Однажды во время размещения наших войск на аэродроме Слатина (Косово) в 1999 году я подошел к старшему, полковнику ВДВ, и попросил его дать интервью. Старший спросил:

– А ты хоть знаешь, как у меня фамилия?

– Нет.

– Эх, брат, на моей фамилии вся Россия держится.

– Иванов?

– Нет, Березовский.

Действительно, это был полковник Березовский, но не о нем речь. Вообще-то, эта фраза из советской киноэпопеи «Освобождение», был эпизод, в котором героя Олега Ефремова, танкиста, спрашивают фамилию, и он говорит те самые слова:

– На моей фамилии вся Россия держится, Иванов.

Так вот, я хочу рассказать об одном из самых интересных командиров «Русской весны», Илье Владимировиче Иванове. Уроженец Донбасса, из Красногоровки. Он весьма небольшого роста, очень похож на актера Михаила Кононова в молодости. Голова круглая, гладко выбрита, лицо без усов и без бороды. Внешность совершенно не командирская. Но никогда еще внешность человека не была так обманчива. Сколько же в этом человеке знаний и жесткости. Со своим духом он может сломить любое сопротивление, и на войне, и в неприятной бытовой ситуации. Он любой воинский коллектив может привести в должное состояние, из какого бы контингента он ни состоял, штатных военных, мобилизованных, отправленных на фронт вчерашних заключенных. Иванов вникает в любые сложности и знает, как их решить, скоро, просто и без лишних теорем. Да, и еще там, где Иванов, там порядок и бесконечное созидание, по его решению у любого полена вырастут колеса, и оно поедет по заданному им маршруту. Но Илья Владимирович – не механизм, он всегда переживает за тот процесс, в котором участвует, я знаю, я вижу, мы много общаемся, но на его решительность это все не влияет. Обладает великолепным чувством юмора, эрудирован, скромен, спокоен, главное – его не злить.

Я попал в окопы его Пятой бригады году в 2018-м, осенью, под городом Докучаевском. И меня поразила их благоустроенность. Все стенки всех траншей оббиты досками, на дне настилы. Это необходимо, потому что поправлять стенки траншей пришлось бы раз в неделю, а этих траншей – километры. Дожди разрушают земляные стенки, а уж обстрелы и подавно, поэтому сметливые командиры и оббивают их досками.

Иванов в каске, бронежилете, резиновых сапогах шагает вместе со мной по опорному пункту, он вводит меня в ситуацию.

– Мы сейчас все отчетливее слышим гул украинской техники, что-то они зашевелились.

– Неужели отсюда слышно?

– Так мы недалеко от них.

– Сколько?

– 1200 метров, здесь чистые поля, звук далеко разносится, особенно ночью. Мы допускаем, что у них идет ротация, одна бригада меняет другую, все на Донбасс со своей техникой приезжают.

– А кто там напротив?

– Обычно в нашей зоне ответственности находится 74-я бригада.

Мы идем по зигзагам ходов сообщения, через небольшое расстояние поворот, опять поворот, для того чтоб снаряд, если он попадет в траншею, не летел далеко, утыкался в такие вот повороты. Иванов показывает.

– У нас на каждой огневой точке противоПТУРная сетка (ПТУР – противотанковая ракета). Ее вот так приподнимаешь, и все видно, здесь сидит корректировщик, а дальше вот там АГС (автоматический гранатомет станковый). Если противник начинает вести какие-то инженерные работы, мы его накрываем, чтоб не копал, расстояние допустимое.

Но это если получаем разрешение на открытие огня. В последнее время таких разрешений не дают, так как действуют Минские договоренности. Но противник не копает, Минскими соглашениями это тоже запрещено. И двигаться в нашу сторону им запрещено. Вот они четыре месяца уже не пытаются подойти.

– А бывало такое, что они открывают огонь и одновременно жалуются в наблюдательные органы?

– Так это же их тактика, конечно, да. Они начинают жаловаться за минуту до открытия огня, можно даже прохронометрировать – за минуту, за две. И соответственно, потом идет обстрел.

– Они жалуются, а сами стреляют.

– Провоцируют. У них же основной характер действий – это провокационные обстрелы и ведение аэроразведки. Они стреляют, чтобы мы открыли ответный огонь, фиксируют это, снимают и вперед. То есть, получается, если они сами подорвутся здесь где-то, тоже жалуются. Зачем украинскому командиру нести ответственность за нарушение маршрута, за происшествия, проще все свалить на диверсантов из ДНР. Недавно так и случилось, подорвалась у них машина, сваливали на нас.

– У них четыре человека погибли. А вообще у них большие потери? Информацию об этом подрыве им не удалось скрыть.

– Такую потерю не скрыть, четыре человека – это много. Потери у них есть, мы же читаем различные сайты, там-то написано, тот умер, тот умер. Пишут на сайтах районных администрации, сельские сайты, где они жили, их же не обманешь. У меня, допустим, разведрота мониторит эти интернет-издания, еще в корпусе мониторят интернет-издания. И видно, что у них люди погибают.

– Илья Владимирович, а противник пытается информационно расшатывать оборону на твоем участке? Информационные удары наносят по тебе?

– Ну, естественно, у них это дело хорошо отлажено. Но что нам эти удары… Я вам честно скажу про себя. Я сюда приехал не с самого начала войны, а немножко позже, я работал в Киеве. И, судя тогда по их изданиям, украинские побеждали. Когда я приехал, понял, то есть убедился, что это далеко не так, что они откинуты, несут потери. Но у них именно информационное давление очень сильное. Они пытаются доказать населению, что виноваты мы, они так и делают, пошумят, постреляют, а сами объявляют, что это Пушилин приказал по ним стрелять.

– А как ты себя защищаешь как командир?

– Если они стреляют и сваливают на мою бригаду, то меня тут же вызывают к телефону, уточняют ситуацию. Я докладываю, что готов в любой момент предоставить фотографии автомата дежурившего бойца, что ствол без нагара, объяснение всех, кто дежурил на позициях, с отрицанием нарушений с нашей стороны. Хотя это не всегда защищает.

– Слушай, ну мы попали на образцовые позиции.

– Это? Это далеко не образцовая позиция. Позиции, которые правее по флангу, они намного образцовее. Ну, просто подъезд туда осложнен, открытые места, можно и туда сходить, проблем нет. Эта позиция реально не образцовая.

– Просто у меня, как у репортера, закрадываются подозрения, что меня привезли на показательные окопы.

– Давайте ради интереса сделаем так: сейчас мы с вами приезжаем в штаб, я вам открываю карту, как мы делали с начальником Управления Народной милиции, который нас инспектирует с генералом. Вот он показывает сюда, и мы едем туда. Куда вы сейчас покажете, я даю слово офицера, мы едем туда. И там будет не хуже. Может быть, за счет того, что четыре дня лили дожди, на поверхности будет грязь, каша, но позиция будет нисколько не хуже. А здесь… Сейчас мы пройдем дальше по окопу, тут подходной окоп очень длинный, там будет баня натоплена, чай стоять, это без обмана. Если, допустим, скажут что это – показная баня, мы можем там искупаться.

– Илья Владимирович, так вот мы с ними сколько воюем уже, а они этих наблюдателей все обманывают и обманывают.

– Я перед тем, как прийти в эту бригаду, год командовал девятым полком. Поверьте мне, там, особенно 36-я бригада морской пехоты, и там все точно так же происходит. Особенно позиции на высоте Редкая. Они обстреливают эту высоту Редкая. Я как-то пришел и на сутки там застрял, я не мог оттуда выйти. 380 мин за сутки прилетело. Ты не считай, 82-мм мин, этих мелочей там не считают. И тогда да, наш снайпер отработал. И соответственно, было разрешение на снайперскую работу. Мы просто выйти с этой высоты не могли. Но позицию мы оборудовали хорошо, тфу-тфу-тфу, там ни одного раненого не было. Но там эта информационная война, на южном направлении, там она страшно идет. Там противником постоянно эта практика применяется: стрельнули, а за минуту до этого уже пожаловались, это норма вещей. Понимаете, мне, как командиру, смысла нету открывать огонь первому. Зачем мне это нужно? Сейчас, допустим, убьют они какого-то моего рядового солдата. Убью я их солдата. В общем масштабе ничего не поменяется. Или, допустим, они стреляют, они мою позицию разрушат. Я разрушу их позицию. По сути-то, какой смысл? Все равно мои бойцы будут восстанавливать позицию, и у них бойцы будут восстанавливать позицию.

В дни существования независимой ДНР мы то часто встречались с Ильей Ивановым, то не виделись месяцами, он абсолютно не менялся, всегда в деле, без отдыха, семья сама, он в штабе или на позициях, для него это и сейчас в порядке вещей. С началом СВО началась настоящая война, и этот комбриг в ней не затерялся, Пятая бригада была всегда на слуху, коллектив в труде, результаты боевых действий налицо. Илья Владимирович ненавидит вранье, особенно в докладах с линии фронта. Бывает, и с соседями по передовой горячо разговаривает, всегда четко реагирует, когда его подозревают в неправдивых докладах, хотя в первые годы СВО этой болезнью болели очень многие командиры. Были и такие перепалки с соседними командирами во время штурмов поселков:

– Илья, ну ведь там же нет твоих! Ты не дошел до этой улицы!

– Так, давай поднимай свой коптер, указывай координаты, в которых ты сомневаешься, я даю команду своим солдатам, они выйдут из развалин и помашут тебе красными трусами. Я уже там!

В 2022–2023 годах в околофронтовых беседах язык намозолила Марьинка, это село, примыкающее вплотную к Донецку, в котором противник вгрызся в землю, в подвалы и никак не хотел отходить. Далее шла череда населенных пунктов: Георгиевка, Максимильяновка и, наконец, вожделенный город Курахово, логистический центр ВСУ на этом направлении. Но сначала шла Марьинка. Мы даже не могли одну звероферму взять, тратили на артиллерийскую подготовку этого небольшого Марьинского хозяйства тысячи снарядов, штурмовали, брали и потом никак не могли закрепиться в ней, противник бил артиллерией по своим же позициям, и мы отходили. Илья Иванов, чья бригада тоже участвовала в тех боях, пробиваясь вперед по одному из флангов, едко шутил:

– Скорее мы возьмем Марьинку, чем пьяные контрактники сдадут шинок «Маруся» в Докучаевске.

СВО набирала обороты, Докучаевск был полон нашими войсками, и некоторые поклонники Бахуса, из вновь прибывающих, при возможности посещали это питейное место, и частенько там случались кулачные битвы, удивляющие местных жителей – при армии ДНР такого никогда не было. Впрочем, я не могу даже представить, что такое увижу сейчас, теперь и военная полиция работает, и сознательность у военных совсем на другом уровне. Алкоголь – это всегда беда, и личная, и общественная.

Но не об этом речь. Я приехал на КП бригады к Иванову, чтоб понять, что там с Марьинкой.

– Илья Владимирович, ну что вы все на одном месте, стыдно говорить, один кишлак взять не можем.

– Не на одном месте, продвижение идет вперед, но и противник здесь на этом направлении серьезный, и десантники украинские, и морская пехота. Мы идем вперед не так, как хотелось бы, не в том темпе, как планировали, но тем не менее постоянно идем вперед. Ежесуточно мы берем какой-то объект, пускай это будет 50–20–30 метров, но ежесуточно. Говорить, что мы топчемся на месте, тоже нельзя сказать, ни в коем случае. Где-то да, упирается противник, где-то он сильнее, но в большинстве случаев мы везде идем вперед.

– А вы что, сильней украинской морской пехоты?

– Ну, естественно, сильней. Ну, во-первых, вся морская пехота, которая была украинской, сидит в тюрьме после Мариуполя. 36-я бригада. А так что, люди у нас стойкие.

– Украинские морпехи у нас в тюрьме сидят?

– Ну, естественно, когда они сдались в плен всем дружным армейским коллективом. Какая-то причина была у них сдаться, наверное, она сильнее, чем воля к победе.

– Против вас воюют и мобилизованные украинцы, и обычная пехота, но они упираются в землю и не сдаются так, как хотелось бы.

– Как хотелось бы, не сдаются, да. Как показывает практика, мы же берем пленных, очень много мобилизованных на самом деле, процентов семьдесят. Хотя, как показывает практика, люди, в принципе, нормальные, адекватные. Просто загнанные.

– Илья Владимирович, нет ли варианта, что мы дойдем до конца Марьинки лет через сто пятьдесят?

– Да нет, почему сто пятьдесят… Мы-то наступаем, но противник эту Марьинку окапывал восемь лет, и там проходят его основные рубежи. Плюс еще огромный вопрос – мы не можем тоже сровнять город с землей, это наш город как бы, в котором нам потом жить. Если мы сейчас просто сровняем с землей и забежим – это одно.

– Так бетон жалеем или солдат?

– Как это бетон, не то чтобы бетон, бетон – чья-то судьба, кто-то этот дом строил, возможно, люди из-за боевых действий выехали, потом они вернутся, и как нам потом в глаза смотреть, если мы сейчас все под ноль уничтожим. Так тоже не бывает. Конечно, мы думаем об этих людях. Просто уничтожить город и зайти – это не проблема. Ракетой ударить и, в принципе, после чего зайти, либо авиабомбой. Ну, как бы об этом даже никто не думает, если бы было так, мы бы давно уже, наверное, выиграли бы.

– Илья Владимирович, вот если б люди сейчас послушали нас, то сказали бы, – ну что там Иванов несет такое, жалеют город, а его люди как?

– Людей мы тоже жалеем, естественно, в первую очередь – люди. В первую очередь думаем о людях. Но у нас нет таких… (00.04.22) колоссальных потерь, как у противника. Они там вот эти сказки рассказывают, что мы умираем 1000, 2000 в день, это даже нереально, но они это публикуют, и во все это свято верят. Ну это ж невозможно, это неправда.

– А у них потери?

– Ну, у них потери довольно большие, но опять – это не 1000, нет. Есть потери, мы штурмуем, мы это все видим, есть подтверждение наших штурмов на видео, когда мы заходим в дома, естественно, какие-то артиллерийские разрывы, либо стрелковые бои, естественно, противник несет поражение. Мы сколько этих трупов выносим, их трупы, которые они бросают. Нет возможности их хранить, мы их закапываем.

– У них больше погибших, чем у нас?

– Однозначно больше, хотя по правилам мы наступаем, мы должны нести больше потерь, но мы несем пока меньше, потому что более подготовленные, более настроенные. Мы просто быстро из всего делаем выводы, мы понимаем, допустим, что нам предстоит городской бой, и мы сейчас создали роту шторм, мы ее обучили, и люди уже идут, именно штурмовики, подготовленные к городскому бою. Естественно, где-то по их направлению будут поля, идут люди, которые подготовленные именно для боевых действий в полях. Мы сейчас классифицируем этих людей и больше уделяем внимание на конкретное направление. Общие знания, они нужны, мы их тоже даем, но сейчас мы больше готовим штурмовиков по направлениям.

– А зачем нам Марьинка? Вот как нам объяснить людям, которые теряют своих родственников, знают, мы знаем, что упираемся в этой Марьинке, и все равно штурмуем?

– На самом деле Марьинка важна. Как тактическое направление, как только мы возьмем Марьинку, мы уже можем ударить во фланг, запирая противника в кольцо. Они-то реально понимают, когда мы возьмем Марьинку, пути подвоза Новомихайловской группировке ухудшатся. Им будет намного сложнее и в Красногоровке. Пути подвоза и туда будут ограничены. Плюс мы оттолкнем дальность артиллерии, по Донецку уже не будут так лупить.

– Они упираются?

– Упираются, конечно. Упираются. Они б, наверное, не то что рады уже уйти, просто нет возможности, приказа отступать им не дают. Но уже тенденция не такая, как раньше. Это не месяца два назад, как они упирались активно. Они несут потери, людской фактор у них ломается, противник получает психологический урон.

– А одиозные какие-то подразделения типа «Правого сектора», «Азова», «Кракена» воюют против нас в Марьинке?

– Ну, знаете, уже… До специальной военной операции к ним относились более серьезно, чем к Вооруженным силам Украины, а сейчас все одинаково, практика показала, не такой уж «Азов» несокрушимый, как говорили, сдались же в плен, а что им мешало умереть как героям? Нет, страшно. У них потери на «Азовстали» были не семьдесят процентов, и не двадцать, они потеряли процентов десять-пятнадцать, могли бы вести боевые действия, но решили по-другому, что лучше сдаться – потому не такие они одиозные оказались.

– А ваши люди готовы умирать как герои?

– Конечно, готовы, потому что у каждого здесь семья, люди понимают, за что мы воюем. Знаете, восемь лет прошло, мы вступили в Российскую Федерацию, как планировали, как хотели, естественно, это дало своеобразный толчок для людей, одно дело – мы не признанная республика, другое дело – мы часть Российской Федерации. Для моего ребенка – это уже и образование, и возможность по России путешествовать, и уже большие перспективы. Я уже понимаю, ради чего я здесь, мне уже более это понятно.

– Ну, путешествовать сможешь, ребенок в школу пойдет, это все?

– Войну закончим, поедем с ним на Байкал, поедем с ним в тайгу, да, поедем путешествовать. Страна большая, у меня жена мечтает увидеть северное сияние, сяду в машину и поеду с ней.

– Ну, вы будете ехать десять тысяч километров и встретите точно таких же людей, не наткнетесь на тех, которые живут на Украине, которые ненавидят русских, так, получается?

– Да вы понимаете, на Украине же не все русских ненавидят. Вот возьмите Донбасс, он когда-то был частью Украины, и эта часть сделала свой выбор, пожелала влиться в Российскую Федерацию. Поймите, девяносто процентов украинцев – это просто промытые мозги, ну не все же там козлы. У них целое государство работает на то, чтобы людям рассказать, что все беды из-за России. Это ж очень удобно, правильно? Сейчас экономика упала, а это россияне, это из-за них, из-за того, что война. Что мешает начать налаживать экономику, у них там газ, нефть начали добывать, IT-технологии пошли в гору. Нет, во всем виновата.

– А сможем поломать это сознание?

– Да, конечно, сможем, почему нет? У славянских народов всегда были какие-то разногласия, всегда те же казаки, которые были против царей, потом уходили в русскую армию, в итоге это была одна армия. Поэтому, я думаю, сможем поломать их сознание. Вот у нас на примере Чечни это видно, была война, жесткая война, были разногласия, сейчас мирные граждане, они нам помогают в специальной военной операции, могли и сможем преодолеть разногласия.

– А нет мечты о таких больших ударах, чтобы танковый клин мог пройти вперед в день по тридцать километров?

– Мечты, конечно, есть, реалии не позволяют. Это все из предыдущих войн, где не было таких минных полей, где не было подготовленного противника, где противнику не помогал весь мир вооружением. Это уже из области фантастики – по тридцать километров мы, конечно, не пройдем, но мы будем идти вперед, не по тридцать километров, конечно, но какие-то километры будем идти, однозначно.

00.13.03

– Какой населенный пункт нужно взять, чтобы вы, Илья Владимирович, слегка успокоились?

– Наверное, Киев. Это шутка, конечно. Ну, вы понимаете, как только мы возьмем Марьинку, мы же не будем давать противнику время – ребят, вы укрепитесь, а мы пока отдохнем, потому что я успокоился. Естественно, потом сразу пойдем дальше. Я, как житель Донецкой Народной Республики, хочу, чтобы мы вышли к своим границам. Граница между Донецкой и Днепропетровской областями – это моя цель на данный момент. А там, конечно, как прикажут. Амбиций у меня нет, ни амбиций, ни мечты, что вот возьмем Марьинку и я пойду отдыхать. Нет, такого нет.

– Одесса, Киев?

– Я не готов пока об этом рассуждать, у меня сейчас более узкое мышление. Одесса, Киев – это приоритеты генералитета, у них картина масштабная. У меня проще, мне дали направление, мы по нему идем. Хотелось бы, конечно, чтобы был полноценный выход к морю. Приехать в Одессу, на Ришелье посмотреть, по Потемкинской лестнице походить, конечно, хотелось бы, красивый театр посмотреть, очень хотелось бы. У меня там друг живет.

– Но памятника Екатерине уже нету.

– Это идиотизм, переписывать историю это просто смешно, плохая она или хорошая, это история твоего государства. Тем более Екатерина уж для Украины многое. И города отстраивались, и все это делалось при ней. Помните Ришелье, если бы не французское название, не остался бы он на постаменте, назывался бы он Петр Первый, они бы и его снесли, какая им разница. У них же тенденция убрать все российское. Я вот вам для примера приведу город Красноармейск, ну, действительно же красивое название – Красноармейск. Сейчас Покровск, взяли, переименовали. Так тоже не бывает.

– Донецкий армейский корпус переходит в российскую армию, у вас, как у донецкого офицера, какие ощущения?

– Да пока никаких, мы как выполняли задачи, так и выполняем. Я скажу вам, у нас здесь никогда не было ощущения, что мы какие-то другие. У нас такое же вооружение было, пускай оно частично было трофейное, я не спорю. Современные технологии нам добавятся, естественно, они приблизят победу, ну а так чтобы других ощущений – нет. Я никогда не чувствовал себя каким-то другим, не российским военным. Я всегда себя ощущал на равных со всеми. Так же воевали, так же не боялись, почему мы должны быть другими.

– Придут российские полковники и будут с тобой вот так разговаривать: «Полковник Иванов, ну какой ты полковник? Вот я полковник, я окончил училище № 1, училище № 2, академию № 3, большую академию № 4. А ты кто?»

– Может быть все. Но, понимаете, полковник тот, кто командовал полком. Я полком командовал. И у многих офицеров могу спросить, каким вы полком командовали? Понимаете, от того, что быть номинально назначенным и командовать полком, – это две разные вещи. Вы возьмите Вторую мировую войну, там тоже далеко не все были генералами и полковниками до этого. Многие были, как танкист Лавриненко, который был учителем, в итоге он один из лучших танкистов в мире за всю военную историю. И кстати, мне образование позволяет любому обосновать, что я прав, поэтому нет такого ощущения. На самом деле как пошла специальная военная операция, нет своих, чужих, полковников, шахтеров, допустим. Кто был шахтером, если он себя проявил на уровне, я вам скажу, даже многие выше, чем офицеры, которые проходили училище. Вы учитесь в любом высшем учебном заведении, вы же не используете все полученные знания, вы используете максимум процента три-четыре этих знаний. Вы пришли в бизнес, или вы пришли в журналистику, у вас начало получаться, вам же никто не скажет – вы же не учились на факультете, не скажут. Вы своим делом занимаетесь, у вас получается. Можно иметь журналистское образование, при этом ничего не понимать.

– А семья как себя ведет, понимая, что вы переходите в другую ипостась?

– У меня жена военнослужащая, поэтому она точно так же стала называться военнослужащей Российской армии. Поэтому на мне это никак не скажется. А я думаю о рядовых бойцах – это другое, во-первых, это пойдет и кредитование, и будет выдача квартир, и социальный пакет у российских военнослужащих более высокий. Поэтому, в принципе, я думаю, это большой плюс, опять же, детские лагеря по путевкам хорошие.

– Как считаете, проще командовать на войне или в мирное время?

– Однозначно на войне, полком на войне командовать проще. Во-первых, интересней, в мирное время – это построения, какие-то полигоны, какие-то штатные проблемы. На войне все по-другому. Ты что-то освободил, где-то противника обхитрил, где-то, возможно, и проиграл, но ты делаешь выводы, – интересней на войне, потому что у тебя азарт, у тебя нету вот этого привычного, ежесуточно повторяющегося дня сурка.

– Ну а потери? А отступления?

– Мы ни разу еще нигде не отступили. По потерям, конечно, переживаешь, естественно. Это уже, наверно, как часть работы, воспринимается уже не то что как норма, но где-то внутри себя ты это уже пережил. Раньше человек вот в мирное время погиб, жалко. Знаете, я в свое время был командиром разведывательной роты, когда перешел на должность командира батальона, то больше занимался занятиями, полигонами. Я сразу убежал от боевых проблем, от этих потерь. Но сейчас война, от этих потерь и проблем не убежишь.

– А противостояние с противником интеллектуальное есть, вот щас, даже в той же Марьинке? Если есть, то в чем оно выражается, в каких нюансах? И если мы говорим о противостоянии, то западный опыт каким-то образом влияет на это противостояние интеллектуальное?

– Во-первых, у них новейшая техника, многие западные страны реально-то помогают и реально отдают практически все что могут. Их техника и считает, и показывает. Но интеллектуальное противостояние в области тактики в самой Марьинке, да, оно есть. Допустим, первый батальон наступает, где-то не может взять позиции противника в лоб, покумекали, отвлекающий маневр сделали, окружили их, это и есть интеллектуальное противостояние. А противник в обороне, их задача удержать позиции, у них там особо интеллектуального ничего нет. Технически они сильны, здесь мы на равных.

– А разведчики – это обыкновенные штурмовики, это правильно?

– Разведчики и штурмовики – это разные вещи. У нас есть разведчики, которые зайдут, посмотрят. Есть штурмовики, которые штурмуют. Где-то в полевых условиях мы идем с разведчиками впереди, они посмотрели, засели, подошла пехота, закрепилась. Где-то мы действуем только штурмовиками. Сейчас в городских боях разведчики не нужны, сейчас беспилотники более эффективны. Мне проще запустить дрон, мне лучше потерять беспилотник, чем кому-то там оторвет руку или ногу, или человек погибнет. Поэтому разведка сейчас не так актуальна, как раньше. Если раньше разведчик пошел вперед, посмотрел, закрепился, к противнику заполз. Сейчас это уже не так актуально, сейчас больше штурмовики, конечно, работают.

– Что за люди штурмовики? Это приговор, когда человеку говорят «переходишь в штурмовой отряд», или это добровольцы? Как формируются эти штурмовые отряды? Что они должны уметь, что они должны чувствовать?

– В штурмовой отряд мы брали в основном добровольцев, которые хотели. Есть люди, которые имели боевой опыт 2014–2015 годов, которым вечно хотелось идти вперед. Они все время спрашивали, когда, когда уже пойдем? Многие люди из штурмовиков у нас действительно старослужащие, многие из мобилизованных войск идут в штурмовики, люди хотят, им интересно. Кто-то книжек перечитал, кому-то действительно это интересно. Но отбор туда идет, нет, ни в коем случае нет такого, что ты залетел и пошел на штурм сразу. Потому что рядом будет идти человек, который собирался идти искренне, и этот человек ожидает, что идущий рядом его поддержит. Нет, штурмовики формируются исключительно из добровольцев.

– Женщины воюют?

– Женщины помогают, такой тенденции, как в 2014–2015 годах, нет, когда у нас были женщины-снайперы. Но женщины по-своему воюют. Повара, они же нужны, я же не могу без повара, я же не смогу идти в бой, если мы с вами будем голодные. Естественно, большинство медиков – это женщины. Естественно, если кто-то ранен, она вытягивает его с переднего края, но она ж не с автоматом бежит, но она воюет тоже под обстрелами. Семьи погибших, кто-то ж им должен привезти какие-то подарки к Новому году, какие-то гуманитарные вещи, уточнить, какие у них проблемы. Женщины выполняют подобные обязанности. Занимался бы этим человек с переднего края или из штаба женщина, этим все равно должен был бы кто-то заниматься. Поэтому женщины воюют, но не так, как как мы себе это представляем.

– А победа, она как будет выглядеть?

– Слово сложное сейчас для меня, Победа. Я даже не представляю, как она выглядит. Наверное, просто слово ПОБЕДА, как на 9 мая красной надписью, красивым почерком. Я не знаю вот как победа, честно. За это время военное, за эти девять лет война воспринимается мной как часть работы, уже нет как раньше, война – это ж так жестко… Война – это часть работы. Взяли бы Марьинку, для меня это победа. Я не представляю себе победу в полном масштабе. Не могу представить пока еще.

– Что же дальше будет?

– Победа.

– Как мы будем действовать?

– Ну, во-первых, отступать никто не собирается, все уже перешли свой рубикон, назад дороги нет, идем вперед. Мы людей, даже мобилизованных, подготовили и научили. У них проблема сложнее, они как раз сейчас набирают этих новеньких.

– Противник?

– Противник, конечно, противник. Мы наладили учебный процесс, пришли уже к современным стандартам. Я думаю, успехи будут, но в Донбассе есть сложность для наступления – очень большая плотность городов. Вот возьмите Мариупольское направление, мы прорвали линию фронта, там поля, маленькие села, мы пошли, пошли, дошли до Мариуполя, это было моментально за два-три дня. Здесь, как только мы преодолеем города, будет легче.

– Илья Владимирович, у тебя вид такого школьного учителя, а ты же очень жесткий человек, даже почти жестокий, почему так?

– Я не знаю, как определяется, как выглядит школьный учитель?

– Как ты. Похож на человека, который играл в «Большой перемене», такого лучезарного, улыбчивого. Но я тебя видел, когда ты очень жестко реагируешь на нарушителей, на алкоголиков.

– Ну, я не знаю, мы с вами общаемся-то на приятные темы, просто в дружеской беседе, я же не буду сидеть набыченный. У меня тоже должна голова отдыхать, вот вы бы пришли ко мне домой, я бы не сидел нахмуренный в каске. Естественно, я сижу расслабленный, разговариваю.

– Все равно, почему столько жесткости в тебе?

– Да не во мне эта жесткость, она должна быть в любом командире. Не всегда люди понимают вот такое обращение: «Ребята, возьмите лопаты, идите выкопайте окопы». Иногда нужно накричать, иногда нужно быть жестким, иногда нужно поругать, этим-то, наверное, и определяется – можешь ты быть командиром или нет. Командир от слова «командовать», сначала страх приходит, потом уважение приходит.

– С людьми сложно работать?

– С людьми всегда сложно, любая работа, связанная с людьми, любая – это начальник участка на шахте, либо директор завода, с людьми всегда будет сложно. Потому что люди разные, вот надо найти взаимопонимание, чтобы люди тебя слушали и воспринимали тебя. В этом сложность.

За Ивановым наблюдать интересно, он то спокойный, то взведенный, как автомат, того и гляди выстрелит. Но больше я люблю с ним беседовать, сядем, чай, кофе, бутерброды и беседа.

– Илья Владимирович, что происходит?

– Вообще в мире или на СВО?

– На СВО.

– Воюем, воюем, выбиваем противника потихоньку, не так быстро, как хотелось бы, но тем не менее идем вперед. Изматываем его сейчас. Как показала практика, противник не такой слабый, как был, поэтому сейчас его уничтожаем постепенно, полномерно, на разных участках, не даем возможности перегруппироваться, усилиться на каких-то направлениях, каждый на своих участках выполняет задачи по максимуму.

– Слушай, ну там уже одни бедолаги, там их хватают прямо из магазинов, от токарных станков, чего их убивать-то (было еще до создания ТЦК)?

– Я думаю, люди от станков уже закончились, из магазинов еще есть. Их кидают без подготовки, вот все пленные, вот которые к нам попадают, говорят одно и то же – мы не готовились, мы воевать не хотим, ну, деваться некуда, есть государство, и мы обязаны воевать.

– Украине денег дают больше и больше… А мы? Мы справимся?

– Мы справимся, и мы справляемся. Россия еще ни одной войны не проиграла, поэтому справимся обязательно. Сейчас уже не начало СВО, когда мы наступали массово, пока противника настолько сильно не поддерживали наши западные партнеры, а сейчас-то, по сути-то, идет война с НАТО, с альянсом, воюют-то уже не советским оружием, у противника все пушки иностранные, «беспилоты» все иностранные, инструктора иностранные, обучение за границей, они это даже не скрывают. Война идет не с Украиной, а с НАТО.

– Ну, солдаты у них упертые, так же?

– Я думаю, знаете, как показывает практика, когда там сильное огневое воздействие на них производим либо наступаем, многие уходят или стараются уйти. Пленные говорят: но мы даже дороги назад не знаем. И на самом деле люди пришли, их ночью завели, бросили на позициях, и все. Я вам так скажу: вот сколько мы брали украинских позиций, ну, в моей практике очень редко, чтоб погибали офицеры, в основном это сержанты, рядовые, офицеров там нет.

– А у нас?

– Нет, ну у нас, по крайней мере, я говорю за наше соединение, у нас старший на позиции – это командир взвода, если это какой-то серьезный взводный опорный пункт, там командир роты старший либо заместитель командира роты. У нас по-любому офицер будет старший, по-другому не получится.

– А мы-то сами поменялись за последние полгода?

– Я думаю, да, значительно поменялись. Вы вот сейчас походили по полигону, посмотрели и оборудование, и саму подготовку людей, это не старая наша советская школа, естественно, мы подстраиваемся под СВО, под современные реалии, нам деваться некуда, мы переучиваемся. Да и сама система боевой подготовки поменялась.

– Люди идут вперед, у тебя даже мобилизованные идут вперед.

– А почему «даже»? Мобилизованные они были год назад, и эти люди уже опытные воины, какие они мобилизованные, это уже не те «мобики», которые к нам пришли тогда, это полноценные воины. Сейчас приходят добровольцы из военкоматов, они тоже проходят подготовку, идут дальше.

– Заключают контракты, да?

– Естественно, да. Заключают контракты, и они полноценные военнослужащие.

– Боится противник нашего огневого воздействия, да?

– Боевого воздействия боятся все, Александр. Боятся как и наши, так и противник. Вот вы видите, мы готовим людей на полигоне, здесь я могу научить их чему угодно: прыгать, бегать, стрелять, прыгать с парашютом, но, когда ты попадаешь на передовую и разрывается рядом снаряд, переживать это спокойно, я этому не научу никогда, естественно, все боятся. К этому привыкаешь, и украинская сторона с позиций, которые ты обстреливаешь, они не отходят. Есть позиции – стреляешь, и начинают убегать, боятся все, Саш.

– Иностранцы воюют против вас?

– Да, иностранцев воюет много, и как штурмуем какие-то позиции, осматриваем тела погибших, по возможности, шевроны изучаем, найденные документы, то очень много у них людей из Швеции, из Польши, были военнослужащие темнокожие, поэтому иностранцы есть.

– А тебе интересно воевать?

– Нет, наверное, я не могу сказать, что мне интересно. Интересно в некоторых моментах, есть такое понятие, как военный оргазм, вот когда, допустим, идет текучка, текучка, текучка, и ты к ней привыкаешь, а потом раз – и что-то ты возьмешь, вырвешь у противника, у тебя, естественно, появляется интерес еще перехитрить. Ты где-то что-то новое применил, что до этого не применяли, да, и это интересно, безусловно. Вот сегодня даже я приехал на полигон, вот вроде все обыденно, посмотрел, а там вот заместитель командира бригады сделал новую учебную точку, вот здесь интересно, интересно, я люблю свою работу в этом плане. Как бы ну воевать, понимание, наверное, интересно, да, интересно.

– А противник морально устал или нет?

– Все зависит от конкретных командиров, от конкретных подразделений. Вот если мы берем нашу зону ответственности, вот где сейчас я – они действительно стоят, ничего не боясь, а есть где стреляешь, начинают бежать, поэтому я не могу сказать, что противник сломлен. Но опять же, убежали они со своих позиций, перемешались с другими солдатами, и на те же позиции направляют уже более сильных ребят. Но сказать то, что противник надломлен, значит правильно сказать. Надломлен, потому что весь костяк Украины, люди с военным опытом, уже девяносто процентов либо это убитые люди, либо это раненые, либо это уже демобилизованные по ранению люди. Но главное, мы стали сильнее, мы стали морально сильнее. И мы уже идем после полной разведки, пускаем беспилотники, мы понимаем полную картину позиций врага, вплоть до поворота окопа, и каждый военнослужащий знает, на каком повороте ему завернуть.

– Кого больше у нас: молодежи или стариков?

– Наверное, молодежи. Если до СВО в бригаде было больше взрослых мужиков, больше опытных воинов. Сейчас, допустим, много молодежи, хотя стойте, нет, вы знаете, вот последняя партия добровольцев, которые понимают, что идет война, что надо идти, надо помочь Родине, из тех взрослых и молодых пятьдесят на пятьдесят.

– Кого тяжелее обучить?

– Люди обучаются одинаково, здесь система обучения уже сформирована, исходя из реалий СВО, из реалий предыдущих войн, и она работает. Мы можем закрыть глаза на какие-то там методические указания, это в некоторых случаях, если они устарели. Современные добровольцы, которые приходят, они честно понимают, куда они идут, что это не посидеть там в тылу, не послужить где-нибудь миротворцами, они понимают, что идут воевать, они идут наступать, поэтому их обучение в их же интересах.

– Противник обращает внимание на свою безопасность, проводит фортификацию, копает?

– Конечно, противник активно копает. Тут, Саш, уже деваться некуда, тут тот случай, когда и мы, и противник копает. Если раньше, до СВО, не было вот такой артиллерии, не было таких дронов, к этому относились порой не так серьезно. Делали, что положено, и все. Сейчас бойцы сами улучшают свои позиции, бойцам не нужно подсказывать. Если раньше проводилась штатная инженерная подготовка, ну есть – хорошо, то сейчас это один из основных предметов.

– Авиация поддерживает?

– Авиация, конечно, поддерживает. При наступлении авиация хорошо поддерживает. Летчики стали дальше летать.

– А боеприпасов меньше применяете для того, чтоб поражать цель?

– Вы знаете, да. Но опять же, знаете, был такой период что боеприпасов, допустим, было в недостаточном количестве, и этот период сыграл значительную роль, мы уже не как раньше – по нормативу положено энное количество боеприпасов, мы туда их шарахнули, а потом наступаем. Уже начинаешь понимать, что не нужно такое количество, можно использовать меньше, где-то хитринку применить, где-то применить другое орудие. Вы знаете вот, например, применение танков, стреляющих с закрытых огневых позиций. Раньше они так никогда не применялись, это было не нужно, артиллерия стреляла, танки шли вперед. Сейчас применение огневых средств идет более рациональное, и, я бы сказал, правильно. Эффект тот же, но при этом количество потраченных боеприпасов намного меньше.

– Экипировка, форма одежды, что сейчас с ней?

– Саш, по экипировке проблем сейчас нет, почему? Потому что, во-первых, очень сильные волонтерские движения идут в плане одеть, обуть, доставить что-то специфическое. Россия сплотилась, человек в тылу понимает – я там не могу пойти воевать, чем могу помочь, тем помогаю. То меда какой-то пасечник пришлет, кто-то пришлет экипировку. Есть огромные движения Народного фронта, которые привозят гуманитарные грузы массово, поэтому с экипировкой проблем вообще нет. Нужны дорогостоящие беспилотники – тоже нашлись люди, которые помогают.

– А командование? Растет уровень оперативного искусства?

– Ну, конечно. Это, кстати, последние полгода весьма заметно, люди при больших погонах начали вникать, размышлять, больше начали посещать передний край, смотреть, что здесь происходит, больше начали слушать людей именно с низов, сейчас такой период, что командующий войсками округа может пообщаться с обычным рядовым и сказать, что, где, как, может приехать на полигон, пообщаться вот с человеком с переднего края: сынок, что не так? Нет, командование поменяло полностью подход к СВО, к ведению боевых действий.

– По дому скучаешь?

– Конечно, скучаю, все скучают. Но мне-то проще, я-то сам из Донецка, а вот ребятам, которые приехали из других областей, допустим, с Урала или из восточной части России, им-то, конечно, тяжелей, поэтому я еще нормально.

– А в отпуска ходят люди?

– Да, конечно. У нас количество людей достаточное, резервы есть, поэтому с отпусками у нас все идет строго согласно графику, человек собрался и пошел. Есть, конечно, нюансы, когда идет наступление, есть отдельные специалисты, которых уговариваешь – сходи попозже, конечно, хорошие снайпера, хорошие пэтээрущики, с ними посложнее, а так, общая масса, конечно.

– Народ устает воевать?

– Да. Народ устал воевать, устал воевать, до СВО восемь лет сидели там в окопах. Здесь тяжело, здесь каждый день ты ходишь под пулями, каждый день под снарядами, поэтому здесь народ устал. Естественно, стараемся как-то производить ротацию, стараемся больше давать отдыхать, но все равно тяжело.

– А победа – это что такое в твоем понимании?

– Я даже не знаю. Ну, достижение целей СВО, для начала надо достичь эти цели СВО, но территориальная победа – это лишь часть победы в СВО, президент определил другие задачи, победа с фашизмом – это ж не так просто. Потому что, если западная сторона поддерживает их, ну они ж не могут не понимать, что это фашизм. Территориальная победа, для меня это будет первым шагом к победе, а там дальше видно будет, не могу сказать.

– Ну а ты к фашистам как относишься?

– Ну как может человек относиться к фашистам, ну как бы у каждого дед или прадед воевал против них, отдавали жизни, воюя против них, ну как к ним можно относиться? Как можно допускать эти факельные шествия, как можно переписывать историю, как можно на памятниках вешать эти фашистские кресты, ну это ж неправильно, как к этому относиться…

– Пленные – это фашисты?

– Нет, Саш, не все фашисты. Есть откровенные националисты, у этих людей промытые головы. Но девяносто процентов людей в украинской армии, они готовы бросить это оружие, просто ждут команды. Я уверен, что, если б поступила бы команда «назад», они бы спокойно ушли. Не все фашисты, естественно, они разбавлены, естественно, идет политическая работа для того, чтоб понимал человек – он в этом окопе не потому, что его поймали и загнали в этот окоп, а он здесь какую-то миссию выполняет.

– Сам когда стрелял в последний раз?

– На той неделе.

– И все?

– Из автомата вот прям здесь.

– А в бою?

– В бою, наверное, в 2022 году, ну, наверное, год назад.

– По противнику?

– Ну, естественно.

– Уничтожил?

– Хотелось бы верить.

В ходе нашей, можно сказать, расслабленной беседы вдруг зазвучал неприятный сигнальный свист.

– Илья, это СХТ? Сигнал химической тревоги.

– Думаю, что нет.

– Слушай, ну вы их в тонусе здесь держите, я смотрю, тут, когда команда о ракетной опасности прозвучала, все бодро побежали.

– Саш, тут, как понимаете, мы с вами сами побежали, если б не сказали, что это тренировка, если б было по-другому, я бы и сам прыгнул в окоп. А почему бойцы попрыгали в окопы? Если человек пришел сюда, он должен быть готов ко всему, а воздушные атаки случаются гораздо чаще, чем стрельба по нам из автомата, потому что дроны постоянно в небе, человек должен привыкать к внезапным командам, знать, что в случае опасности делать. Восемьдесят процентов знаний он получает здесь, в тылу, двадцать оставшихся он освоит, когда привыкнет к снарядам, остальное придет.

Полковник Илья Иванов воюет с первого дня, он Герой ДНР, это очень высокое звание, он Герой России, Золотые Звезды совершенно не изменили его. На таких, как Иванов, действительно Россия держится. Скромный, ответственный, профессиональный, главное – его не злить.