Стояла ранняя осень; над долиной Авалон царили мир и покой. Золотистый свет струился сквозь кроны яблонь, пронизывал струи благоуханного дыма, клубящиеся над жаровней, мягко мерцал в покрывалах жриц и на блестящих шелковистых волосах сидящей между ними девушки. В серебряной чаше перед нею вода дрогнула под ее дыханием и вновь застыла неподвижно. Кейлин, касаясь пальцами плеч Шианны, чувствовала, как уходит напряжение и девушка все глубже погружается в транс. Жрица удовлетворенно кивнула: она долго ждала этого дня.

– Расслабься, вот так, – шептала она. – Вдыхай… выдыхай… и смотри на поверхность чаши. – Кейлин вобрала в себя магию тлеющих трав; ее собственный взор на миг затуманился, мир утратил четкость – и жрица поспешно отвернулась от жаровни и решительно вернула сознание в настоящее.

Шианна вздохнула и качнулась вперед; Кейлин ее поддержала. Верховная жрица всегда была уверена, что девушка обладает даром Зрения; но ее нельзя было допускать к этому обряду до тех пор, пока Шианна не принесла обетов жрицы. А потом Гавен сбежал неведомо куда, и бедняжка сделалась ко всему безразлична и так исхудала, что Кейлин вообще запретила ей иметь дело с магией. Лишь месяц назад, к вящему облегчению Кейлин, Шианна немного воспряла духом. Среди всех девушек, поступивших в обучение к жрицам, дочь королевы Фаэри оказалась самой талантливой. Неудивительно – с ее-то происхождением! Верховная жрица всегда подходила к ней строже, нежели к прочим, и требовала от нее больше, чем от других послушниц, но Шианну это не сломило. Вот она – дева, способная постичь всю древнюю магию и воспользоваться ею, когда Кейлин не станет!

– Вода – это зеркало, в котором ты сможешь рассмотреть многое из того, что удалено от тебя во времени и в пространстве, – тихо объяснила Кейлин. – А теперь попытайся направить свой взгляд к вершине Тора и расскажи мне, что ты видишь…

Шианна задышала глубже. Кейлин – тоже, немного ослабив самоконтроль, чтобы разделить с девушкой ее виде́ние, сохраняя при этом связь с внешним миром.

– Я вижу… круг камней сияет в солнечных лучах… Ниже лежит долина… Я вижу узоры… мерцающие тропы, проложенные через все острова, лучезарную дорогу, что ведет от Думнонии к восточному морю…

Сквозь полуприкрытые веки Кейлин различала рельеф земной поверхности – холмы, леса и поля, а под ними – сияющие линии силы. Как она и надеялась, Шианна оказалась способна прозревать не только внешний мир, но и внутренний.

– Хорошо, очень хорошо, – похвалила Верховная жрица, но Шианна продолжала:

– Я иду по сияющей дороге: она ведет на север, к Альбе[14]. Клубится дым; границы залиты кровью. Была битва; во́роны пируют средь мертвых тел.

– Римляне, – выдохнула Кейлин. Когда на Авалон дошли вести о мятеже, друиды согласились поддержать племена с помощью своей магии, и жрицы, поддавшись общему воодушевлению, охотно примкнули к ним. Кейлин помнила, как все возликовали при одной только мысли о том, чтобы выдворить из страны ненавистных римлян; но потом накатило сомнение – а подобает ли использовать силу Авалона таким образом?

– Я вижу и римлян, и бриттов, их тела лежат вповалку на поле боя. – Голос Шианны дрогнул.

– Кто же победил? – спросила Кейлин. Друиды и жрицы призвали магическую силу в помощь восставшим; говорят, было сражение. А потом – ничего: ни слуху ни духу. Если сами римляне и знают, что произошло, они приняли меры, чтобы вести не распространялись дальше.

– Во́роны жируют на трупах друзей и врагов. Дома лежат в руинах, по округе рыщут банды мародеров.

Верховная жрица выпрямилась и нахмурилась. Если бы восстание подавили легко, Рим об этих беспорядках и не вспомнил бы – подумаешь, одной приграничной стычкой больше, одной меньше! Если бы племена полностью уничтожили римскую армию, империи пришлось бы отступиться от Британии. Но вот такое двусмысленное положение дел – непонятно, кто тут победитель, а кто проигравший, – римлян только разъярит.

– Гавен, где ты? – прошептала Шианна, дрожа всем телом.

Кейлин похолодела. У нее еще остались кое-какие связи в Деве. Она знала, что мальчишка отправился к своему деду и спустя некоторое время был отослан в IX легион, расквартированный в Эбураке. С тех пор она жила в непрестанном страхе, что Гавен окажется на поле боя. Но этой девочке-то откуда и что известно? Кейлин не собиралась заставлять юную жрицу искать беглеца, но она знала, как сильна связь между Шианной и Гавеном, и не смогла устоять перед соблазном попытаться выяснить то, что ей тоже так отчаянно хотелось узнать.

– Посмотри шире, – тихо посоветовала она. – Пусть сердце направит тебя в нужную сторону.

Шианна застыла недвижно, не сводя глаз с чаши: поверхность воды замерцала переливами света и красок.

– Он спасается бегством… – выговорила девушка наконец. – Он пытается отыскать дорогу домой. Но вокруг кишат враги. Владычица, защити его своей магией!

– Я не могу, – прошептала Кейлин. – У меня достанет силы охранить эту долину – но не более. Нам остается только молиться богам.

– Если ты не можешь помочь ему, значит, у него есть только одна заступница – та, что ближе, чем Богиня, пусть и не столь могущественна. – Шианна выпрямилась, и видения на поверхности воды разом погасли. – Мама! – пронзительно закричала девушка. – Твой приемный сын в опасности! Мама, я люблю его! Верни Гавена домой!

Гавен рывком приподнялся и прислушался: над вереском прошелестел еле слышный отзвук. Шум нарастал. Юноша ощутил щекой стылое дыхание холода и снова устроился поудобнее. Это просто ветер поднялся – на закате так обычно и бывает. На сей раз – просто ветер. Битва закончилась три дня назад, и все это время он только и делает, что убегает и прячется. Банды мародеров-бригантов и одиночные отряды легионеров в равной степени представляли для него угрозу, и любой пастух мог его выдать. Гавен рассчитывал, что с голоду не умрет – будет ставить ловушки на мелкое зверье и на птиц, да в фермерских хранилищах найдется чем поживиться, но с каждым днем холодало. На севере он – один из многих, бежавших с поля битвы, и опасность грозила ему с обеих сторон. А вот на юге он, самоочевидно – дезертир. Формально это не так, но римляне, потерпев поражение в бою, наверняка ищут виноватых, на ком можно выместить гнев и досаду.

Подмораживало; юноша поплотнее закутался в плащ. Куда ему податься? На Авалон? Да есть ли на земле такое место, где он чувствовал бы себя как дома – при его-то смешанном происхождении? На западе догорал последний отсвет дня, и Гавен чувствовал, как в душе его угасает надежда.

Той ночью ему приснился Авалон. Там тоже была ночь; на Торе среди камней танцевали девушки. Их стало заметно больше, нежели Гавену помнилось; он высматривал, не блеснут ли где волосы Шианны. Девушки скользили, сплетая сложный узор фигур, сквозь тени и лунный свет; под их легкой поступью трава Тора словно бы слабо мерцала ответным отблеском, как если бы танец юных жриц пробуждал силу, дремлющую под холмом.

«Шианна!» – мысленно воскликнул он, зная, что девушка его не услышит. И однако ж, едва ее имя сорвалось с губ Гавена, одна из фигур замешкалась, обернулась, раскинула руки. Это была Шианна: он узнал ее гибкое, грациозное тело, гордую посадку головы, лучезарный блеск ее волос. А рядом с нею, словно тень, обозначилась фигура ее матери, королевы Фаэри. На глазах у Гавена тень росла и густела – теперь это была дверь в темноту. Юноша отпрянул, опасаясь, что его того гляди затянет внутрь, и каким-то шестым чувством – не слухом, нет! – уловил ее слова: «Путь ко всему, что ты любишь, лежит через Меня».

Проснулся Гавен на рассвете: он насквозь продрог и закоченел; однако ж в груди у него теплилась надежда. В его силки попался заяц, и юноша подкрепился. Но в полдень, когда он спустился напиться к ручью, удача снова ему изменила. Нужно было, утолив жажду, идти дальше, не задерживаясь, но день выдался теплым, а беглец так устал! Гавен уселся в траву, привалился спиной к стволу ивы – и смежил глаза.

Он резко открыл глаза: разбудил его звук, который не был ни шумом ветра в кронах, ни журчанием ручья. Где-то совсем рядом слышались чужие голоса и чеканная поступь подбитых гвоздями сандалий. Гавен вгляделся сквозь листву: да, это римские солдаты, причем не деморализованные беглецы с поля боя, а регулярное подразделение под командованием центуриона.

По тунике они, конечно же, сразу признают в нем легионера, подумал юноша, озираясь в поисках укрытия. За его спиной высился холм, густо заросший деревьями. Гавен раздвинул ивовые ветки и, пригнувшись, направился туда. Но не успел он вскарабкаться вверх по склону, как его уже заметили.

– Стоять!

Голос прозвучал так властно, что Гавен непроизвольно остановился. Но тут же снова ломанулся вперед. Брошенный вдогонку пилум прошуршал в кустах и звякнул о камень позади него. Гавен подобрал копье и машинально метнул обратно. Кто-то выругался; юноша лихорадочно карабкался вверх по склону, с запозданием осознав, что если римляне и не собирались его преследовать, то теперь точно бросятся вдогонку.

Он уже подумал было, что спасся, и тут склон внезапно закончился: сотрясения земли в незапамятные времена сокрушили скалу – и разверзлась пропасть. Юноша балансировал на краю обрыва, переводя взгляд с острых камней внизу на оружие преследователей. «Лучше умереть, сражаясь», – в отчаянии подумал он; мысль о том, что его приволокут обратно в цепях и станут судить за дезертирство, казалась невыносимой.

Гавен уже различал лица преследователей – красные от натуги, но исполненные грозной решимости. Он вытащил длинный кинжал и пожалел, что расстался с копьем. И тут кто-то позвал его по имени.

Он насторожился: но ведь легионеры слишком запыхались на подъеме, чтобы еще и окликать беглеца – даже если бы знали, кто он такой. Должно быть, слух его обманывает – это просто кровь стучит в висках, или, может, ветер шумит среди камней.

«Гавен – иди ко мне! – вновь раздался женский голос. Юноша непроизвольно обернулся. Внизу, на дне пропасти, на его глазах сгущалась тень. – Вспомни, путь к безопасности лежит через Меня».

«Отчаяние свело меня с ума», – решил он. Гавену почудилось, будто он видит перед собою лицо с резкими чертами в обрамлении темных волос и сияющие темные глаза. Юноша вздохнул: страха больше не было. Первый из легионеров уже поднимался на скальный уступ. Гавен улыбнулся и шагнул в пустоту.

Римлянам показалось, будто он просто рухнул во тьму. Налетел холодный ветер – точно дыхание зимы коснулось их душ, и даже самым храбрым не захотелось спускаться на дно пропасти и искать тело беглеца. Если он был врагом, так все равно убился; если дру́гом – значит, поплатился за собственную глупость. Римляне спустились обратно вниз по холму: отчего-то они избегали обсуждать увиденное, и к тому времени, как они возвратились к отряду, странное происшествие уже кануло в самые глубины памяти, где место дурным снам. Даже центурион не стал упоминать о нем в докладе.

В конце концов, прямо сейчас римлянам приходилось разбираться с проблемами куда более насущными. Остатки разбитого наголову IX легиона постепенно возвращались в Эбурак, где VI легион, который спешно перебросили туда из Девы, встречал их с нескрываемым презрением. По слухам, новый император Адриан рвал и метал; поговаривали, что он собирается самолично приехать в Британию и навести порядок. IX подлежал расформированию, а уцелевших должны были перевести в другие легионы, разбросанные по всей империи. Неудивительно, если в ответ на все расспросы солдаты угрюмо помалкивали.

Один только центурион Руфин, которого действительно заботила судьба вверенных ему новобранцев, смог сообщить хоть что-нибудь суровому старику с военной выправкой, который тоже приехал из Девы. Да, Руфин помнил молодого Мацеллия. Мальчика отправили в разведку, так что в битве он, скорее всего, участия не принимал. Но с того самого дня никто его больше не видел.

VI легион выступил в поход – предстояло еще немало долгих и жестоких боев, прежде чем север снова будет замирен; а Мацеллий вернулся домой, в Деву, так толком ничего и не узнав о судьбе мальчика, к которому за несколько коротких месяцев так прикипел душой.

В этом году зима выдалась суровая. На севере бушевали грозы, проливные ливни превратили всю долину Авалон в серое море, а холмы – в самые настоящие островки, на которых ютились местные жители – и молились о скорейшем приходе весны.

В день весеннего равноденствия Кейлин проснулась ни свет ни заря, дрожа от холода. Она по самый нос закуталась в шерстяные одеяла; соломенный тюфяк был застелен овчиной, но промозглая зимняя стынь просачивалась повсюду и пробирала до костей. С тех пор, как ее лунные крови прекратились, Кейлин на здоровье не жаловалась, напротив – была бодра и деятельна; но нынче утром, вспомнив, как всю зиму мучилась болями в суставах, вдруг почувствовала себя ветхой старухой. Накатила паника: сердце неистово заколотилось в груди. Она не может позволить себе одряхлеть! Авалон процветал – даже после такой тяжкой зимы; но в общине слишком мало обученных жриц, на которых она могла бы положиться со спокойной душой. Если ее не станет, Авалону не выжить!

Кейлин вдохнула поглубже, унимая бьющееся сердце, заставляя расслабиться сведенные мышцы. «Ты жрица или нет? Где же твоя вера?» Кейлин улыбнулась, осознав, что отчитывает себя, словно одну из своих же послушниц. «Доверься Богине – Она ли не позаботится о Своих детях?»

От этой мысли на душе сделалось полегче, но по собственному долгому опыту Кейлин отлично знала: Владычица больше склонна помогать тем, кто уже попытался помочь себе сам. Ее прямой долг – воспитать себе преемницу. Без Гавена утрачена священная кровь королевского рода, ради продолжения которого Эйлан отдала жизнь, но тем больше причин сохранить Авалон – ведь именно здесь живы ее труды и сберегается древнее учение.

«Шианна… – вдруг подумала Кейлин. – Вот кто придет мне на смену».

Девушка уже дала обеты жрицы, но на празднестве Белтайн ей недужилось, и к кострам она не пошла. А потом она стала хранительницей источника. Но эту миссию можно поручить кому-нибудь из младших девочек. Некоторые жрицы – те, которые в Лесной обители привыкли к вынужденному целомудрию, – упорно отказывались понимать, с какой стати жрецам и жрицам дозволяется соединяться в священном ритуале. Но те, кто в этом участвовали, предавались любви не удовольствия ради – то есть не только для этого! – но как воплощения могучих мужского и женского начал, тех самых сил, что люди называют богами. Будущая Верховная жрица Авалона должна принести эту жертву.

«В этом году я не приму никаких отговорок. Она должна пройти посвящение до конца и отдаться богу».

Кто-то поскребся в дверь. Кейлин, ежась от холода, села на постели.

– Владычица! – Кейлин узнала голос Лунет: молодая жрица захлебывалась от волнения. – Приплыл Водомерка. Он кого-то привез. Похоже, это Гавен! Владычица, беги скорее на берег!

А Кейлин уже вскочила с постели, и натянула сапоги из овчины, пошитые шерстью внутрь, и набросила на плечи теплый плащ. Выбежала за порог – и невольно зажмурилась от яркого солнца. Воздух, что еще мгновение назад обжигал ледяным холодом, теперь бодрил как вино.

Они встретились на тропе. Внизу, под холмом, Водомерка уже отчалил от топкого берега. Лунет и прочие жрицы, разбуженные ее криками, попятились назад, в ужасе глядя на Гавена – как если бы он восстал из мертвых.

Окинув юношу придирчивым взглядом, Кейлин поняла, что смущает ее товарок. Гавен сильно изменился. Он вытянулся, исхудал, но эти длинные руки и ноги сделались крепки и мускулисты, а скуластое, с резкими чертами лицо со всей определенностью было лицом не мальчика – но мужчины. Однако в глазах плескалось недоуменное изумление.

Кейлин покачала головой – и взмахом руки отослала жриц прочь.

– Вот дурехи, нынче ж не Самайн, когда в мир возвращаются мертвые; никакой он не призрак, а человек из плоти и крови. Ступайте сделайте ему горячего питья и найдите сухую одежду, если никакой другой пользы от вас не добьешься – ну же, пошевеливайтесь!

Гавен остановился и растерянно огляделся. Кейлин тихо окликнула его по имени.

– Что произошло? – спросил Гавен, наконец-то сосредоточив внимание на жрице. – Вокруг так сыро и мокро, но дождя вроде бы не было, и как так вышло, что на ветках набухают почки, когда листва только что опала?

– Сегодня равноденствие, – промолвила Кейлин, ничего не понимая. Гавен кивнул.

– Ну да, битва случилась за месяц до равноденствия, а потом я несколько дней скитался в глуши…

– Гавен! – перебила его жрица. – Великая битва на севере произошла в начале прошлой осени, полгода назад!

Юноша пошатнулся и едва не упал.

– Уже шесть лун минуло? Но ведь с тех пор, как Владычица Фаэри меня спасла, прошло только шесть дней!

Кейлин подхватила его под руку: она начинала понимать.

– В Ином мире время течет иначе. Мы знали, что ты в опасности – но не знали, что с тобою сталось. Вижу, мы должны благодарить Владычицу Фаэри за то, что уберегла тебя. И нечего жаловаться, дитя – зато ты пропустил зиму, а зима выдалась тяжкая! Но теперь ты дома – и надо решить, что с тобой делать!

Гавен судорожно вздохнул – и выдавил из себя улыбку.

– Дом… Только после битвы я понял, что мне нет места ни в римских, ни в бриттских владениях. Дома я – только здесь, на этом острове, который не вполне принадлежит миру людей.

– Я не буду навязывать тебе выбор, – осторожно проговорила Кейлин, стараясь не выдать своего волнения. Какой архидруид из него получится! – Но, если других обетов ты не давал, ты все еще можешь пройти посвящение, от которого отказался когда-то, покинув Авалон.

– Еще неделя – и я принес бы присягу императору, но тут нагрянули бриганты, и новобранцев отправили в бой безо всякой присяги, – отвечал Гавен. – То-то брат Павел рассвирепеет! – Юноша широко усмехнулся. – Я с ним столкнулся, поднимаясь вверх по холму, и он принялся уговаривать меня присоединиться к своей пастве. Я отказался – а он ну кричать! Что там творится у назарян с тех пор, как умер отец Иосиф? Павел, похоже, совсем спятил, пока меня не было!

– Он теперь не просто брат, а отец Павел, – поправила Кейлин. – Назаряне выбрали его своим главой, и он, похоже, вознамерился воспитать из всех прочих таких же одержимых фанатиков, каков он сам. Мне страшно жаль – после стольких-то лет, что мы мирно прожили на этом холме бок о бок! – но он не желает иметь никакого дела с общиной, где распоряжается женщина. Назаряне вот уже много месяцев с нашими жрецами даже не заговаривают. Однако речь не о Павле, – продолжала она. – Ты сейчас сам должен решить, что намерен делать.

Гавен кивнул.

– Похоже, в Ином мире я потратил целых шесть месяцев на раздумья, пусть время и пролетело незаметно. Я готов… – он помолчал, обвел взглядом обветшавшие хижины и поднял глаза к вершине Тора, увенчанной кольцом камней, – я готов посмотреть в лицо судьбе, которую уготовили мне боги.

Кейлин зажмурилась: на краткое мгновение ей показалось, что юноша одет золотым сиянием, словно король, – или, может, пламенем?

– Может статься, ты сам до поры не ведаешь, сколь великий удел тебе назначен, – произнесла она чужим голосом.

А в следующий миг видение погасло. Она вгляделась в лицо юноши, пытаясь понять, как он воспринял ее слова, но Гавен неотрывно смотрел куда-то мимо нее. Лицо его преобразилось: в нем не осталось ни малейших следов усталости. Кейлин не нужно было оборачиваться, чтобы понять: там стоит Шианна.

Молодая луна опускалась к горизонту. Сквозь дверной проем приземистой хижины из валежника Гавен видел, как ее хрупкий серп задел край холма. Бедная малютка-луна торопится на покой в свою колыбель; еще несколько мгновений – и она оставит его в полной темноте. Юноша заерзал, пытаясь устроиться поудобнее. Завтра – канун Белтайна. Гавен пробыл в хижине с самого заката, когда новорожденная луна стояла уже высоко. Ему сказали, это время дано ему для раздумий и созерцания – чтобы подготовить душу. На самом-то деле он чувствовал себя так же неуютно, как и в те томительно-долгие часы, когда они с Арием ждали начала битвы между римлянами и бригантами.

На месте его удерживала только собственная воля. Ускользнуть во тьму не составило бы труда – а там ищи-свищи! Если он передумает, обитатели Авалона его, конечно же, не выгонят – ему снова и снова задавали вопрос, по доброй ли воле он желает пройти посвящение. Но если он откажется и все-таки останется здесь – всякий раз в глазах Кейлин он будет читать разочарование, а что до Шианны… в чем бы уж там это посвящение ни состояло, за право на ее любовь он был готов и не на такое.

Гавен снова выглянул наружу. Луна зашла. Оценив опытным взглядом положение звезд, юноша понял, что близится полночь. «Скоро они придут – я их дождусь. Но почему?» Что его удерживает – только ли страсть к Шианне или некое глубинное понуждение души?

Юноша уже пытался бежать с Авалона – и обнаружил, что от собственной двойственной, противоречивой природы никуда не денешься. Теперь ему казалось, что единственный способ обрести внутреннюю цельность – это решить наконец, кому и чему служить, и всем своим существом отдаться этому служению.

Снаружи что-то зашуршало; Гавен посмотрел на небо – положение звезд изменилось. У хижины собирались друиды, их белые одеяния призрачно мерцали в свете звезд.

– Гавен, сын Эйлан, взываю к тебе в этот полночный час. Ты по-прежнему желаешь быть допущенным к священным мистериям? – Юноша узнал голос Бранноса, и на сердце у него потеплело. Старик-бард казался древним как горы; из-за ломоты в суставах его скрюченные пальцы настолько одеревенели, что играть на арфе он уже совсем не мог; но при необходимости он по-прежнему облекался жреческой властью при совершении обрядов.

– Желаю, – подтвердил Гавен внезапно осипшим голосом.

– Так иди же сюда: испытание начинается!

В темноте юношу отвели к священному источнику. Журчание воды звучало непривычно – не так, как всегда. Вглядевшись, Гавен понял, что ручей направили в другое русло. Вниз, в колодезную шахту уводили ступени – а в стене ее смутно просматривалась ниша.

– Дабы переродиться духовно, тебе сперва должно совершить обряд очищения, – проговорил Браннос. – Спускайся в колодец.

Ежась от холода, Гавен стянул с себя рубаху и двинулся по ступеням вниз. За ним последовал Туарим – он уже принес обеты в прошлом году. Внезапно Туарим опустился на колени – и защелкнул на его лодыжках железные кандалы. Гавена предупреждали о чем-то подобном; он знал, что, если мужество ему изменит, он сумеет освободиться; но, ощущая кожей стылую тяжесть металла, юноша преисполнился страха. Однако ж он даже не вскрикнул. Зашумела вода: ручей снова хлынул по привычному пути; колодец постепенно заполнялся.

Вода быстро прибывала. Она обжигала холодом, и в первые мгновения никаких других мыслей в голове у юноши не осталось. Но ведь все жрецы до единого – те самые жрецы, о которых он вспоминал со снисходительным презрением, готовясь стать солдатом империи, через это наверняка прошли; не может же он сбежать, если все прочие выдержали! Гавен попробовал отвлечься, задумавшись, все ли еще здесь священный сосуд, о котором говорил отец Иосиф, или Кейлин забрала его к себе для вящей сохранности. Если попытаться, он, наверное, что-нибудь да почувствует – отголосок радости, которая сильнее боли. А между тем вода неуклонно поднималась.

К тому времени, как вода дошла до груди, Гавен уже почти не чувствовал собственных ног. Послушаются ли его мышцы, если он попробует спастись бегством? А может, его просто заманили в ловушку – обманом вынудили покорно пойти на смерть? «Ну-ка, вспоминай! – приказал себе юноша. – Вспоминай, чему тебя учила Кейлин! Призови внутреннее пламя!»

Ледяная вода уже дошла до шеи; зубы стучали. Юноша в отчаянии ухватился за первое же воспоминание об огне – во тьме разума затеплилась искорка; Гавен жадно хватал ртом воздух, искра разгоралась все ярче – и вот вспыхнуло и забушевало жаркое пламя, и расплескалось, и разлилось по жилам. Свет! Гавен позабыл обо всем, кроме этого слепящего зарева. На краткое мгновение он словно бы увидел, как бесформенный мрак пронзила одна-единственная молния – и отделила свет от тени, и следом привнесла в мир порядок и смысл.

Гавен снова чувствовал свое тело, но уже иначе. Он обнаружил, что способен видеть – ведь темнота вокруг подсвечивалась сиянием, исходящим из глубины его существа. Ему больше не было холодно – ему казалось, что еще миг, и его внутренний жар обратит воду в пар. Когда вода дошла до его губ, он только рассмеялся.

И тут уровень воды стал понижаться. Как только приток перекрыли, а отток освободили, колодец опустел очень быстро – и друиды сняли с юноши кандалы. Впрочем, Гавен едва это заметил. Он был – воплощенный свет! Только это новое знание его и занимало.

Неподалеку от колодца развели большой костер: наверное, юноша смог бы тут согреться, если бы потерпел неудачу. Ему сказали: для того, чтобы продолжать испытание, он должен пройти сквозь огонь, и Гавен снова рассмеялся. Да он сам – огонь; ему ли страшиться пламени? Как был, нагишом, он прошагал по горящим углям, и хотя жар высушил капли воды на его теле, на пальцах ног не осталось ни следа ожога.

Браннос ждал его по другую сторону костра.

– Ты прошел сквозь огонь и воду – две основных стихии, из которых, как учат нас древние мудрецы, создан мир. Остаются земля и воздух. Дабы завершить испытание, ты должен отыскать дорогу на вершину Тора – если сможешь…

Пока старик объяснял, что нужно сделать, прочие друиды принесли и расставили вокруг юноши глиняные курильницы, где тлели сухие травы. Заклубился одуряюще-сладковатый дым; Гавен узнал резкий, пряный аромат тех растений, с помощью которых вызывали видения; но никогда прежде ему не доводилось вдыхать запах настолько насыщенный. Он непроизвольно втянул в себя воздух, закашлялся, заставил себя дышать ровнее, борясь с накатившим головокружением.

«Пропусти его сквозь себя, подчини себе, воспари с ним вместе», – напомнил себе юноша былые уроки. Дым благовоний помогал разуму отделиться от тела, но если ученик не владел собою должным образом, дух того гляди заплутал бы в дурных снах. Однако Гавен, уже охваченный священным пламенем, не нуждался в помощи, чтобы выйти за пределы привычных ощущений. С каждым вдохом юноша чувствовал, как дым выталкивает его все дальше за грань обыденного сознания. Он взглянул на друидов: все они были окружены лучистым ореолом.

– Взойди на священный холм и прими благословение богов… – Голос Бранноса звучным эхом разносился по всем мирам.

Гавен заморгал, глядя на нависающий сверху склон. Добраться до вершины нетрудно, даже если дух парит отдельно от тела. За семь лет он так часто поднимался на холм, что ноги его уже сами запомнили дорогу. Юноша сделал шаг – и ступни его увязли глубоко в почве. Еще шаг… ему казалось, он переходит вброд глубокую реку. Гавен вгляделся вперед: по склону словно бы стлался туман, пронизанный отсветами пламени… нет, сияние исходит от самой земли! Холм обрел светозарную прозрачность римского стекла. Камень, обозначивший начало подъема, обратился в огненный столп.

В точности такое же свечение исходило от его собственного тела – подобно ореолам, окружавшим жрецов. «Я не один такой! – вдруг понял Гавен. – Все сущее состоит из Света!»

Но все то, что открывалось взгляду в этом сиянии, выглядело иначе, нежели в лучах дня. Теперь Гавен видел со всей отчетливостью: извилистая тропа, так хорошо ему знакомая, вела не вокруг, но внутрь Тора. Гавен на миг испугался – что, если зрение его подведет и он окажется под землей, как в ловушке? Но это новое понимание казалось таким интересным; он не мог противиться желанию узнать, что же такое таится под священным холмом.

Гавен вдохнул поглубже – и на сей раз дым, вместо того чтобы сбить его с толку, лишь обострил его зрение. Вот она, дорога! Юноша храбро зашагал вперед.

От западной оконечности Тора дорога уводила прямо в сердце холма. Гавен осознал, что движется по широкой дуге сквозь какое-то прозрачное вещество, которое сопротивляется, как вода, и покалывает, как огонь, но не является ни тем ни другим. Ощущение такое, словно тело превратилось в жидкость, думал про себя Гавен, преодолевая очередной поворот и возвращаясь на круги своя; он скорее тек, нежели проталкивался сквозь почву, и помнил о том, кто он есть, только потому, что крепко-накрепко держался за свое светоносное тело.

Он уже подходил ко входу, но вместо того, чтобы сделать очередной виток, дорога повернула обратно, и он еще раз обогнул холм. Этот изгиб оказался длиннее предыдущего; Гавен чувствовал, что не приближается к центру, но удаляется от него. Однако та же неодолимая сила погнала его в обход холма, так близко к поверхности, что он видел запредельный мир словно бы сквозь хрустальную дымку. Он снова описал круг и вернулся в исходную точку, и наконец дорога увела его прямиком внутрь холма.

Как глубоко он зашел! Сила пульсировала в сердце Тора так мощно, что юноша с трудом стоял на ногах. Он рванулся туда, навстречу этой силе, и, прикоснувшись к преграде, в восторге ощутил, что его человеческое естество уже начинает распадаться. «Путь закрыт, – раздался голос из недр. – Твое преображение еще не завершилось».

Гавен отпрянул. Он понимал, что выбраться отсюда возможно, только идя вперед, но, поневоле удаляясь от центра, он испытывал почти непереносимую боль. Этот поворот лабиринта оказался круче прежних; юноша наконец преодолел резкий изгиб и пошатнулся – поток силы, текущий сквозь Тор, подхватил его и понес в сердце холма.

Откуда-то из-за кругов мира раздался голос:

– Пендрагон идет по Драконьей тропе…

С чем сравнить эти ощущения? С солнечным светом, что блещет на обледеневших ветвях зимнего леса; с ликующим ревом труб и трепетными переливами нот всех арф мира; само блаженство, сама красота – вот что это такое! Он был Главой Дракона, он парил в этом раскаленном добела центре мира.

Казалось, прошла вечность, времени неподвластная. Но вот ему померещилось, будто кто-то зовет его земным именем.

– Гавен… – зов доносился издалека, еле слышно: женский голос казался ему смутно знакомым. – Гавен, сын Эйлан, возвращайся к нам! Выходи из кристального грота!

«Зачем бы? – удивился он. Ведь здесь – венец всех желаний».

«Да и смогу ли я выйти?» – недоумевал Гавен, утопая в этой лучезарной красоте без конца и начала.

Но зов звучал все требовательнее, все настойчивее: он то и дело распадался на три голоса, а затем все три вновь сливались в едином хоре. Невозможно было ему противиться. На Гавена нахлынули образы красоты менее совершенной, но более настоящей. Он вспоминал вкус яблока, приятную усталость в мышцах после долгого бега, и эту незамысловатую человеческую радость – ощущение девичьей руки в своей руке.

А следом перед мысленным взором возникло и ее лицо. Шианна…

«Я должен вернуться к ней», – подумал Гавен, всматриваясь в разлитое повсюду переливчатое сияние. Но как уйти, если не видишь, куда?

«Это – испытание Воздуха, – прозвучало в памяти. – Ты должен произнести Слово Силы».

Да только никто и никогда не учил его этому слову.

В сознании замерцали обрывки древних преданий – истории, рассказанные стариком Бранносом, мудрость, ведомая бардам. Имена заключают в себе магию, вспомнил Гавен, но прежде, чем дать чему-то имя, нужно назваться самому.

– Я – сын Эйлан, дочери Бендейгида, – прошептал он и неохотно добавил: – Я – сын Гая Мацеллия Севера. – Казалось, разлитая повсюду вокруг сила выжидательно внимает. – Я бард, и воин, и друид, обученный магии. Я – дитя священного острова. – Что еще можно к тому прибавить? – Я – бритт, и я – римлянин, – и… – В памяти всплыло новое воспоминание. – Я – Сын Ста Королей… – Кажется, здесь это имело какой-то смысл: сияние переливчато замерцало, и на краткий миг проглянула дорога. Но юноша словно окаменел, не в силах стронуться с места. Он застонал, пытаясь выудить из глубин памяти еще какое-нибудь имя. Кто он такой? Кто он – здесь и сейчас?

– Я – Гавен, – произнес он, а затем, вспомнив о стихии, увлекшей его внутрь холма, добавил: – Пендрагон.

Едва прозвучало это слово, как неведомая, непостижимая сила подхватила его, стремительно повлекла по коридору света, вынесла на вершину Тора и швырнула на влажный дерн внутри круга камней.

Гавен полежал немного, оглушенно хватая ртом воздух. В ушах звенело; постепенно он осознал, что где-то вдалеке робко зачирикали птицы: еще немного, и грянет многоголосый хор, приветствуя наступление дня. Трава была мокра от росы. Юноша пошевелил пальцами… да, вот они, снова при нем! Он схватился за траву, ощущая ее упрямую силу, жадно, полной грудью впивая густой, терпкий запах сырой земли. Сердце пронзила острая боль утраты: он осознал, что снова стал всего-навсего человеком.

Кажется, вокруг него собралась целая толпа. Гавен приподнялся, протер глаза – нет, не все вернулось в привычное русло: несмотря на то, что солнце еще не встало, все были одеты светозарным ореолом. Самое яркое сияние исходило от трех женских фигур, застывших прямо перед ним: в струящихся одеждах и покрывалах, с символами Богини на груди и на челе.

– Гавен, сын Эйлан, я призвала тебя в этот священный круг…

Женщины говорили хором; у Гавена зашевелились волосы на загривке и на руках. Он с трудом встал, обнаружив, что совершенно наг – но смутился он разве что на краткий миг. Перед ними – перед Ней – он всегда все равно что раздет донага, даже будь на нем штаны и рубаха.

– Госпожа, я здесь, пред тобою, – хрипло проговорил он.

– Ты прошел испытания, назначенные друидами; ты все их выдержал. Готов ли ты принести клятву Мне?

Гавен что-то пробормотал в знак согласия, и первая из женщин выступила вперед. Стройная и хрупкая, она казалась выше прочих, хотя еще мгновение назад все трое были одного роста. На ее белом покрывале покоился боярышниковый венок – словно звездная корона.

– Я – Дева, что вовеки чиста и непорочна, я священная Невеста, – тихо и мелодично проговорила она.

Гавен напряг зрение, пытаясь рассмотреть ее черты под покрывалом. Это, конечно же, Шианна, его любимая, и однако ж ее лицо и фигура непрестанно менялись у него на глазах, и любовь, которую он к ней испытывал, была то любовью отца к дочери, то беззаветной любовью брата к сестре, а то – пылкой страстью возлюбленного, которым он так мечтал для нее стать. Одно лишь было ему ясно: он уже любил эту девушку прежде, в прошлых жизнях – и как отец, и как брат, и как жених.

– Я – начало начал, – продолжала она, – я – возрождение души. Я – Истина, которую не замарать и не опорочить. Поклянешься ли ты неизменно радеть о рождении добра и блага? Гавен, дашь ли ты мне такую клятву?

Он глубоко вдохнул благоуханный рассветный воздух.

– Я клянусь.

Дева подошла к нему и приподняла покрывало. Он узнал Шианну и наклонился поцеловать ее в губы; да, перед ним Шианна – но при этом больше, чем Шианна; ее прикосновение было что белое пламя.

Дева отошла назад. Трепеща, Гавен выпрямился: ему навстречу шагнула вторая из трех женщин. На ее багряном покрывале покоился венок из пшеничных колосьев. Кого же нашли на эту роль в священном ритуале? – гадал про себя юноша. Ее фигура то казалась совсем миниатюрной, а то вырастала до исполинских размеров – для такой великанши троном служил целый мир.

– Я – Матерь, вовеки плодовитая и благодатная, я – Владычица сей Земли. Я – рост и сила, я питаю все живущее. Я меняюсь, но никогда не умру. Станешь ли ты служить источнику Жизни? Гавен, дашь ли ты мне такую клятву?

Этот голос ему знаком! Юноша вгляделся пристальнее – и вздрогнул: из-под покрывала ярко сверкнули темные глаза. Но Гавен узнал – не столько рассмотрев, сколько угадав по наитию, – Владычицу Фаэри, свою спасительницу.

– Ты – Врата ко всему, что мне желанно и дорого, – тихо проговорил он. – Я тебя не понимаю, но я стану служить тебе.

Она рассмеялась.

– Разве семя способно понять, что за сила заставляет его прорваться из тьмы в свет дня; разве младенец способен уразуметь, что выталкивает его наружу из безопасного материнского лона? Твое согласие – это все, чего я требую…

Женщина широко раскинула руки, и он порывисто бросился в ее объятия. Когда Гавен знал ее как Владычицу Фаэри, их всегда разделяло некоторое расстояние. Но сейчас, прижимаясь к ее мягкой груди, Гавен ощутил такое безоговорочное принятие, такое теплое радушие, что едва не разрыдался. Он снова почувствовал себя малым ребенком, которого убаюкивают ласковые руки под старинный колыбельный напев. Гавена обнимала его настоящая мать. В воспоминании, которое он подавлял в себе с самого детства, он снова видел ее белоснежную кожу и золотистые волосы; и впервые в сознательном возрасте понял, что мать действительно его любила…

И вот он уже снова стоял лицом к лицу с Богиней: Ее третья ипостась с трудом заковыляла ему навстречу. Ее корона была сделана из костей.

– Я – Старуха, – прокаркала она, – я – Древняя Карга, Владычица Мудрости. Я все повидала, все испытала, все отдала. Я Смерть, Гавен, без которой ничего не может преобразиться. Ты дашь мне клятву?

«Я знаю, что такое Смерть», – подумал про себя Гавен, вспоминая пустой, обвиняющий взгляд тех, кто пал от его руки. В тот день Смерть косила людей, словно жнец, срезающий серпом колосья. Что в том хорошего? Но тут перед его мысленным взором возникли снопы пшеницы в поле.

– Если в Смерти есть какой-то смысл, я буду служить даже ей, – медленно проговорил он.

– Обними меня… – велела Карга.

Гавен словно прирос к месту, не сводя с нее глаз. В этой сгорбленной фигуре его не привлекало ровным счетом ничего. Но он дал клятву! На негнущихся ногах он сделал шаг навстречу старухе – и вот уже черные покрывала затмили ему свет, а костлявые руки сомкнулись вокруг него.

Он ничего больше не чувствовал; он парил во тьме, в которой со временем начал различать звезды. Он стоял в пустоте, лицом к лицу с женщиной: покрывала ее трепетали на ветру, а в глазах заключалась красота более могущественная, нежели даже юность. Это была Кейлин, и еще кто-то, кому в минувшие века он служил и кого любил. Гавен поприветствовал ее низким поклоном.

А затем он снова стал самим собой. Дрожа всем телом после пережитого, он завороженно глядел на жриц – под черным, и белым, и красным покрывалами. На востоке небо порозовело в первых лучах зари.

– Ты принес клятву, и клятва принята. – Жрицы снова заговорили хором. – Одно только осталось: призвать дух мерлина, чтобы он сделал тебя жрецом и друидом, служителем Таинств.

Не поднимая головы, Гавен преклонил колена. А жрицы запели. Поначалу то была музыка без слов: женщины выводили ноту за нотой, пока юноша не ощутил во всем теле легкое покалывание от вибрирующих звуков. А затем послышались слова – на неведомом юноше языке. Но о чем это моление, было понятно и так.

«О Мудрый! – заклинал про себя Гавен. – Приди к нам, если будет на то твоя воля, приди через меня. Ибо здесь у нас великая нужда в твоей мудрости!»

Кто-то сдавленно всхлипнул; Гавен вскочил на ноги и заморгал: в глаза ударил ослепительно-яркий свет. Сначала ему подумалось, что солнце встало, а Повелитель Мудрости так и не явился. Но нет, это было не солнце.

В середине каменного круга сиял и лучился столп огня. Гавен призвал собственный свет, чтобы защититься от слепящего блеска, и измененным зрением увидел призванный Дух: древний, и однако же в расцвете сил, мерлин опирался на посох, подобающий его званию; седая борода, символ мудрости, струилась по груди; в венце мерцал драгоценный камень.

– Господин, он принес клятву, – воскликнул Браннос. – Ты принимаешь его служение?

Мерлин обвел глазами круг камней.

– Служение его я принимаю, но не пришло еще время мне объявиться среди вас. – Он задержал взгляд на Гавене – и улыбнулся. – Ты дал клятву, ты стал одним из жрецов, однако ж ты не чародей и не маг. В кристальном гроте ты назвал свое Имя. Ответь, сын мой, с помощью каких Слов ты обрел свободу?

Гавен неотрывно глядел на мерлина. Юношу всегда учили: то, что происходит в такие минуты между человеком и его богами, следует навсегда сохранить в тайне. Но, вспоминая все то, что он сказал тогда, в гроте, Гавен начинал понимать, почему эти имена, в отличие от всего прочего, должны быть провозглашены вслух.

– Я – Пендрагон… – прошептал он. – Я – Сын Ста Королей.

Над кругом собравшихся поднялся изумленный гул. В воздухе посветлело. В восточном небе полыхали золотые стяги, солнечные лучи обвели гряду холмов огненным ободком. Но люди смотрели не туда: все глаза были устремлены на Гавена. Юноша почувствовал, как на чело его легла тяжесть сияющей золотой короны; увидел, как тело его облеклось в королевское одеяние, вышитое и изукрашенное драгоценными камнями так искусно, как не под силу сработать ни одному мастеру из числа смертных.

– Пендрагон! Пендрагон! – закричали друиды, величая юношу титулом Священного Короля, который правит с помощью духа, но не меча – как живое связующее звено между людьми и землей, в которой живут они.

Гавен воздел руки, принимая титул и приветствуя свой народ – и взошло солнце, и мир исполнился славы, и величия, и благодати.