Арсен Павлов был простым парнем. До войны он мыл машины, где-то в Аксае даже осталась мойка, в которую ростовчане привозили своих железных коней, не предполагая, что мойщик – скромный невысокий худенький паренек – в недалеком будущем станет тем самым Моторолой, самым известным командиром «Русской весны» в Донбассе.

Моторола для меня – самый загадочный герой этих записок. Положительный, но загадочный, я не смог его разгадать. Не то чтоб он был с двойным дном, нет, наоборот, его неожиданная полная открытость передо мной в первую же нашу встречу запутала меня еще больше. Это было в Донецком аэропорту в 2015 году, мы вернулись с обратной стороны взлетно-посадочной полосы, наш БТР едва не подбили, но переживать было некогда, я охотился за Мотором, и я использовал первую же возможность для интервью.

– Зачем, зачем ты приехал в Донбасс?

– Да я Украину и не рассматривал как государство, которое хотел бы когда-либо посетить. Во всем виноват Майдан. Я в последнее время работал мраморщиком-гранильщиком. Приду после работы, посмотрю интернет, что происходит на майдане, когда там кричат: «Мы за каждого убитого нацика будем убивать десять русских». Мне стало интересно, о каких русских они ведут речь? И вот в один прекрасный момент я понял, что мне самому нужно съездить и посмотреть на все своими глазами, пока есть такая возможность. Каких русских там, на Майдане, имеют в виду, о каких русских они говорят? Я взял на работе двухнедельный отпуск, доехал на поезде до Ясиноватой, потом на электричке до Донецка, тут рядышком, полчаса буквально. Приехал один, а меня должен был встретить мой знакомый из Днепропетровска. Он застрял по дороге, и я его ждал, гуля по Донецку часов восемь. Ко мне подошла местная милиция, «Беркут», который был на майдане. Начали разговаривать, и я понял, что язык-то у меня с ними один и тот же, суржик, как у нас на Кубани. Люди, которые приехали с севера или из средней полосы, они разговаривают по-другому, а я по разговору от донецких не отличаюсь. Меня это удивило.

Я побыл, посмотрел, что происходит в Донецкой области, переехал в Днепропетровскую область, поговорил с людьми и понял, что отношение-то у них к Майдану отрицательное. А тут как раз в Киеве захватили Верховную Раду. И начали они там выпускать законы: пять минут – закон, пять минут – закон. Одним из первых приняли закон о запрете русского языка. Ну, нездоровая ситуация, и у меня появился выбор: ехать домой или остаться. И я остался.

Да-да, Арсен с первых же минут начал мне выдавать такие подробности, за которыми порой репортер гоняется месяцами. И я уловил в его рассказе тот самый момент, когда он сам понял, или его навел кто-то, что можно поменять судьбу, что простой солдат-связист, пусть и морской пехотинец или мойщик машин – это совсем не его планида. В один момент он перенесся из своей ростовской мойки в самый круговорот «Русской весны» на Украине.

– Из Донецка я поехал и посмотрел, что происходит в Крыму. Но там все было тихо, там уже стояли российские войска, и уже не было ополчения. Я смотрю: Донецк, Луганск, Харьков, куда лучше всего съездить. И я, никого не зная, отправился в Харьков. Приехал, пришел на городскую площадь Ленина. Как раз последний день стоял периметр, охранявший митингующих. Я внедрился в это оцепление, нашел общий язык с людьми из Харьковского «Оплота» (не путать с «Оплотом» Донецким, который впоследствии перерос в силовые структуры ДНР) и примкнул к этим людям, жил у них в штаб-квартире. «Оплот» активно действовал, но потом вдруг все запахло предательством, командир харьковского «Оплота» Жилин сбежал, его люди сбежали. Он привлек людей, повел их за собой, и они в надежде на его помощь в провизии, в съеме квартир остались без лидера. Мы жили дома у одного харьковского товарища, выходить по одному было нельзя, по улицам рыскали милицейские патрули и СБУ, очень просто было попасться и сесть в тюрьму. Харьковскую милицию начали перемешивать с милиционерами из западных областей Украины. В Харькове уже и городские власти не управляли. А потом уже «Правый сектор» стал разъезжать и стрелять прямо по толпе из травматического оружия, из боевого. Так подъехал синий «бусик» (микроавтобус) с «Правым сектором», они начали стрелять, и моего товарища у памятника Шевченко ранили в щеку. Мы начали кидать в него, в этот «бусик», все, что было под рукой, у нас даже бутылок стеклянных не было, мы сами следили за порядком на площади, чтоб митингующие мусор не оставляли.

Я бежал за этим «бусиком» с кружкой чая, кто-то петарду в него пустил, разбили лобовое стекло. Мы начали разыскивать этот «бусик», у площади стояли таксисты, мы подключили таксистов, они сели ему на хвост и передали нам по радиостанции адрес, на котором он остановился. Мы выдвинулись туда двумя группами по нескольким параллельным улицам, чтоб не упустить. Мы зажали их внутри здания, они начали отстреливаться из автоматов и ружей. В моего товарища, Артема, попали второй раз, он погиб. Это был мой первый погибший на Украине товарищ, он шел на этот адрес первым, я третьим. Как только мы вошли в ворота двора, я увидел появившегося в проеме окна первого этажа человека, он поднял ружье и выстрелил, Артем упал, второй товарищ начал его оттаскивать, а я поднял с земли рекламный стенд и встал перед ними, чтоб от ружья защитить, если б стреляли вдогонку. Потом ранили еще одного нашего товарища, мы его звали Питер, он остался лежать на другой улице. Его стал вытаскивать местный милиционер, его убили. Вот именно в тот момент я понял, что началась какая-то непонятная мне революция, и она разделила Украину на два фронта, на русских и нерусских. Точнее, на тех, кто не считает себя русским, хотя они те же славяне. Я понял, что разделились они не тогда, а гораздо раньше. Мы русские, а они украинцы, мы москали, а они не москали.

Вот так, очень просто, на пальцах Мотор объяснил мне, как человек из мирной жизни может вдруг оказаться на баррикадах и остаться на них, почувствовав знакомый запах пороха, услышав эхо боевых команд и, самое главное, осознав свободу своего выбора: это отчасти лишало бойца ощущения реальности. А дальше уже диверсионная деятельность, полуподпольное существование. За человеком, выбравшим баррикады, мосты горят быстрее пороха, новый уклад безжалостно меняет всю его философию. Мотор своим откровением лишь подтвердил эту мысль.

– После Чечни, после контракта в морской пехоте я так и не привык к гражданке. За четыре с половиной года контракта я настолько привык к армии, что потом хотя бы раз в день я вспоминал армию. Вспоминал, как тогда мы общались. Вот если ты служил с удовольствием, не подгоняя время, чтобы уехать домой, то, когда ты увольняешься, заводишь семью, но моментально все вспоминается, когда встречаешь и разговариваешь со служившим, как и ты, в армии человеком. Тебе есть о чем с ним поговорить. Для него, как и для тебя, имеют смысл какие-то маленькие сокращения: ПКТ (танковый пулемет Калашникова), ПК (пулемет Калашникова). Он знает, что такое ОГС (объединенная группировка сил), БТРГ (батальонная тактическая группа), РПГ (ручной противотанковый гранатомет)… И мы говорим, а люди смотрят на нас, как будто мы инопланетяне.

И… я сердцем всегда был с армией. Я уже был уволен, когда произошли события в Южной Осетии. Подразделение, в котором я служил, оно уже находилось там. И у меня, честно, сердце кровью обливалось, почему я не там, почему я дома. Моя первая жена лежала на сохранении тогда в Староминской (станица на Кубани), а я метался, как зверь в загоне. Но та война быстро закончилась, и я не успел на нее попасть, к сожалению. Аланов я считаю братским народом. И я туда не смог попасть. И вот так ты проживаешь каждый день, а ночью во сне собираешь и разбираешь автомат.

Арсен Павлов не прижился в казачьей станице, хотя работал, тесал камни, делал памятники, получалось.

– На гражданке я себя нашел. Но мой уклад жизненный к окружающему укладу не подходил. Мне было тяжело влиться в общество, в котором, «если ты не пьешь, ты або хвор, або подлюка». В Краснодарском крае, в станице, мне с людьми тяжело было контактировать. Нет, у меня там были единомышленники, с которыми мы могли раз в пятилетку выпить пива. А в остальном… Моя задача была вот просто содержать свою семью, работать. Жить по-русски.

– Слушай, ну, ты семью-то бросил, получается?

– Получается, что бросил, да.

– Тяжело это пережить или?..

– Конечно, конечно, это тяжело. Каждый день тяжело думать о том, что ты оставил своего ребенка, оставил свою жену. Конечно, это все тяжело. Но когда ты уже повязан вот с этой войной, когда ты сделал первый шаг, когда люди смотрят на то, что ты умеешь, на то, что ты им передаешь свои знания, ты делишься с ними, ты их готовишь, с ними сражаешься, и вдруг потом со словами, что вот у меня семья и мне надо ехать домой, уезжаешь, – это уже не оправдание. Тут уже надо принимать кардинальные решения. Тогда нужно разделять уже, либо твой народ славянский, либо твоя жизнь благополучная где-то. Ты будешь там писать в интернете, какие плохие украинские войска, а здесь будут убивать твоих братьев.

– Нашего друга Питера надо было лечить, у него началось загноение, мы переправили его в Россию, из России его депортировали за разжигание межнационального конфликта. Нужно было его везти в Крым, но он уже тоже считался территорией Российской Федерации. И мы обратились в «Русское единство» (вероятно, Арсен имел в виду РНЕ, «Русское национальное единство», запрещенную подпольную организацию, действующую без правительственной регистрации), они помогли вывезти Питера на лечение, и мы с ним поехали в Крым.

И тогда Мотор произнес фразу, которой сразу ответил на вопросы сотен тысяч людей: кто же начал вооруженную борьбу Донбасса против Майдана, кто с оружием в руках остановил карательные отряды ВСУ, украинских националистов, идущих в Донецк. Вот его слова:

– А в Крыму собралась группа лиц по предварительному сговору, которая первой диверсионной группой зашла в Донецкую область, еще тогда Донецкую область до референдума, в город Славянск. И все началось с самого первого дня, с захвата милиции, с захвата городской администрации местной, с захвата здания СБУ. Хотя СБУ не пришлось захватывать, они сами покидали все и доблестно убежали.

Вот вам и начало «Русской весны», начало вооруженного противостояния на Украине, хотя… Первые выстрелы были сделаны не Стрелковым и Моторолой, первыми стреляли в мирных людей и бойцов «Беркута» на Майдане, потом стреляли по жителям Донбасса, выходящим на дорогу, пытаясь не пустить домой украинские войска, их давили бронетехникой, расшвыривали, как котят, пока не пришли люди вот эти из Крыма, «по предварительному сговору». Моторола так сказал тогда про украинских военных: «Когда они получают по жопе, они всегда просят перемирия. Всегда начинаются переговоры, когда конкретно подготовленные люди шли их убивать. Когда они умирали пачками, им всегда хотелось перемирия. Они теряют людей не в десятки, а в сотни раз больше, чем мы, вот сколько их убивают».

Наш разговор с Арсеном проходил в то время, когда как раз начинались первые договоренности ополченцев Донбасса и украинских военных о прекращении огня, и мне было интересно, что Мотор думает об этих договоренностях.

– Это не перемирие, либо это подготовка к каким-то очередным действиям, либо это четкие указания руководителей, стоящих над украинской властью, – им сказали: «Стоп!» Но на самом деле это подготовка к атаке. Весь передний край противника, который до этого был не занят, теперь оборудован гражданскими компаниями, которые выкопали для них укрепления, они готовы и к нашему наступлению, и мы тоже готовимся к их нападению на нас. Меня самого эта ситуация не устраивает, я еще не готов к миру.

Казалось бы, мне удалось найти общий язык с Моторолой сразу, с первых минут знакомства. Но, приехав в расположение его разведывательного батальона «Спарта», я удивился: Арсен меня встретил так, как будто мы едва были знакомы. Разговаривая со мной, он смотрел в сторону и в пол, как говорят с человеком, который собеседнику неприятен. Меня это слегка обескуражило, но я не подал виду. То есть, открывшись на первом же интервью, Мотор снова захлопнулся наглухо. Как будто вышел из крепости на полчаса и быстро в нее вернулся. Мы общались в его кабинете пять минут, десять – та же картина. И тут я обратил внимание, что с некоторыми своими подчиненными командир «Спарты» общается на украинском языке. Я поинтересовался, мол, зачем это. Мотор, словно снова найдя со мной общую приятную тему, стал объяснять, что он «учит язык противника», и добавил: «А мне нравится украинский язык, язык ни при чем, за язык не убивают».

Я тут же поторопился разговорить его, и Мотор вернулся в комфортную для меня тональность общения:

– А почему «Спарта», это кто придумал?

– Я придумал. Есть такая книга «Метро 2033». Я ее не читал. Но я играл в игру с таким же названием. И вот там, в игре, в «Метро», было распределено все – коммунисты, фашисты, простые люди, еще какие-то там, все там чем-то да занимаются. И там интересно, уже после ядерной войны все они живут в метро, и они разделились на разные кланы. И вот один из этих кланов – «Спарта», который не занимался политикой, людям в «Спарте» это было неинтересно. Они занимались поддержанием безопасности людей. Они не уничтожали врага, хотя враг у них тогда был – монстры. У нас тут примерно все то же самое происходит. Мне такая идеология показалась интересной, и я назвал наш отряд «Спартой». Флаг я взял объединяющий, имперский, потому что в моем подразделении очень много разных людей. Очень много. Представители различных народов. И так же, как во времена царей, во времена Российской империи, мы их объединили под одним имперским флагом, чтоб не было различия между людьми. Это же и символ противостояния националистам, нацистам на территории Российской Федерации.

– Ну хорошо, а почему у тебя позывной Моторола?

– Моторола? Он давно у меня, этот позывной. Когда я был в Чечне, я был связистом командира батальонной тактической группы. Полковник Сорокин такой был, он уже на пенсии. А я был его связистом. Я постоянно ходил со станцией. Я невысокого роста, метр шестьдесят пять, в бронежилете, в разгрузке, в маске, в шлеме. У меня был тренчик прикреплен, а на нем написано: «Мы убиваем не оружием, мы убиваем голосом». И потому что я был маленький и с этой торчащей антенной, вот начальник военной комендатуры Веденского района дал мне вот такое прозвище – Моторола. И вот так оно с тех пор ко мне и прилипло. Нет, у меня в горах были разные позывные, допустим, идем мы на какую-то задачу с каким-то командиром, мне дают определенный позывной на время. Иду на другую задачу – другой позывной. А Моторола – это уже было мое прозвище. Если меня кто-то помнит, кто-то знает, они понимают, кто такой Моторола. По тем временам это был такой маленький мальчик в шлеме, вечно грязный, ему выносили шоколадку, они знали, что это Моторола – это связист командира батальонной тактической группы. Оттуда все и пошло. Это из Чечни, это не в поддержку одноименной компании американской.

– А чем занимается «Спарта»?

– Мои люди живут по принципу: хочешь мира, готовься к войне. Наша задача защитить народ, а чтобы защитить народ, нужно готовиться, недостаточно того, что у тебя есть экипировка и оружие, нужно уметь, владеть своим оружием, чтоб оно было продолжением руки, чтоб это был нейрон (в анатомии – нервная клетка), который отправляет во врага 7,62, 5,45 (калибр автомата), увидел противника, отправил мысль и поразил его пулей.

– К тебе, наверное, сослуживцы едут, чтоб вместе воевать, участники чеченских войн, другие ветераны?

– Ветераны приезжают, много, но восемьдесят процентов отскакивают.

– Что значит отскакивают?

– Ветераны уезжают обратно. Когда ты воюешь, а тебя поддерживают авиация, артиллерия, а у противника этого нет, это одно. А здесь совсем другое, тут идет противостояние двух армий. И тут очень легко самому погибнуть от артиллерийского осколка, от выстрела танка или просто сгореть от зажигательного снаряда.

– А какой процент россиян сейчас служат в армии ДНР? (2015 год)

– Ну, я думаю процентов двадцать – двадцать пять россиян. Очень много людей приезжают и уезжают обратно, так же, как и много местных приходят. Вот они увидели грамотно снятые ролики: красиво ребята работают, стреляют, воюют, сражаются, реально настоящие сражения сняты, люди думают, что и они так могут. Но они сюда приходят, понимают, что это не их, они так не смогут, что это серьезная работа, это очень тяжелый труд. Быть военным – это очень тяжелый труд.

– А зачем нам этот труд, эта война?

– Ну, во-первых, мы здесь для того, чтоб защитить мирное население Донбасса. Население-то уничтожают, это же геноцид, по мирным жителям стреляют реактивными снарядами «Град», «Ураган», «Смерч», бьют по жилым кварталам, по частным домам, это что, не геноцид? А потом, здесь и сейчас идет война за весь славянский мир, здесь и сейчас решается этот вопрос: если здесь славян победят западные силы, то завтра может случиться, что и в России начнется война. Славяне разрознены кучками по Европе, а мы должны жить одной большой славянской семьей. А нас пытаются разбить и уничтожить. Украина же – это просто инструмент воздействия, эти люди – пешки, как и руководство Украины и ВСУ, территориальные батальоны, нацгвардия – это все пешки, которые управляются Западом. Западные идеи нам не нужны, мы боремся за то, чтобы жить одной большой семьей, как в Крыму, у них есть очень хороший лозунг – «Процветание в единстве». Все славянские народны, все народы, которые жили в Советском Союзе, народы-побратимы, должны объединиться в один большой кулак и не дать западному зверю проникнуть на нашу землю.

– Не имперские ли это идеи?

– Возможно, имперские. Но при Российской империи тех, кого обижали, Россия всегда выручала. Когда я находился в Славянске, я увидел, насколько люди были готовы к тому, чтобы отделиться от Украины. Люди реально шли, их никто не заставлял. И сейчас, когда началась война, мы не можем, не имеем права предать выбор этого народа. И это люди, это не какая-то кучка недобитых людей, это наши люди. Люди, которые разговаривают с нами на одном языке.

На стене второго этажа в расположении «Спарты» небольшой транспарант: «Здесь дед только Моторола, остальные щеглы». Далее стенд с прибитыми к нему дорогими гаджетами, без надписи, и без того понятно, что, если тебя заметят с телефоном в руках, отберут и сломают. Без воли Моторолы такие вещи проходить в батальоне не могли, скорее всего, это была его команда.

Там же, на втором этаже, я нашел спортзал с отягощениями, снарядными боксерскими мешками и со своеобразной полосой препятствий, которые преодолевали сразу несколько человек в спортивной одежде, но в бронежилетах с оружием. Я видел, что это не обязательные упражнения, а самоподготовка, разведчики пыхтели без понукания, каждый по своему плану.

Я поинтересовался у Моторолы о денежном довольствии его бойцов. Мне всегда была интересна связь между деньгами и войной.

– Арсен, а деньги – это мотив?

– Поощрение. Для нас главное – это идея, а деньги – это дополнительная мотивация.

Точнее, деньги, которые мы выдаем бойцам, они небольшие, это для оправдания перед их семьями, что это все-таки профессия. Вот у него есть семья, он пошел служить в «збройные силы ДНР», и ему жена говорит: «Дорогой, ну твой сын должен кушать». Он – хорошо, я получаю такое-то, такое-то денежное довольствие, с такого-то по такое-то число, все будет хорошо. И он получает деньги и спокойно следует своим идеям, следует тому, что он обязан сделать для своего народа, как бы он не переживает за то, что его семья останется голодной.

– А из всего того, что вы здесь делаете, что может быть полезным для Российской армии?

– Я прослужил в Российской армии четыре с половиной года, я видел ее изнутри, я видел, как там все происходит, как происходит боевая подготовка. Мы внесли в привычную классику правки.

– Можешь привести примеры?

– Ну, например, самое простое: если взять Вооруженные силы Украины и России и армии других стран бывшего Советского Союза, там суббота – парко-хозяйственный день, а воскресенье – выходной. Мы себе такого позволить не можем. У нас суббота и воскресенье – обычные рабочие дни, люди в эти дни занимаются на полигоне. Но в среду и четверг мы отдыхаем. На гражданке люди привыкли, что суббота – это предвыходной день, а воскресенье – выходной. А мы ломаем чувство выходного дня.

– Это интересно, но не глобально.

– Глобально – это постоянная боевая подготовка. У нас глобальное – это боевая подготовка, а все остальное второстепенно. Вот если взять вооруженные силы различных стран, не буду говорить конкретно каких (я понимаю, что он имел в виду Россию, но не хотел это мне разъяснять), там приоритет отдается созданию видимости боевой подготовки. Приезжают генералы, надо расстелить ковры на центральном проходе, спрятать куда-то подразделения в лес и сказать, что они занимаются боевой подготовкой. Ну и бюрократии много в обычной армии, это мы тоже стараемся изживать.

Все приехавшие к нам люди – это добровольцы, они изначально не знали, будут получать они здесь деньги или нет. Они проходят учебные подразделения, и они понимают, куда попали. Их не надо заставлять воевать или учиться, они все делают сами и самоотверженно. Тех людей, которые хотят вольно жить, их постепенно убирают, либо они уходят сами, не выдерживают. У нас вольницы изначально не было никогда, у нас всегда была военная диктатура. А те подразделения, у которых была вольница, как была вот история с казаками, она закончилась для них печально. Были и другие представители. Всех их разогнали. Армия – это подчинение, если ты не сможешь подчиняться, ты не сможешь воевать, значит, ты неуправляемый, если ты неуправляемый, то ты обуза для своего народа, вот и все.

Хотя я не такой уж серьезный супер-пупер командир там какой-то с каменным лицом, я нормальный и обычный человек. У меня в подразделении не принято, когда я захожу в расположение, кричать «смирно». Я со своими бойцами держусь как бы на одном уровне. Я, конечно, ставлю им задачи, они подчиняются, это здесь безусловно. Против моего слова никто ничего не говорит.

– Ну, в настоящей армии так и бывает.

– В настоящей армии так бывает, когда подразделение выполняет боевые задачи. Вот мы сейчас выполняем боевые задачи. Мы сейчас живем по принципу: хочешь мира – готовься к войне. Люди, которые находятся в расположении, они готовятся к войне. Те, которые находятся на передовой, они воюют.

– А женщины у тебя воюют?

– Воевали женщины, но сейчас у нас женщины – это санинструкторы. В бою женщины мешают. Мешают морально. Мужчина не всегда готов психологически, чтобы рядом с ним погибла девушка, он переживает за нее больше, чем за себя.

Моторола постепенно привыкал ко мне. Я так и не смог понять, почему в первые моменты общения он так отстранялся, потом оттаивал. Мне нравилось, что он без смены настроения воспринимал мои порой не совсем тактичные вопросы, что поделать, чтоб раскрыть его как героя, мне приходилось их задавать.

– Кто твой любимый герой, на кого бы тебе хотелось походить?

– Да я не сказал бы, чтоб мне хотелось на кого-то походить. Я даже не знаю, на кого можно походить. Мне кажется, в Библии по этому поводу сказано: «Не сотвори себе кумира». Мне не нужны кумиры. Мне хотелось бы не просто походить на кого-то, мне просто не хочется позорить дела своих предков. Это самое главное. А походить на кого-то, я думаю, я уже и сам на себя похожу, мама не горюй. Вот, допустим, сейчас от моих слов что-то и зависит, что-то меняется. Я, например, обратился к людям, которые считают себя ярыми русскими националистами, бегают в майках «Я – русский» с имперским флагом, пьют пиво на лавочках и разбивают бутылку об свою голову. И вот я к ним обратился. И многие из тех, к кому дошло мое обращение, они приехали воевать, они находятся здесь, потому что я их задел за живое. Я их задел за живое, и они сейчас здесь воюют вместе со мной.

– Так ты русский националист?

– Взять и вот так просто сказать, что я – русский националист, это очень опасно и сложно, потому как даже наша российская пресса отчасти виновата в этом, что распространяет мысль, что национализм – это зло. А я считаю национализм хорошей и правильной идеей. Национализм – он должен проявляться немного иначе, чем как его перевернули наши средства массовой информации. Сейчас русский националист, либо какой другой националист – их всех сравняли с фашистами, этих националистов.

На самом деле да, я вот русский националист, и я преследую идею улучшения благосостояния, существования своего народа, чтоб мой народ жил, процветал. В это входит немного задач: защитить народ, обеспечить народ, чтоб он мог работать, трудиться, заводить семьи, размножаться, чтоб каждый мог посадить дерево, как написано в книгах, построить дом, чтобы твой сын или твоя дочь соблюдали все эти каноны, которые присущи народу, вот это да, это национализм. А когда в наших средствах массовой информации по Первому каналу говорят «крайне правый националист», что это значит – «крайне правый националист» или «крайне левый националист», что значит вот это вот непонятное разделение? Националистов приравняли к фашистам, и они себе не могут место найти в России как националисты.

– События на Майдане сильно повлияли на разделение таких людей, которые пронизаны национальной идеей, на русских националистов и на украинских?

– Конечно, очень сильно, очень много людей там скакали с флагами РНЕ («Русское национальное единство», российское националистическое движение), с имперскими флагами, с коловратами, перемешивая это все как грязь в единое целое. А это ведь неразумная биомасса, овцы, которые подумали, что кидать зиги – это правильно, бегать с коловратом и говорить, что они за Шухевича (украинский националист, воевавший с СССР) и это правильно. А это неправильно на самом деле. Коловрат он. Блин, возьмите русский блин, мы отмечаем Масленицу, а блин – это и есть коловрат, неужели, когда мы теперь кушаем блины, мы теперь фашисты? Нет. Неужели мы жили в Российской империи, и теперь имперский флаг – это проявление фашизма? Нет, это не проявление фашизма. Но вот именно эти события на Майдане и то, что говорят наши средства массовой информации, которые не думают, что говорят, все это сделало так, что люди, которые были реально готовы сражаться за свой народ, теперь сражаются на той стороне за непонятные подложные идеи.

Когда произошел развал Союза и части Советской армии остались в разных государствах, они зациклились на своих национальных вопросах. Мы, мол, какая-то особая нация, какие-то мы особенные. А в российских войсках все как было с советских времен, так в принципе и осталось. Как воспитывали людей в Советской Армии как единый народ, так воспитывают и сейчас. Мне эти разделения национальные, расовые непонятны. Да, я люблю русский народ, я, можно сказать, русский националист, но я – это не тот человек, который с бейсбольной битой побежит гонять армян по рынку. Нет. Я заинтересован в том, чтобы мой народ уважали. Уважали за то, что он умеет работать, что-то делать своими руками, народ, который рожает детей и строит дома. Да, добиться этого тяжело, особенно тяжело продвигаться в этом простому человеку. Но нужно быть несгибаемым, просто не нужно падать в глазах остальных народов, тем более у себя на земле. Этого достаточно, чтоб показать, какой ты есть, чтоб тебя уважали. А тут… Тут вообще соседи соседей убивать пришли, до этого дошло.

– Слушай, ну, наверное, технологии есть специальные, психологи есть, они и навязывают эти идеи о превосходстве украинской нации?

– Да, есть масса наставлений от американских специалистов, которые выдаются руководителем тех или иных движений, по которым они действуют. Я когда-то работал в такой сомнительной организации, как ООО «Карал», которая занимается сетевым маркетингом, вот у них была схема принятия решений, она представляет собой треугольник, и такая инструкция, как действовать для положительного решения по важному для вас вопросу. Вы задаете собеседнику три-четыре вопроса, на которые он вам будет отвечать, это все, чтоб заговорить человека. «Вы себя хорошо чувствуете?» – «Да». «Вы живете здесь?» – «Да». «Вы возьмете эту канитель в руки?» – «Да». Просто автоматически «да, да, да». И вы подводите его к тому, чтоб по важному для вас вопросу он ответил «да». Вот и там для работы с людьми на Украине все так устроено. Все те же самые схемы, только описаны по-другому, подстроены под различные ситуации.

– И эти люди готовы воевать против нас и убивать таких, как ты, как я?

– Они сейчас и воюют против нас, люди, которые приехали на Украину из России, Беларуси, Казахстана, Узбекистана, из Грузии, бывшие чеченские боевики, которые скрывались в Англии или еще в каких-то более-менее толерантных странах, теперь они насытили Украину, создают отдельные подразделения, цель этих подразделений – уничтожение народа, простого мирного населения, военнослужащих, как я, и сейчас на оккупированных территориях творится беспредел, самый настоящий фашистский беспредел. Уничтожение воли народа.

Вот вам и ростовский мойщик машин, вот вам и камнетес, «маленький связист» Моторола с высоким и совершенно не ораторским голосом. Обычный молодой парень, сними с него автомат, тактические перчатки и шлем, надень куртку и джинсы – ну какой это знаменитый полевой командир, рассуждающий и о религии, о нейролингвистическом программировании, о разных трактовках и практиках русского национализма. Беседовать с Мотором – это было одно удовольствие.

– А русских националистов здесь много воюет?

– Да, здесь есть русские националисты, здесь есть представители РНЕ, я даже встречал скинов санкт-петербургских, еще в Харькове их встречал и здесь тоже встречал. Есть конкретные, можно сказать, нацики, наша пресса их бы ближе к нацистам отнесла, чем к националистам. Есть и родноверы (славянское неоязычество), есть староверы, есть очень много разных людей, много разных славян. Славяне имеют право верить в то, во что они верят. И очень много людей из ближнего зарубежья, из стран СНГ и стран бывшего Советского Союза, мы здесь все одна большая семья. Есть люди родом из Украины, Казахстана, Узбекистана, Таджикистана, да, у них темнее кожа, но я не могу сказать, что они не такие, как мы. Я служил в 77-й Московско-Черниговской отдельной гвардейской бригаде морской пехоты. Название Московско-Черниговская о многом говорит. Я служил в подразделении, в котором меня воспитали, там, где служили мои деды, мои пращуры. Они там сражались на этой земле, убивая фашистов. А лозунги вот такие «Слава нации!» – это фашистские лозунги. Я разделяю национализм и фашизм.

– Арсен, а вот есть такая теория, что к 2005 году в рядах русских националистов язычники пододвинули православных, больше язычников стало, чем православных. Это так?

– Нет, в националистической среде язычники не пододвинули православных, они просто вышли из тени. Изначально в национализме произошел раскол по православию и родноверству. Православные, они всегда себя показывали, всегда были на виду, а потом постепенно начали выползать люди из тени, которые стали создавать смуту. И вот эта смута и привела к расколу. Лично я особой разницы не вижу и не различаю их. Есть у нас ребята из Харькова, русские националисты, они родноверы, и они сражались вместе с православными плечом к плечу и погибали, у нас такая же кровь, мы дышим тем же самым воздухом. Все одинаковые, а то, во что мы верим, разницы нету, каждый выбирает свой путь самостоятельно, но самое главное, чтоб этот путь не противоречил существованию народа, наш народ не сразу был православным, так что винить кого-то за язычество нельзя, нельзя винить кого-то за православие, за ислам – нельзя. Мы все одни и те же люди, у черных, белых, красных, зеленых – у нас всех одна и та же кровь.

– А националистическое движение в России может реально воздействовать на внутреннюю политику, на расклад сил, на безопасность государства?

– На данном этапе она не может, потому что те люди, которые влились в эту структуру, разрушают ее изнутри при помощи тех же средств массовой информации.

Потому что некоторые мало анализируют то, что говорят их товарищи, и когда ты идешь с имперским флагом, когда у тебя во всю спину написано «Я русский» или изображен двуглавый орел, когда ты ходишь в церковь, а твой товарищ, с которым ты постоянно это делаешь, он где-то потом в закутке кидает зиги, выкидывает их в интернет и тут же тебя вместе с ним сливают в единое целое. Для чего это нужно? Для того чтобы люди не смогли объединиться, и это нужно не нашему руководству, это нужно руководству извне, для того чтобы нас разбить, раздробить. Дробями проще управлять.

– А руководство России не боится националистов?

– Нет, нет.

– А в чем это выражается?

– Насколько мне помнится, Владимир Владимирович говорил про русских националистов, про национализм вообще, было у него изречение такое, можно его найти и посмотреть. Ну, примерно то же самое говорит, что в некоторых случаях просто смешали понятие, перемешали. Просто у людей в головах создается каша, кашу они эту берут из телевизора, интернета, перемешивают в головах, проводят анализ неправильный, слушают какие-то лозунги, стремятся к ним, верят каким-то людям непонятным, хотя у нас есть внутри то, что называется русская душа, русский менталитет, русское сердце, мы должны это чувствовать, а люди уже давно перестали верить своим чувствам, верят своим словам. Когда люди начнут чувствовать друг друга изнутри, тогда они поймут, правильно они делают или нет.

Последние наши разговоры с Моторолой касались уже не явлений в политике, не войны, не внутренних российских процессов, тех же националистических. Мы говорили о нем, о возможных вариантах продолжения его жизни.

– Слушай, насколько в твоем понимании твой образ, твоя реальность отличается от образа, который создали репортеры?

– Отличается. Делают из меня чересчур сильного героя. На самом деле сейчас не так уж часто мне приходится быть в бою в прикосновении с противником, приходится больше руководить. Да, я могу быть на передовой, я могу оставаться на одной позиции, на другой. Но тогда я не могу быть везде. А пресса… Этим людям нужны герои. В Украине нет героев, у нас они есть.

Я уже не стеснялся задавать Арсену Павлову вопросы едкие, которые могли бы вывести из себя многих, но Моторола всегда оставался спокойным, он все чувствовал, все понимал, не давая себя вывести из равновесия, а я намеренно это пытался делать, чтоб разукрасить эмоциями его интервью. Всплеска эмоций я не получал, но почти всегда Мотор в ответ рассказывал интересные вещи, например, при каких обстоятельствах он впервые снял маску перед камерой.

– Говорят, Моторола гламурный, он любит играть на публику. Как ты к этим разговорам относишься?

– Ну, я к этому отношусь негативно, потому что я не по своей воле стал популярным. Помните украинские военные поймали журналистов «Лайф-ньюс» под Краматорском? И сняли их, как будто они имели при себе ПЗРК? Тогда ко мне обратились журналисты, чтоб я дал комментарий происходящему. Мы все были в масках, но мой голос уже был известен. Я сказал: «Подойдите к Стрелкову, если он даст команду, я без маски все расскажу». После его разрешения я снял маску и дал интервью, рассказал, что у журналистов не было никакого ПЗРК, я заступился за них. Именно тогда, когда я снял маску и люди услышали мой голос, увидели лицо, тогда они поняли, что я не журналист «Лайф-ньюс», Тогда начала появляться популярность. Я к ней не стремился.

И не думаю, что я создан для того, чем сейчас занимаюсь. Если взять Первую мировую и Вторую мировую войны – трактористы, рабочие, они превращались в воинов, и они становились воинами, становились героями. Таких героев много, и в моем подразделении, и у Гиви (Михаил Толстых «Гиви», командир батальона «Сомали»), в других подразделениях тоже есть герои, которые сделали не меньше, чем я. Может, не как командиры, но как бойцы точно. А теперь у меня из-за этой популярности большие трудности.

– Какие?

– А такие, вы, допустим, можете себе позволить пойти в супермаркет вот здесь в Донецке, постоять у прилавка, повыбирать себе какой-то продукт? Я не могу себе этого позволить. Потому что, если я только остановился, люди подходят, некоторые просят автограф, некоторые – сфотографироваться. Всем приятно ну, то, что вот они меня увидели. Поддержать меня надо. Они признаются в любви, желают всего наилучшего.

– А это тебя портит, как-то меняет характер?

– Нет, характер это мой не меняет. На меня это никак не влияет. Я просто боюсь сделать неверный шаг, вдруг простой человек какое-то недовольство мне выразит, если я ему, допустим, что-то скажу не так, я, как лицо общественное, то это может негативно повлиять не только на меня, но на всю Народную армию Донецкой Народной Республики.

Удивительно это было слышать от человека, проезды которого на квадроциклах по центру города помнил весь Донецк, под гремящую музыку, с развевающимися имперскими флагами и знаменами «Спарты». Я гонял с Моторолой в его большом черном джипе, сотрясающемся от песен Захара Прилепина и группы «Элефанк». Это все было нескромно и вызывающе, но… В Моторе меня это совершенно не раздражало, и дело не в том, что именно ему это можно, а это была часть его миссии в «Русской весне» – поднимать дух и быть рядом с простыми людьми.

– Ты генерал, ты практически генерал.

– Да нет, я не генерал.

– Может, и не генерал, полевой командир, который приобрел определенный статус. А ты, ты готов с ним расстаться?

– Ну, если этого потребует жизнь, я готов с этим расстаться. Для меня сейчас самое главное – почему людей устраивает то, что вот сейчас происходит, вот это перемирие, какие-то разграничительные линии. Меня это не устраивает.

– Ну, дойдем мы до административных границ Донбасса, дальше что?

– Все. Это все, чего я хотел добиться, когда заходил в Славянск. Дальше будем строить мирную жизнь. Кое-какое ремесло я изучил, могу резать камень. Руки подзаживут после всех травм, и я могу опять резать камень. Я учился на спасателя. У меня есть удостоверение, что я – спасатель.

– А семья, статус, известность – это все не делает тебя, как бойца, более уязвимым? Не повышает твой порог самосохранения?

– Да, я думаю, что я, как цель, для противника стал более приемлемым, чем остальные бойцы. Это ни к чему хорошему может не привести на самом деле. У них не раз была возможность меня ликвидировать. Есть люди, которые стремятся меня ликвидировать, чтоб получить денежные средства, которые назначены за мою голову. А есть люди, которые понимают, что если они ликвидируют меня, Гиви там или еще каких-то авторитетных командиров, то тогда уже те подразделения, которые еще слушают меня, которым могу я сказать «стоп», их уже не остановить. Они уже будут идти до конца, до талого. Они будут мстить за своих братьев… Нет, они никому не будут подчиняться. Они будут просто идти вперед. Погибать, идти вперед, набирать других, обучать, погибать, идти вперед. Будут биться до талого.

Мне сейчас трудно представить Моторолу живым, мне трудно представить, как бы он вписался в существующие перемены. То, что его батальон оставался бы одной из самых результативных частей? Безусловно. Скорее всего, его бы забрал Военно-морской флот в Днепровскую флотилию, хотя… Донбасс и «Спарта» уже неразрывны. Может быть, Мотор ушел бы на проект «Время героев», но… Он похоронен на «Донецком море», это кладбище, где рядом с ним лежат другие командиры. Погиб в результате диверсии. Дальше я не вникал в подробности. Самое страшное, что могло произойти в судьбе Арсена Павлова в Донбассе, произошло. Это главное.