя, пулеметчик Кирпич и Боцман. Кирпич, кстати, получил свой первый Крест, номер 0001, – он сбил из своего пулемета «сушку» (Су-25 фронтовой штурмовик) над Семеновкой. У ВСУ были такие наглые пилоты, они на бреющем полете заходили прямо над нашими позициями, ну, Кирпич вскинул пулемет, отработал короб (патронная емкость для пулеметной ленты на 150 патронов) и подбил самолет. А Володя все время был за рулем как хорошо знающий окрестности, и он очень способный был в плане вождения автомобиля, у него были очень зоркие глаза, потому что ночью он мог спокойно передвигаться без фар, а это довольно-таки сложное испытание.

– А где они сейчас, Кирпич и Боцман?

– Не знаю, мы виделись очень давно, они ушли в какое-то другое подразделение, они дружили, Боцман и Кирпич, два друга были.

– А Мотор что за личность была? Почему он так склеил все ваше общество?

– Психолог был хороший Арсен. Он очень хорошо читал людей и понимал, у кого какие способности, от кого что можно требовать, чего ожидать. Вот он и нас с Володей читал, понимал, что мы не просто отец и сын, мы два родных человека с общими взглядами. Кстати, он знал, что за ним охотятся, ему сообщали о том, что спецслужбы Украины хотят его ликвидировать. И вот буквально за пару дней до своей гибели он получил стопроцентную информацию, что на него готовится покушение. Он не обращал на это внимания. Я раньше удивлялся, почему он так реагировал, мог же уехать. Спустя много-много лет я понял, когда такую же информацию стал получать по себе, я сам себе говорил, что никуда я не уеду, а как мои пацаны без меня. Думаю, он мыслил так же.

Мотор умел смотреть далеко вперед. В 2014 году уже были беспилотники. Ведь вспомни 2014 год, беспилотники первые, да, вот эти DJI «Фантом-1», «Фантом-2», такие здоровые белые «птицы». Мотор же первым начал их применять в разведке, и он говорил тогда, что за ними будущее, что без них уже трудно будет представить какие-то боевые действия. Так оно и получилось. А в те годы над Мотором посмеивались, не верили.

– Меня Моторола удивлял своим подходом к идеологии.

– Националист был. Он был откровенный националист. Не нацист, а националист. Это в хорошем формате. Он топил за свою родину, топил за своих людей. Он не разделял граждан и жителей Российской Федерации по национальности, все мы одни, мы жители одной большой хорошей страны. И все должны работать на укрепление, на суверенитет нашей страны.

– А интересно, а как же простой мойщик машин стал вот таким идеологом?

– У Мотора много было профессий. Он и спасателем был, и мойщиком, он очень хорошо резал по камню. Меня всегда удивляла его тяга к знаниям, его пытливость. Возьмем всю ту же тему беспилотников, в 2014 году это была довольно-таки дорогая игрушка и редкая, и когда наш единственный беспилотник упал, разбился, он достал литературу по беспилотникам и три дня читал, изучал, из чего состоит аппарат, потом купил паяльник, кое-какие провода и детали. И еще три дня возился с этим коптером у себя в кабинете, и он снова полетел, этот коптер, он заработал. Мотор из обломков собрал новую «птицу». Мы с Володей у Мотора научились докапываться до глубины какого-то явления, он так делал, он не ждал, пока ему кто-то расскажет, а сам искал информацию, сам в нее погружался и сам составлял мнение, потом сам принимал решения и за них отвечал.

Мне еще сам Мотор рассказывал, что батальон назван по мотивам компьютерной игры «Метро», в концепции которой был такой подземный орден «Спарта», образованный из бывших рейнджеров. В «Метро» социалисты воюют с неонацистами, а «Спарта» выступала в роли миротворческого отряда. Я нашел интересным то, что элитный рейнджер «Спарты» в затруднительной ситуации обращается за помощью к некоему Артему, знающему все подземные ходы, и Артем помогает «Спарте». Примерно так все и случилось в «Славянске», Артем Жога помогал Мотороле.

– А свой батальон Моторола назвал «Спартой». Это ж игра такая была?

– Вы про игру «Метро»? Была игра, я, кстати, не играл в эту игру. Мы заводили разговоры в батальоне про ее сюжет, и я думал, ну, зайду, скачаю, посмотрю хоть, в чем смысл там. Вот в этот раз обещаю, скачаю, посмотрю, что за игра.

– Мне кажется, Арсен Павлов и в жизни играл в какую-то игру… А ты сознательно принимал, скажем так, необычную для простого парня философию Моторолы?

– У него была такая философия – все салаги, а дед один я.

– Авторитаризм?

– Смотри, к нам на войну из института благородных девиц никто не приходил, добровольцы – это, как правило, простые ребята со сложной судьбой. Нет, приходили и люди интеллигентные, образованные, бывшие руководители предприятий, возьмем Водяного, который погиб, он же в Константиновке был руководителем горводоканала.

Из Москвы приезжали ребята, весьма обеспеченные. У нас был боец, позывной Геолог, он из Якутии приехал или из Чукотки. Он погиб под Широкино в 2016 году. Потом выяснилось, Геолог был довольно-таки состоятельным парнем, приехал повоевать, отстоять интересы русского мира.

В сентябре 2014 года нашему отряду увеличили штат, нас уже было под сто человек, целая рота. А уже в октябре штат был увеличен до четырехсот человек, и мы начали набирать людей. И шли к нам люди бывалые, которые начали качать права, говоря по-армейски, начали «включать дедовщину». Мотор был категорически против этого, в его отношениях к людям не было градации по каким-то заслугам и должностям. Мы все были равны, все пришли с одной целью – защитить стариков, женщин, защитить детей, защитить нашу землю. И неважно, ты провоевал неделю, два месяца, все были равны, это в обычной жизни, в пункте постоянной дислокации. А вот на поле боя у каждого была своя задача, и ответственность у всех была разная. Да, в казарме… Там было равенство, допустим, надо помыть полы – все мыли полы, надо наводить порядок – все убирались. Наряд по кухне назначался – все чистили картошку. Поэтому появился плакат с высказыванием Моторолы: «Все салаги, дед один я».

Я вспомнил, как впервые увидел в расположении «Спарты» стайку людей на костылях, они медленно и тяжело передвигались в столовую, я еще спросил, мол, это раненые, что ли, а мне ответили, да так, алкоголики.

– Артем, а ведь Арсен за один только запах спиртного в колено стрелял.

– Было дело, и не только за запах спиртного. Мотор на дух этого не переносил. Он, как командир, был не против того, чтоб человек получил увольнение и расслабился. Он всегда говорил, получили увал, пошли в город, сняли квартиру, нажрались, извините за подробности, обрыгались, утром проснулись, протрезвели, пришли на службу, начали службу. Это он воспринимал без проблем. Ну, когда начинается попытка прибухнуть на службе, тем более на боевых, это каралось строго. Но если ты в увольнении ведешь себя неподобающим образом, тем более с шевроном «Спарты» на плече, обижаешь гражданское население, которое ты тут же на фронте защищаешь, это тоже каралось очень жестко. Вот, как вы выразились, пулей в колено.

Вообще, разведывательный батальон «Спарта» весьма и весьма отличался от любого штатного подразделения. Разведбаты в войсках всегда неординарны, все у них какая-то дозволенность, приучение к тому, что «разведчик должен сметь»! Именно так у нас в войсках и говорили. Разведчик должен быть чуть свободнее бойца линейного подразделения, считалось, что это помогает ему быть инициативнее, свободнее в бою. Но батальон Мотора был поистине уникален. Я обсуждал с Артемом Жогой все нюансы «Спарты».

– Артем, а у вас боевая подготовка, во всяком случае, когда вы выполняли приемы с оружием на плацу, – все шло под громкую музыку.

– Арсен очень любил музыку.

– Ну, лично для меня, как бывшего военного, музыка и упражнения с боевым оружием несовместимы.

– Почему?

– Ну, опять же, музыка – это драйв игровой, а война – это слишком серьезно. А Моторола это все как-то совмещал. И это во время тактических занятий на плацу пулеметчиков. Или какие-то упражнения разведчиков с автоматами, там вдруг гремела музыка, для меня наблюдать это всегда было необычно.

– Да, целый день на плацу играла музыка. Я теперь подзабыл те времена… Целый день играла музыка, стояли две большие колонки, и на плац лилась музыка. Физическая подготовка, ты же видел, у нас же там турники, брусья, занятия на снарядах под музыку, строевая подготовка – под музыку, ну, своеобразную, там своя включалась музыка, и вскидка оружия, обращение с оружием тоже под музыку. И в машине у Мотора гремела музыка, если он мчал на квадроцикле, и там у него звучала музыка. Если где-то играла музыка, это значило, что появлялся Мотор. И любил он музыку разную. Он любил и украинскую музыку, она довольно-таки хорошая, мелодичная, и играли песни довольно-таки хорошие.

– Ну какие? «Несла Галя воду»?

– Нет, почему. Я вот эти группы уже не помню и не вспомню навскидку, я не сильно музыкальный человек. О, «Океан Эльзы», все, вспомнил, «Океан Эльзы», да. Он любил эту украинскую группу.

– Так это ж враги.

– Ну а музыка при чем? Мотор всегда говорил: музыка, искусство – это одно, враги – другое. Ну мы ж не можем запретить украинский язык, говорил он, из-за того, что на украинском языке разговаривал Бандера. Это украинские националисты могли запретить русский язык, потому что якобы русский народ виновен в геноциде на Украине, хотя все, что построено на Украине, было построено советской властью, заводы, школы, больницы.

Был момент, когда мне, репортеру, пришлось работать в тогда еще недавно разрушенном Донецком аэропорту. Линия фронта проходила совсем рядом, и я оказался в очень и очень необычном воинском коллективе, стоявшем бивуаком в подземной автостоянке, она была там самым безопасным местом. Бойцы с шевронами «Спарты», человек десять, вели там свое хозяйство. Посредине стоянки был вечный очаг, костер, который поддерживался постоянно, на нем жарили мясо, разогревали сосиски и кипятили воду для чая. Мы рассаживались вокруг этого очага на принесенных из разрушенного терминала и соседних домов креслах, накрывались каким-то тряпьем и рассказывали друг другу были и небылицы.

Окружавшие меня люди были бойцами «Спарты», которые штурмовали аэропорт, а потом как-то остались, прижились здесь, на автомобильной площадке. В пункте постоянной дислокации батальона Мотор, Колыма и другие командиры начали наводить строгий порядок, и этим бойцам переходить из ополчения в регулярную армию совсем не хотелось. Нет, они непрерывно дежурили, они следили за линией фронта, у них были и пулеметы, и гранатометы, по ночам своей стрельбой они не давали украинским передовым частям спать. А днем они скитались по развалинам аэропорта в поисках каких-то интересных вещей.

Старшим у них был молодой человек с черной шкиперской бородкой, он почти непрерывно курил трубку и всегда был на сдержанном позитиве. Все его звали Гуттен. Был там парень из России, ветеран второй чеченской кампании. Ростом метра в полтора, цыганской внешности, черноволосый, скуластый с большим греческим носом. Позывной – Гном. Его рот не закрывался, он постоянно что-то рассказывал. Под конец его ранило небольшим осколком прямо в кончик языка, и мы вздохнули свободно. Слава богу, что здоровью Гнома ничего не угрожало. Был еще один парень, который мечтал найти в аэропорту пистолет Макарова. Боже мой, да у них этих пистолетов уже было море, но он мечтал найти именно трофейный, украинский.

По ночам приезжал командир, по-моему, с позывным Студент. Среднего роста, худощавый, даже субтильный, в камуфляже, сидящем на нем как временная и вынужденная одежда. У Студента были черные и очень умные глаза. Он никогда ни на кого не повышал голос, он со всеми разговаривал уважительно, и все безоговорочно его слушались. Пообщавшись со Студентом, я понял, что он склонен к весьма неординарным поступкам, ну или, если быть точнее, он мог добиться подчинения любым путем, вплоть до «маслины» в голову. Братва там, на автостоянке, была такая, что абы кого она за лидера не принимала.

Так вот, я заподозрил, что парни, которые засели на автостоянке Донецкого аэропорта, не просто не хотели жить в казарменной муштре «Спарты». Они вообще боялись возвращаться в мирную жизнь. Они пришли в аэропорт, чтоб погибнуть, и приняли решение отдать свою жизнь революции еще до того, как ушли на войну, но… Господь распорядился иначе, и это дезориентировало их. Они находились в тяжелой прострации. Пройти ад штурма аэропорта и выжить?! Сознание еще поддерживало каждого между жизнью и смертью. Они висели, стараясь как-то встать на ноги, днем бродили по развалинам, а ночные бои возвращали им ощущение близкой смерти.

Я как-то спросил у Мотора, кто они, Мотор ответил неожиданно:

– Отщепенцы. Не показывай их с шевронами «Спарты».

Я не стал уточнять почему. Но из батальона им по-прежнему каждый вечер привозили провизию и патроны. Позже я забыл о них. Артем Жога еще раз удивил меня своими воспоминаниями:

– А ведь я тоже не раз бродил по аэропорту. Я мечтал тогда найти АПС (автоматический пистолет Стечкина), у всех тогда была мания найти АПС. Потому что против нас там воевали украинские десантники, мы находили очень много запасных магазинов для Калашникова и для АПС, кобуры для АПС, а самих пистолетов не находили. А очень хотелось, я также был в аэропорту, когда мы туда попадали, я пытался тоже найти, искал. Мы искали и медикаменты, обертки, использованные ампулы, мы изучали, что применяет противник при оказании медицинской помощи своим раненым на поле боя. Под завалами было очень много тел противника, они источали «аромат», пока шла зима, нужно было очистить терминалы, изъять все тела и по-человечески предать их земле или отдать на ту сторону.

Ну и плюс, это сейчас хорошо, когда фронту помогают все, собирают медикаменты, средства защиты, экипировку, а тогда приходилось самим выкручиваться. Вот и была создана группа, как ты говоришь, отщепенцев, они собирали металл, мы его сдавали, покупали лекарства для лечения наших раненых. С экипировкой было сложно, мы нашли швейную мастерскую, заказывали те же подсумки, они все у нас были одинаковые, разгрузки. Нам помогали. Фонд «Новороссия» помогал, по-моему, там был Глеб Корнилов, но в основном мы занимались самообеспечением.

А по поводу отщепенцев, они не боялись выйти в город. Из института благородных девиц никто на фронт не приходил, не такие уж тонкие натуры там были. Когда отряды ополчения начали жить по уставу, когда формировались подразделения с четким определением должностных обязанностей, были недовольные переменами люди. Например, берем наш батальон «Спарта» – многим не нравилось, что вольное ополчение превращается в армию, потому что это дисциплина, это распорядок дня, это выполнение каких-то задач, это выезд на полигон для проведения боевых занятий и тому подобное. Не каждый человек был к этому готов. И потихоньку, потихоньку, 2014–2015 год, много ребят ушло из ополчения, они не прижились в новой армейской среде.

Хотя наш батальон не принял общий формат Российской армии, то есть у нас не было уставщины, у нас оставалось мягкое сочетание ополчения вольницы и уставных отношений. Порядок был, дисциплина была, но никто не гонял бойцов за неподшитый подворотничок. Помнишь, мы ходили с бородами, бриться считалось зазорным, Мотор даже ругал за это дело. В плане военной уставщины у нас была лайтовая жизнь. Но в то же время у нас были и свои правила. Мотор был очень строг в их исполнении.

У нас были свои особенные физические нормативы, которые каждый военнослужащий должен был сдать, и проводились контрольные мероприятия ежемесячно. Если ты помнишь, у нас в кабинете была большая доска, где информация была о каждом подразделении, то есть первая, вторая рота и так далее, тому подобное. И у нас были определенные нормативы, за сколько каждый должен был пробежать три километра, сколько подтянуться на перекладине, сгибание-разгибание рук на брусьях. Были поблажки для раненых, не спорю. Но Мотор всегда говорил: «Мне не нужны солдаты, которые не смогут при штурме поднять свою жопу в окно». Это я его цитирую.

Действительно, кто делает основную работу? Не коптер, не джип, а обычный солдат, он проходит все дистанции своими ногами, все несет на своих плечах. Солдат должен быть здоров и физически подготовлен. Возьмем экипировку обычного стрелка, вот, например, я, подполковник, нес на себе двадцать шесть килограммов, а если я ходил с ГП, подствольным гранатометом, и брал ВОГи (боеприпасы к ГП. – Авт.), то весила моя экипировка уже двадцать девять килограммов. Это и автомат, и боекомплект основной, запасной, бронежилет, шлем и так далее. И долго ты, если у тебя нет подготовки, с таким весом не походишь. А представь, если тебе еще надо уходить на позицию, на передний край, нужно еще нести с собой провизию, воду, запасные батарейки для связи, еще и парням что-то прихватить по их просьбе. А ведь артиллерия противника разбивает твои позиции, и нужно еще стройматериалы тащить, мины противотанковые и противопехотные, и все это на своих плечах. Каким бы физически сильным человек ни был, он все равно устает. И это каждодневно, это постоянно.

И мы с Мотором поняли, что возраст бойца 40+ неактуален, старички не вывозят. Я физически крепкий человек, и то, если целый день в броннике побегаю, даже без дополнительной нагрузки, к концу дня устаю, действительно устаю. А когда ты это все еще и под обстрелом делаешь, то это еще тяжелей дается. Мотор был очень хороший психолог и организатор, у нас боевая подготовка, учебные занятие отличалось от уставных, у нас подготовка шла по серьезному.

– А сам-то Моторола боевой подготовкой занимался, я имею в виду, сам проходил подготовку?

– Постоянно. Если помнишь, он постоянно ходил в бронежилете, постоянно с оружием, он всегда был готов к бою. Кстати, он был прекрасно осведомлен, что спецслужбы Украины искали возможность его ликвидации. Я когда за рулем с ним гонял, он постоянно меня ругал, что я езжу без бронежилета. Он говорил: «Пойми, первого убирают водителя, ты ж за рулем, ты – первая цель». Арсен следил за своей и нашей безопасностью и был очень категоричен. А к себе у него требования были выше, чем ко всем остальным. И он не требовал от других то, что не мог сделать сам. Соответственно, если он делает это сам, он должен сделать это лучше, чем остальные.

– А доброта, сострадание – это его качества?

– Его. При всей своей брутальности он был очень добрым, очень был добрым. Он не любил, когда его обманывали, вот тогда он прям выходил из себя и кипел очень сильно, а так он был очень добр к остальным. Он был бесшабашен. Проезжаем где-то, а на перекрестке бабушки, дедушки просят милостыню. Он мог все, что у него было в кармане, отдать и поехать дальше. «Нормально, – говорил, – с голоду не умру». И чувство справедливости у него было очень большое. Он всегда ругал личный состав, он говорил: «Вы получаете денежное довольствие с налогов и пенсий жителей России, так будьте любезны, отработайте полностью каждую копейку, которая вам дана». Он не любил ленивых людей, а так по своей натуре Мотор был очень добрым человеком. Но он вызывал только два чувства: или огромную симпатию и уважение, или неприязнь. Середины никогда не было. То есть люди его воспринимали или как своего, как друга, как брата, как хорошего человека, или не воспринимали вообще, были такие случаи. Если б он был политиком, ему было бы сложно. Ему помешала бы его принципиальность, он не умел договариваться, он не был способен на компромиссы, когда дело касалось его убеждений.

– А когда Арсен Павлов погиб, все обрушилось?

– Пустота была. Очень уж много связано было у нас всех с Арсеном, хотя воевали и дружили мы небольшой срок. Мы познакомились в мае 2014 года, а погиб он в октябре 2016-го. Это два с половиной года. Но не зря же на войне считают год за три. Мы сдружились, мы с января по август 2015 года не расставались. В аэропорту воевали, в Углегорске. Каждый день выезжали на боевые задачи, на рекогносцировку, на полигон, вот это время мы провели прямо бок о бок каждый день, единственное, ночевали в разных комнатах, а так постоянно вместе. Нет ничего сильнее дружбы, чем дружба на фронте, самая-самая сильная дружба и отношения между людьми – это вот с окопа, с фронта.

– Но после гибели Моторолы батальон оказался под угрозой развала?

– Нет, угрозы развала «Спарты» не было. Плох тот руководитель, после ухода которого рушится вся схема работы, цеха, предприятия, футбольная, хоккейная команда и так далее. Арсен был очень хорошим командиром, и тот механизм, который он запустил, он и продолжал работать. И Володя, он же был в этом механизме одной из шестеренок, он просто занял место убывшей шестеренки Мотора, и механизм начал крутиться дальше и продолжал работать, начал по нарастающей выполнять задачи. Хотя, когда Володю назначили вместо Мотора, многие восприняли это скептически, потому что Володя был молодым. Но у Володи был я. Арсен в нас с Володей рассмотрел тех людей, которые не растеряют все то наследие, которое он создал, и мы же способны его приумножить и преувеличить. Что мы не станем спорить, кто из нас умнее, главнее, старше. Это Володина война, это его тема, он этим жил, горел. Я, если взять гражданскую квалификацию, я хороший администратор, я обеспечивал выполнение всех боевых задач, жизнедеятельность батальона. А Володя руководил, он был генератором больших идей, а я же брал на себя поддержку и решение задач. Я ж был начальником штаба и отцом командира, это дорогого стоит.

– Но Володя-то был еще очень юн.

– Да. Он у меня рано повзрослел, он начал мне с детства помогать, он рано начал работать. У меня было свое дело, я занимался продажей рыбы, я начинал с одного лотка, потом еще один лоток открыл, потом я взял на контракт несколько реализаторов, потом построил один магазинчик, второй магазинчик, и Володя во всем этом мне помогал. Однажды мне надо было уехать на четыре дня, а Володе тогда едва пятнадцать исполнилось, и он остался за старшего, руководил магазином. Я понял, что у него хорошо получается, и я задержался еще на несколько дней. Я приехал, и на хозяйстве все было в порядке, Володя, он был не по годам взрослый и зрелый.

– Когда мы с ним познакомились, он не стеснялся своей вот этой…

– Юношеской непосредственности? Нет, он не стеснялся быть молодым.

– А когда Моторола погиб, была борьба за должность командира «Спарты»?

– Борьбы не было, обсуждение было. Мне тогда предложили кандидатуры, я ответил – нет. Потом предложили меня самого. И я тоже ответил – нет: я начальник штаба, и это моя работа, а командир – это Володя. Мотор всегда говорил, что мой первый заместитель – это Воха, это знал весь батальон, никто даже по-другому и не думал. Почти сразу мы с Александром Захарченко переговорили, главой ДНР, он мне позвонил по телефону, спросил: «Володя потянет?» Я говорю: «Потянет, я помогу». Все, на этом вопрос был закрыт.

«Спарта» на тот момент была одной из самых боеспособных частей Донбасса, наверное, самой боеспособной. Батальон «Восток» Александра Ходаковского, бесспорно яркого, профессионального боевого командира и организатора, его батальон тогда уже лихорадило от переподчинений и переформирований, и «Восток» оставался боевой и активной частью обороны Донбасса не благодаря чему-то, а вопреки всему, но это уже тема для отдельного разговора. А «Спарта», находясь на взлете, в активной фазе своего развития, вдруг получила жестокий удар, погиб командир-создатель, застрельщик всех перспективных идей, способный держать в узде своих сорвиголов-разведчиков. И тут на его место назначают совсем юного, не обладающего большим статусом в командирском кругу ДНР Владимира Жогу. Ему надо было не просто поддерживать боеспособность и дисциплину «Спарты», а развивать ее. Война-то и тогда не стояла на месте, все постоянно менялось. Ношу на себя взвалили отец с сыном неимоверную. Вот как об этом периоде мне рассказывал Артем Жога:

– Это был конец 2016 года, октябрь, потихоньку менялись методы ведения боевых действий, роль технических средств возрастала, и все больше людей помогало нам. Опять же, смерть Мотора сыграла роль информационной вспышки, в России все больше людей обращали внимание на конфликт на Донбассе и хотели помочь. У нас появились возможности получать, приобретать средства разведки, средства наблюдения за противником. Ты же помнишь, экран у нас в кабинете, это Володина была идея, мы установили в зоне нашей ответственности камеры, это было новацией по тем временам, и мы из кабинета видели, что происходит на линии фронта. Это Володя нашел спонсоров, сначала мы закупили две камеры, установили их в Донецком аэропорту, чтобы облегчить ребятам работу, чтоб вести наблюдение, не подвергая себя опасности. Раньше на самой высокой точке у нас стоял боец, и по этой точке постоянно стреляли, то ПТУР прилетит, то мина, а теперь стояла хорошая видеокамера. А бойцов мы при этом прятали подальше, чтоб они не находились в зоне обстрела. В тот момент уже активно развился наш донецкий оператор мобильной связи «Феникс», появился мобильный интернет, нам поставили роутер, и мы передавали информацию на дальние расстояния. Потом у дежурного по батальону появился монитор, и уже он вел наблюдение за обстановкой в аэропорту.

К началу СВО у нас было одиннадцать камер, рассредоточенных по всей зоне ответственности нашего батальона. Володя повысил требования к технической грамотности разведчиков: если хочешь воевать и при этом находиться в относительной безопасности, значит, изучай новые средства наблюдения, учись вовремя замечать опасность. У нас каждый командир разведывательной группы умел пилотировать беспилотник и управлять им. Мы начали обучать обычных бойцов топографии, сами изучали и требовали от разведчиков освоения программ управления боевыми действиями через интернет. У нас развивалось снайперское дело, появились дальнобойные винтовки, и мы постоянно повышали профессиональный уровень снайперов. Снайпера и огонь вели, и фиксировали результаты своей работы, появились средства объективного контроля, и не только у снайперов, но и у операторов ПТУРов. И батальон с каждым днем на одну ступеньку, на другую подымался выше и выше. Мы отошли от стандартных видов связи, ну, которые применялись в армии, мы создали дублирующие системы, чтоб если вдруг вырубается одна связь, то мы переходим на другую. Батальон рос не сам по себе, это технический прогресс по войне шагал с огромной скоростью, а мы не отставали.

– А ты ругал Володю, когда он был командиром?

– Нет, конечно, это ж командир. Мы могли иметь какие-то разные мнения на ту или иную ситуацию, но я его не ругал, мы могли поговорить, обсудить, и я с высоты своего житейского опыта мог ему что-то посоветовать. Все-таки он мальчуган был, у него за спиной не было обычного житейского опыта. Боевых действий у него было выше крыши. Он знал, как взять опорник, как его обойти, как разработать ту или иную операцию, а в обычной жизни, человеческой, он был ребенок, пацаненок, который не имел житейского опыта. И вот здесь, может быть, я имел на него какое-то влияние. Но я никогда его не учил открыто и никогда не говорил, я вот отец, я лучше знаю. Нет, у нас общее мнение рождалось в разговорах, в обсуждениях, без эмоций. Они меня всегда с Мотором спрашивали: «Колыма, что за лекарство ты принимаешь, почему ты всегда такой спокойный?» Действительно, я редко дохожу до кипения. Это мой стиль жизни, спокойный и монотонный, точнее уравновешенный.

– Но на похоронах Володи, я помню, тебе очень тяжело было.

– Да. Даже когда я начинаю говорить об этом, мне уже тяжело. Я же тогда «улетел» в восемьдесят пять килограммов, я похудел. Мой обычный вес под сто килограммов, а тут пятнадцать сразу слетело.

– А как ты узнал о гибели Володи? Как тебе сказали?

– Малыш (позывной) позвонил. Мы тогда работали на двух направлениях. Одно направление – это Волноваха, там шла зачистка, и я там бывал периодически в Бугасе (населенный пункт рядом с Волновахой), выезжал туда. Вторая рота работала в районе Донецкого аэропорта. А перед СВО я вообще не служил в армии, я уволился в 2021 году, ушел на пенсию по выслуге лет. Как только началась спецоперация, началась мобилизация и я пошел в военкомат, взял предписание к себе в воинскую часть, в «Спарту». А тут Володя погиб. Я мобилизованный, грубо говоря, я «мобик», как называли тогда призванных из запаса. И как раз я был в Донецке, я только приехал из аэропорта в штаб, припарковал машину, вышел, и мне позвонил Малыш: «Колыма, Воха «двести», приезжай». Так быстро я, наверное, никогда не ездил. Я помчался в Бугас через Еленовку, хотя тогда еще прямой дороги туда не было, она была под обстрелом. Но осознания еще не было, что Володя погиб. Я приехал в Бугас в наше временное расположение в частном доме, когда я увидел уже накрытое тело его, открыл, вот…

– А не захотелось сразу отомстить?

– Нет. Жажды мести у меня не было, у меня просто… Не знаю, как… Пустота. Честно говоря, даже не помню свое состояние. Тогда у меня сразу возник вопрос, что делать с подразделением, с нашей ротой в Волновахе, потому что, когда был штурм, двенадцать наших парней получили тяжелые ранения. Тогда подбили нашу БМП (боевую машину пехоты), и мы даже думали, что экипаж БМП и десант погибли, но нет, все остались живы, они успели эвакуироваться. В том бою погиб только Володя. Я дал приказ выводить подразделения полностью на эвакуацию, как раз тот дом, который мы должны были зачистить, в принципе, практически был полностью зачищен, уже войска соседи союзников зашли, уже дочищали его, мы эвакуировали его, эвакуировали раненых тогда. Я Володю забрал себе в машину и поехал уже в морг его отвезти, соответственно, представить нужно было командующему корпусом весь доклад, я позвонил, представился, но я-то пенсионером был на тот момент, он там произнес что-то типа не до вас, мол, в таком формате, и положил трубку. Потом буквально через минут десять сам перезвонил. Я представился, так и так, командование беру на себя, на данный момент личный состав вывел, потери такие-то, седьмого марта похороны, восьмого батальон готов выдвигаться на новую задачу и девятого с утра готов выполнять новые боевые задачи. Он сказал, мол, да, хорошо, приедете с докладом. Вечером уже потом ко мне приехал Денис Владимирович Пушилин, мы договорились, что он приедет в штаб, я ждал, чтоб он походатайствовал, чтоб меня назначили командиром батальона. Оказывается, он сам ехал ко мне уговаривать взять командование на себя. Я говорю, меня уговаривать не надо, я готов. Потом похороны и убытие на задачу.

– А куда батальон пошел воевать?

– Опять же, на Волноваху, освободили Волноваху совместно с 100-й бригадой, с 3-й бригадой и с другими батальонами. Потом вышли на Зеленый Гай, это населенный пункт рядом с Волновахой, потом под Валерьяновку, потом получили новую задачу, выехали уже в сторону Ясиноватой, под Новотроицкое, Новоселовку, Верхнеторецкое, это все в районе Авдеевки.

– Тяжело было брать батальон под командование, да? Во-первых, на марше, во-вторых, подменять погибшего сына, в-третьих, надо было перенастроить и себя, и батальон.

– Ну, с ребятами просто, построил батальон, поговорил, сказал, что мы потеряли командира, от этого задачи не меняются, их нужно выполнять, чтобы почтить память командира и показать к нему свою любовь и уважение, мы должны продолжать то, чему он нас учил, в принципе, весь батальон был не против, чтоб я был командиром, единогласно приняли. Да я и жил в этом батальоне, я пробыл на пенсии десять дней. Пробовал в гражданской одежде ходить – непривычно. Снова оделся в камуфляж, потому что с непривычки не знаешь, что там на улице, как одеться, то холодно, то тепло, а военная одежда, она слоями идет, один слой камуфляжа дополняет другой, теплее, еще теплее – удобно, ты уже привык за столько лет, понимаешь, что нужно надеть. Опять же, карманы боковые: в них удобно раскладывать все необходимое, положил и знаешь, где что лежит, это уже мышечная память. А когда наденешь простые брюки с двумя карманами, пальто, куртку, ты не понимаешь, где что находится.

– Ну ты сейчас в штатском, тебе идет.

– Я стараюсь редко носить пиджак. Я сейчас в Москве налегке путешествую. И у меня здесь гражданские встречи, поэтому я в штатском. А в Екатеринбурге, опять же, есть свои правила, свой протокол, когда нужно надеть галстук, я надеваю галстук. Но когда есть возможность надеть «тактику», я ее надеваю. Вот 23 февраля на возложение цветов я поехал в «тактике», то есть в военной форме. Потому что мне удобно, и парни в такой воюют. И куртка на мне была Володина. У меня много вещей Володиных, которые я ношу. Его свитер с автоматом Калашникова, он его очень любил, даже есть видео, когда он интервью дает вот в этом свитере. И я иногда этот свитер надеваю. Он, правда, маловат мне, но иногда надеваю. Куртка вот подходит, шапку его тоже ношу. Обувь не могу, у меня размер меньше был.

– Как изменился батальон с началом СВО?

– В техническом формате очень изменился. Потери заставили измениться. Война не щадит никого, один погибший, два погибших – это много, а мы потеряли большое количество ребят в боях, конечно, несоизмеримо с другими подразделениями, меньше, но все равно это очень много. Люди в батальоне поменялись, многие ветераны ушли по ранению, потому что уже по здоровью не вывозят, раны дают о себе знать. Командный состав вот изменился. А в техническом плане… Мы всегда придавали большое значение оснащению, этот вектор Мотор задал, и Володя тоже. Мы всегда думали о техническом обеспечении, чтоб хоть как-то облегчить жизнь нашим бойцам. У нас в батальоне есть технический отдел, он и занимается развитием средств разведки, наблюдения, беспилотниками. Я отправлял ребят на разные предприятия оборонно-промышленного комплекса для обучения управлением большими беспилотными системами, отправлял учиться применению искусственного интеллекта, за этим будущее. Параллельно был создан центр беспилотных систем имени Владимира Жоги, это большая мечта Мотора была – создать подобный центр. Учили военнослужащих азам управления беспилотниками. Потом программы обучения становились сложнее, сложнее, уже пятнадцать тысяч выпускников Центра имени Жоги воюют.

– С первых дней Русской революции рядом с вами и вместе с вами воевал батальон «Сомали», Михаила Толстых, Гиви.

– «Сомали»… Вы знаете, я считаю, что батальон «Сомали» после гибели Гиви потерял свой начальный дух. Мы, «Спарта», действительно нестандартное подразделение. Бодин, генерал, он говорил: «Нет «Спарты», нет «Сомали», есть 80-й разведывательный батальон и 60-й штурмовой батальон, все». Это было оскорбление, потому что «Спарта» и «Сомали» – два подразделения, которые задавали тон всем боевым действиям. На протяжении всех лет.

– Слушай, а зачем ты принял предложение уйти в политику?

– А я понял, что на политическом поле боя я принесу больше пользы, чем на войне. Сначала я этой темы сторонился, да и Мотор всегда говорил: «Наш батальон вне бизнеса и вне политики». Это было его железное правило. А вот у Володи уже была мысль пойти в депутаты. Володя погиб, тогда я сам для себя это решил. Батальон не осиротел, новый командир – это человек, с которым мы все начинали, Денис Александрович Шундиков с позывным – Малыш. Был бойцом, потом ротным, теперь комбат. Я перед выборами в Народный Совет Донецкой Республики поездил по многим городам ДНР, пообщался с жителями и многое для себя открыл. Мы ж были лишены гражданской жизни, какие-то гражданские проблемы были далеко от «Спарты»: отсутствие воды, плохие дороги и так далее. Начал слушать людей, среди которых много ополченцев первой волны. Я понял, что, будучи депутатом, я смогу столкнуть все с мертвой точки, помочь людям. Выбрали депутатом, потом председателем Народного Совета республики, и я начал работать.

– Сейчас ты входишь в Совет безопасности России, ты уполномоченный представитель президента в федеральном округе, нагрузка гигантская, тебе интересно работать?

– Очень. Начав поездки по нашей большой России, я стал понимать, что такое государственный взгляд на ситуацию, что есть большая социальная сфера, экономика, безопасность, я вижу гигантский потенциал нашей страны, я вижу грандиозные изменения, которые происходят в России с началом СВО, как восстанавливаются и растут заводы, как многое делалось для угасания ВПК и как сейчас все на подъеме, как санкции дали толчок нашей стране для развития, я не только про военно-промышленные комплексы, полностью экономики. Те же станки, мы ж давно не производили свои станки, мы их покупали, сейчас начали производить. Я недавно встречался со студентами, будущими педагогами, в педагогическом техникуме и в университете. На вопрос о том, какие цели СВО, я сказал, самая главная цель военной операции достигнута – это консолидация общества в одном общем стремлении к победе. И мы победим, вместе победим.

– Еще об особенностях командиров «Спарты»… У Моторолы в ухе была серьга – это почему?

– Не знаю, он объяснял, я, честно, не помню, я у него спрашивал, не помню, почему он носил серьгу. Вот я не буду утверждать. Мне показалось, что он внес вклад в понимание молодежи российской, что у нас есть люди с серьгами, у нас есть люди такие, такие, такие, но, когда надо, они могут превратиться в солдата. А как он из Арсения в Арсена превратился?

– А он не был Арсением, он всегда говорил: я Арсен.

– Он очень даже обижался, когда его называли Арсений, я не Арсений, это два разных имени, я Арсен.

– Вот для меня все время загадка.

– Он Арсен Павлов.

– У тебя на руке браслет.

– Да, это браслет «Спарты» и батальонная «печатка». Я живу «Спартой», это ж семья. В начале моей политической карьеры, когда я начал надевать костюм, выходить на большую публику, мне говорили, тебе, наверное, надо снять браслет и печатку, я говорю, а почему, ну, типа это не вяжется с лицом политика, я говорю, у меня же здесь не какой-то масонский знак, еще что-то, у меня здесь атрибутика батальона «Спарта», это моя жизнь. Таких печаток всего десять, в каждом перстне позывной внутри, их было всего ничего, из них живых владельцев осталось очень мало. Водяной погиб, Боцман умер, Володя погиб, Мотор погиб. Их осталось буквально несколько, Кобра носит, Лена носит, Матрос носит, все, по-моему, все, ну, я ношу. Это ж память, это жизнь, а жизнь не снимешь, не положишь в шкафчик, а потом когда-то взять и посмотреть, нет, поэтому я и буду носить, и на часах у меня заставка «Спарта».