Предплечья Гавена покрывали татуировки в виде драконов: кожу все еще немного пощипывало в тепле послеполуденного солнца. Юноша оглядел их с благоговейным удивлением – это чувство не покидало его с той самой минуты, как ему явился мерлин. Извивающиеся змеи, выгибаясь кольцами, оплетали его крепкие мускулистые руки. Рисунок наносил старик из низкорослого смуглого племени, живущего на болотах: он втыкал в кожу шипы, обозначая контуры, а затем втирал в места уколов синюю вайду. Он приступил к работе, пока Гавен еще не вполне вышел из транса; но когда юноша почувствовал боль, он усилием воли снова отозвал свой дух из тела. Поначалу предплечья резко саднило, но теперь юноша ощущал разве что легкое покалывание.

Его выкупали, переодели в вышитую льняную тунику, уложили на постель из овчин и велели набираться сил; но отдых этот казался таким же невероятным и немыслимым, как перенесенные испытания. Гавен не мог отрицать всего того, что с ним произошло, но понимать по-прежнему ничего не понимал. Друиды называли его Пендрагоном и чествовали как короля-жреца, подобного тем, которые правили в землях, ныне канувших на дно моря. Но ведь долина Авалон – королевство совсем маленькое! Может статься, он, подобно тому Христу, которого отец Иосиф называл царем, обретет царство не от мира сего?

А может, когда ночь эта завершится, они с Шианной станут королем и королевой в Фаэри? – думал про себя юноша, потягивая разбавленное водой вино из кубка, поставленного рядом с ложем. При этой мысли сердце неистово заколотилось в груди. Он не видел девушку с тех пор, как она явилась ему во время обряда на рассвете. Но нынче ночью она будет танцевать у костра Белтайна. А он, как король, пройдет между пирующими: ему дано право выбрать любую женщину, которая ему приглянется. Гавен уже знал, которая ему нужна. С тех пор как он впервые увидел Шианну, ни на какую другую девушку он и не смотрел; он думал о ней даже в армии; только с ней он мечтает впервые познать женскую любовь.

Тело его с готовностью отозвалось на эти грезы. Если бы все пошло как задумывалось, они с Шианной соединились бы еще год назад, но он ее покинул. Ждала ли она его? Гавену снилось, что да, ждала, но он знал, что долг принуждает жриц к участию в обрядах, а спросить – не смел. Это и не важно. Душой она принадлежит ему. Из-за болот донесся глухой рокот барабанов. Сердце Гавена застучало в такт с ними; он заулыбался, не открывая глаз. Скоро, очень скоро все свершится.

На следующий год нужно будет перенести празднества на луг у подножия Тора, думала про себя Кейлин, глядя на танцоров. На открытой площадке позади каменного круга едва хватало места для друидов и юных жриц, а жители болот все прибывали и прибывали. Близко к костру они не подходили – держались у самой границы круга света и глядели на происходящее изумленными темными глазами. Просто поразительно, как быстро разносятся вести; ну да старый охотник, которого призвали нанести татуировки в виде драконов, наверняка все рассказал своим соплеменникам.

Жрицы, конечно же, уже знали, что произошло – с тех самых пор, как рано поутру друиды с сияющими лицами вновь спустились с холма. Кейлин казалось, она ощущает в традиционном предвкушении праздника нечто непривычное – остроту и накал, которых не было прежде. Во всяком случае, жрицы убрали волосы и украсили себя тщательнее обычного. Ведь нынче ночью к ним явится Король. Кого же он выберет?

Кейлин не нужно было смотреть в серебряную чашу с водой: ответ она знала и так. Даже если бы Гавен не любил Шианну с тех самых пор, как оба были еще детьми, – после того, как нынче утром она предстала перед ним Девой-Невестой, сердце его переполнено воспоминанием о ее красоте и изяществе. Жрецы и жрицы Авалона не вступали в брак, как обычные люди, но когда они предавались любви в Великом Ритуале, они становились орудиями, посредством которых соединялись Владыка и Владычица. А нынче ночью грядет королевская свадьба: сближение Гавена и Шианны одарит благословением землю.

Она давно знала, что Гавену уготована великая судьба, но такого никто даже и вообразить не мог! Кейлин поулыбалась собственной восторженности. В каком-то смысле она была ослеплена и восхищена не меньше любой юной послушницы: в грезах она уже видела, как Гавен с Шианной, священные король и королева, станут с Авалона владычествовать над самой душой Британии, а за ними будет незримо стоять она, Кейлин.

Для праздника купили двух быков: их туши жарились на вертелах у основания холма. Готовое мясо таскали на вершину в корзинах; жители болот принесли оленину, водную дичь и сушеную рыбу. Вересковый эль в кожаных мехах и медовый напиток в глиняных кувшинах немало способствовали всеобщему веселью. А между пирующими, рассевшимися полумесяцем, и кругом камней пылал костер Белтайна.

Глядя в юго-западном направлении, Кейлин различала отсвет костра, зажженного на Драконьем холме. А оттуда можно увидеть еще один костер, и еще – и так до самого Края Земли: вот так же и лей-линия, уводящая на северо-восток к громадному кругу камней под священным холмом, в эту ночь отмечена кострами.

«В эту ночь вся Британия опутана светозарной сетью, – удовлетворенно сказала себе Кейлин, – даже рожденным единожды, при всей их духовной бедности, дано разглядеть сей свет!»

Совсем юная девушка из болотного народа – ее черные волосы пышной волной ниспадали на спину, схваченные венком из цветов шиповника – с застенчивой грацией преклонила колена перед жрицей и предложила ей из корзины сушеные ягоды в меду. Кейлин отбросила с лица синее покрывало и с улыбкой запустила руку в корзину. Девушка, заметив серебристый лунный серп, мерцающий над полумесяцем поменьше, вытатуированном над переносицей жрицы, быстро опустила глаза в знак почтения.

Девушка ушла, но прикрывать лицо Верховная жрица уже не стала. Сегодня – ночной праздник; двери между мирами открыты и духи вольно летают туда-сюда. В таинственности нет нужды. Как бы то ни было, покрывало – не более чем символ; при необходимости Кейлин умела наводить на лицо иллюзорную тень. Девочки-послушницы свято верили, что она, подобно Королеве Фаэри, умеет неожиданно появляться из воздуха.

В рокот барабанов, что пульсировал подобно сердцебиению на фоне праздничного шума и гама, внезапно вплелся перезвон арфы. Кто-то из молодых друидов притащил переносную арфу на вершину Тора. Он уселся, скрестив ноги, рядом с низкорослым смуглым барабанщиком и, склонив светловолосую голову набок, вслушался в ритм. А в следующее мгновение к музыке добавился сладостно-горький рев коровьего рога: он врывался в переливчатые аккорды арфы снова и снова – так теленок резвится на цветущем лугу.

Девушка в венке из цветов шиповника задвигалась в такт музыке – сплетая и расплетая руки, покачивая узкими бедрами под платьем из оленьей кожи. К ней присоединились Дика с Лизандой – поначалу они танцевали робко и неуверенно, но неистовое упоение танца подчиняло их с каждой минутой. Барабанный бой нарастал и учащался; на лбу у девушек выступила испарина, тонкая синяя ткань туник липла к телу. Что за красавицы, подумала про себя Кейлин, не сводя с них глаз. Она вдруг поймала себя на том, что и ей музыка не дает стоять на месте – а ведь она вот уже много лет как не танцевала на празднествах.

Но вот мелодия изменилась – так неуловимо меняется течение реки, стоит человеку войти в воду. Кейлин настороженно вскинула голову. Танцоры расступились, прянули в стороны, и появился Гавен. На нем был королевский белоснежный килт, перехваченный золотым поясом. На груди покоился драгоценный медальон старинной работы; голову венчала корона из зеленых дубовых листьев.

Помимо этих двух знаков отличия украшали его только синие змеи, вытатуированные на предплечьях. Но ничего другого ему и не требовалось. Несколько месяцев обучения в римском лагере придали скульптурную форму его торсу; окрепли мускулы на икрах и бедрах. Более того, его правильные чеканные черты окончательно утратили юношескую мягкость; весь его облик обрел гармоничную соразмерность. Мальчуган, которого она так любила и за которого так переживала, исчез. Перед ней стоял мужчина.

Да, это король, подумала Кейлин, глядя на одетого мерцающим ореолом Гавена. Желанен ли он ей? Верховная жрица знала: она до сих пор обладает способностью облекаться в чары, рядом с которыми померкнет даже сияющая юность Шианны. Но если, как она подозревала, связь между их душами была откована в минувшие века, Гавен выберет свою вторую половину, даже если она предстанет перед ним в обличье старухи. Как бы то ни было, Шианна молода и сможет подарить Гавену дитя; а вот Кейлин, при всей ее мудрости и магии, родить уже неспособна.

«Нет, он не возлюбленный души моей, – подумала Кейлин с легкой грустью. – Душа мужчины, которого ей назначено любить, сейчас не воплощена в теле». То, что ее влечет к юноше – это просто ожидаемый отклик на неодолимое мужское обаяние Короля: такова сила костров Белтайна! Нынче ночью в Гавена влюблены все – мужчины и женщины, молодые и старые.

Наверное, именно таким предстал перед Эйлан отец мальчика у костра Белтайна? Гавен вымахал выше ростом, нежели Гай, и хотя гордый нос с горбинкой выдавал в нем римлянина, в глазах было что-то от Эйлан. Но по правде сказать, в этот миг Гавен не походил ни на одного из своих родителей: он напоминал Верховной жрице кого-то совсем другого, кого она знала давным-давно, в другой жизни.

«Летний король», – перешептывались люди. Гавен проходил между танцорами, и сердце Кейлин сжималось от недоброго предчувствия. Отец юноши принял этот титул перед смертью. Но ведь Гавен отмечен татуировками с изображением священных змеев! Он не просто Летний король, которого чтят в течение одного годового цикла, а затем приносят в жертву, если времена того требуют; он – Пендрагон, который служит земле, покуда жив.

Девушки, окружив Гавена, вовлекли его в танец. Смеясь, он взялся с одной из девушек за руки, стремительно закружил ее, – очень скоро она уже задыхалась от хохота; подхватил следующую, ненадолго привлек к себе – и толкнул в объятия кого-то из юношей. Танец длился, пока не обессилели все, кроме Гавена – сам король, похоже, был готов плясать до утра. Он позволил отвести себя к деревянному креслу, устланному мягкими оленьими шкурами: на таком же восседала Кейлин – по другую сторону от костра.

Королю принесли еду и питье. Барабанный бой смолк; теперь в гомон голосов и смех вплетались только напевные переливы костяной флейты. Кейлин пила разбавленное водою вино и с благодушной улыбкой озирала толпу.

Но вот снова зазвучали барабаны – размеренно и негромко, как биение сердца. Кейлин обернулась.

Барабанщик, сам из народа болот, по-видимому, знал заранее, что должно произойти, но Кейлин нахмурилась, гадая про себя, что такое задумали Водомерка и старик, пришедший с ним вместе. Вряд ли что-то недоброе – болотные жители были безоружны, если не считать ножей в ножнах, висящих у пояса, – но явно что-то более серьезное или даже более торжественное, нежели беззаботное веселье праздника. Этих двоих сопровождали трое юношей: и все они не сводили сияющих глаз с Гавена. Что они там несут? Кейлин встала и неслышно обошла костер, дабы лучше видеть.

– Ты – король. – Гортанная речь Водомерки прозвучала не вопросом, но утверждением. Он скользнул взглядом по драконам, обвившим предплечья Гавена. – Как древние, что приходят из-за моря. Мы помним. – Старейшины кивнули. – Мы помним старые сказы.

– Это так, – отозвался Гавен, и Кейлин поняла, что перед глазами юноши проходят его предыдущие жизни, которые он смог вспомнить благодаря обряду посвящения. – Я снова пришел к вам.

– Тогда мы вручаем тебе вот это, – проговорил старик. – Наши первые кузнецы выковали его из падучей звезды – ох, и давно это было! А когда он сломался, чародей из твоего народа перековал его заново. В те времена, господин, ты защищал нас этим клинком, а когда ты умер, мы его спрятали. – И он протянул юноше сверток – что-то длинное и узкое, обернутое в раскрашенные шкуры.

В наступившем безмолвии Гавен принял дар. Кейлин слышала, как громко стучит ее сердце – медленно и тяжко. На нее в свой черед нахлынули воспоминания – и подсказали, что внутри свертка покоится меч.

Длинное, темное лезвие, вытянутое в виде листа, размером примерно с римский кавалерийский меч – спату: на памяти Кейлин похожие бронзовые клинки использовали в своих обрядах друиды. Но у бронзы нет этого зеркального блеска. Звездный металл… Верховная жрица только слышала о таких мечах; увидеть один из них своими глазами ей до сих пор не доводилось. Кто бы мог подумать, что болотные жители хранят у себя подобное сокровище? Нет, не след забывать, что этот полудикий, прозябающий в бедности народ – древний как мир.

– Я все помню… – тихо произнес Гавен. Рукоять легла в его ладонь как влитая. Он поднял меч – и блики костра, отразившись от зеркального клинка, заплясали по лицам собравшихся.

– Тогда прими его, дабы защищать нас, – промолвил Водомерка. – Клянись!

Меч невесомо взлетел вверх. Мальчик, которым Гавен был еще недавно, непременно выронил бы клинок. Юноша ловко крутнул его в руке, рассекая воздух. Как странно, что именно римляне обучили его оборонять тех, кого сами же и угнетают, подумала про себя Кейлин.

– Я поклялся служить Госпоже, – тихо проговорил Гавен. – Теперь я принесу клятву и вам, и Матери-Земле. – Он повернул лезвие и провел острием по руке. Ему даже сильно надавливать не потребовалось – клинок был остер как змеиное жало. Вдоль пореза проступила темная кровь и закапала на землю.

– В нынешней своей жизни, и в нынешнем своем теле, волей своего духа я возобновляю клятву, которой клялся раньше… – продолжил он.

Кейлин поежилась. Что за воспоминания проснулись в мальчике там, на холме? Если повезет, со временем они изгладятся. Тому, кто слишком хорошо помнит свои предыдущие жизни, обычной жизнью жить трудно.

– В жизни и в смерти, господин, мы твои слуги. – Водомерка погрузил палец в лужицу крови на земле, а затем коснулся своего лба и оставил на нем алую отметину. Остальные юноши проделали то же самое и выстроились вокруг Гавена почетным караулом, по двое с каждой стороны. Молодые друиды ошеломленно наблюдали за происходящим: у них явно не укладывалось в голове, как преобразился их юный воспитанник, который вплоть до прошлого года ничем не отличался от всех прочих мальчишек.

Кейлин посмотрела вверх. Судя по рисунку созвездий, близилась полночь, костер постепенно прогорал. Астральные потоки изменили направление; близилось время вершить древнейшую, глубинную магию.

– Где Шианна? – тихо спросил Гавен. Кейлин поняла, что даже до того, как ему принесли меч, юноша только ее в толпе и высматривал.

– Ступай в круг. Позови свою невесту, и она явится.

Глаза его вспыхнули новым светом – то не был отблеск костров. Не говоря больше ни слова, он зашагал к кругу камней. Почетный караул последовал за ним, но когда юноша шагнул между двумя каменными столпами внутрь, его спутники замерли на страже перед входом. Гавен встал лицом к алтарю, воздел меч – и возложил его перед камнем как подношение. И уже с пустыми руками обернулся назад – туда, откуда пришел.

– Шианна! Шианна! Шианна! – воскликнул он, и зов его, звенящий любовью и тоской, разнесся по всем мирам из края в край.

Над холмом воцарилось безмолвие: Тор словно застыл в ожидании.

А затем откуда-то издалека донесся перезвон серебряных колокольчиков. И вместе с ним – барабанный бой: быстрый танцевальный ритм, заставляющий сердце биться еще радостнее, еще веселее. Кейлин вгляделась в темноту: внизу, у основания холма замельтешили огоньки. Факелоносцы поднимались все выше, и вскоре жрица уже различала лица – это шли болотные жители, а с ними – те, кто не принадлежит к роду людскому: те, что способны являться к смертным в такую ночь, когда отворяются врата между мирами.

Над толпой мерцало и переливалось что-то белое – полог из тонкой, полупрозрачной ткани над той, кого все эти люди, и не только люди, сопровождали. Музыка звучала все громче, голоса взмывали к небу в свадебной песне; торжественная процессия дошла до вершины, и пирующие почтительно расступились, пропуская гостей.

Коронация для короля, свадьба для жениха, посвящение для жреца – это миг наивысшей славы. А Гавен, ожидающий невесту, был всеми тремя сразу – и королем, и женихом, и жрецом.

Но Шианна… как бы ни был красив Бог, Богиня затмевала и его. Полог отдернули, и увенчанная цветами боярышника дева прошла между каменными столпами навстречу Гавену. При взгляде на нее Кейлин поняла, что даже со всей своей магией не сумела бы с нею сравниться. Ведь пока Гавен спал, Шианна возвратилась во владения своей матери, и теперь дочь Королевы Фаэри украшали драгоценные камни Иного мира.

Сердце Гавена неистово колотилось в груди, все его тело била крупная дрожь. Юноша порадовался про себя, что отложил меч – руки его тряслись так, что он неминуемо порезался бы. Факельщики, сопровождавшие Шианну, теперь выстроились снаружи круга камней. Как только Шианна прошла в каменные врата и приблизилась к Гавену, факелы словно бы вспыхнули ярче, а мир за пределами каменного кольца исчез.

В этом миг он затруднился бы сказать, красива ли она. «Красива» – это человеческое слово; а он, даром что выучился на барда, не находил слов, чтобы выразить переполняющие его чувства. Ему хотелось преклониться пред нею и целовать землю у ее ног – и однако ж божественное начало внутри него самого устремлялось ей навстречу и отражалось в ее глазах.

– Ты звал меня, возлюбленный мой, и вот я здесь… – Голос ее звучал негромко и напевно, а в глазах плясали такие знакомые искорки, живо напомнившие ему человеческую девочку, вместе с которой он когда-то искал по кустам птичьи гнезда. Тем проще стало справляться с божественной силой, что пульсировала внутри него.

– Наш союз послужит земле и народу, – с трудом выговорил он. – Но я спрошу тебя, Шианна, в радость ли тебе возлечь со мною сейчас?

– А что ты будешь делать, если я скажу «нет»? – улыбнувшись, мягко поддразнила она.

– Я возьму другую – все равно кого – и попытаюсь исполнить свой долг. Но в обряд будет вовлечено только мое тело, но не сердце и не душа. Ты – жрица. Я хочу, чтоб ты знала: я все пойму, если… – Он не сводил с нее глаз, пытаясь донести до нее взглядом то, чего не мог произнести вслух.

– Но я не сказала «нет», – откликнулась она, – и другая тебе не понадобится.

Шианна шагнула ближе, возложила ладони на его плечи, запрокинула голову в ожидании его поцелуя – и Гавен, все еще не поднимая рук, жадно наклонился к ней, принимая ее дар. Губы их соприкоснулись – и юноша почувствовал, что в него и впрямь вошел Бог, и теперь он не принадлежит сам себе.

Как и накануне ночью, его охватило пламя – но не столь жгучее, а ласковое, золотистое. Юноша помнил, что он – Гавен, но сознавал и присутствие Иного, того, кто, в отличие от него самого, знал, как развязать сложный узел на поясе Девы и открепить фибулы, сколовшие ее платье. И вот уже она стоит перед ним нагая, и нежные изгибы девичьего тела кажутся прекраснее драгоценных уборов, которые все еще блещут на ней.

Шианна расстегнула его золоченый пояс, дернула за завязки килта, и килт упал к ногам юноши. Потрясенно, благоговейно Гавен коснулся груди девушки – и они снова неодолимо потянулись друг к другу, сгорая от желания стать единой плотью, – и снова слились в поцелуе.

– Где нам возлечь, любовь моя? – прошептал Гавен, задыхаясь.

Шианна шагнула назад и опустилась на камень. Гавен возвышался над ней, чувствуя, как древняя сила, что неодолимым потоком струится сквозь Тор, рвется из каменного сердца холма, перетекает в него через ступни ног и разливается по позвоночнику, сотрясая все его тело. Очень осторожно, словно от любого резкого движения он того гляди разобьется вдребезги, Гавен склонился над ней; Шианна раздвинула бедра – и тела их слились.

В первый миг их единения Гавен ощутил преграду – Шианна не солгала, она и впрямь сберегла свою девственность! – но это уже не имело никакого значения. Наконец-то он пришел к итогу своего пути: к сладостному наслаждению, о котором он как мужчина не смел и мечтать, и к уверенности, которую радостно распознал бог, в него вселившийся. На долю секунды он и она замерли неподвижно, но сила, что свела их вместе, уже вступила в свои права.

Гавен задвигался в ритме древнейшего из танцев, сознавая, что он – лишь проводник для могущественной стихии, его переполняющей и заставляющей отдавать всю свою силу женщине, в объятиях которой он покоится. Гавен чувствовал, как Шианна воспламеняется в его руках, открывается ему еще больше, и приникал к ней все теснее, словно пытаясь пробиться сквозь человеческую плоть куда-то за пределы человеческой сущности.

В тот последний миг, когда ему казалось, что способность связно мыслить он уже утратил, он услышал, как она шепчет:

– Я – алтарь…

– …а я – жертва… – докончил Гавен, и вместе с этим ответом он наконец-то дал выход и мужской страсти, и божественной силе.

Бурлящий поток силы, умноженный через союз Бога и Богини, хлынул обратно через Тор. В свое основное русло эта река уже не вмещалась – и устремлялась по всем каналам, куда только могла прорваться, растекалась по малым лей-линиям, дабы благословить всю землю от края до края. Кейлин, ожидавшая снаружи каменного кольца, поняла: свершилось! – и со вздохом откинулась назад. Все прочие каждый по-своему почувствовали то, что произошло, и, просияв, вскочили на ноги. Размеренно рокочущие барабаны, не смолкавшие с тех пор, как Шианна шагнула в круг камней навстречу Гавену, вдруг словно взорвались торжествующим грохотом; в него вплелся ликующий возглас, затем еще один, и вот уже над холмом из конца в конец прокатилось радостное эхо.

– Бог соединился с Богиней, и Владыка – с Матерью-Землей, – возгласила Кейлин.

Громоподобные раскаты барабанов сменились развеселым танцевальным ритмом. Люди со смехом пустились в пляс. Все – даже самые дряхлые друиды – облегченно выдохнули. Мучительное напряжение схлынуло, а вместе с ним ушли усталость и внутренняя скованность – люди словно стряхнули с себя незримые путы. Все те, кто прежде наблюдали за танцем со стороны, задвигались в такт музыке. Совсем юная девушка из народа болот вытащила к костру Бранноса, и тот резво запрыгал и закружился в пляске: Кейлин думать не думала, что старик на такое способен!

Огонь уже угасал – тем жарче пылали угли. Вскоре танцующие уже обливались пóтом. К удивлению Кейлин, первой сбросила тунику одна из ее жриц, Лизанда; ее примеру тут же последовали прочие. Парень и девушка из народа болот, освободившись от опасно развевающихся одежд, соединили руки и прыгнули через костер – на счастье!

Глядя на них, Кейлин подумала, что вот уже много лет не видела столько радости на празднествах Белтайна. А возможно, что и никогда: ведь в Вернеметоне обрядам препятствовала боязнь вызвать неодобрение римлян, а здесь, на Авалоне жрицы пока что еще изучали обычаи и уклад земли. Но теперь все исправлено благодаря союзу сына друидов с дочерью народа Фаэри. Церемониями сегодняшнего дня останутся довольны все, решила она, любуясь неутомимыми танцорами.

Но никакая ночь, даже самая радостная, не длится вечно. Мужчины и женщины парами, по двое, уходили прочь, чтобы совершить свои собственные обряды на склоне холма. Все прочие завернулись в плащи и улеглись отсыпаться у костра – щедро воздав должное вересковому элю. Факелы тех, кто нес стражу у каменного круга, давным-давно догорели, но тень от самих камней надежно оберегала уединение тех двоих, что укрылись внутри.

Незадолго до рассвета молодежь отправилась срубить древо Белтайна и набрать зеленых веток, чтобы украсить строения у подножия Тора. Днем танцы в честь древа, ничуть не менее веселые, нежели ночные торжества у костров, отличались куда большей пристойностью: в этом празднике могли поучаствовать и непосвященные девушки, и малые дети, что с наступлением вечера на Тор не поднимались.

Кейлин, которая танцевала и пила меньше прочих и которая была привычна к ночным бдениям, досидела до самой зари, так и не стронувшись со своего тяжелого резного кресла у костра. Но едва рассвет разогнал ночные тени, усталость наконец-то взяла верх, и даже Верховная жрица забылась сном.

День выдался погожий и ясный. Сквозь завесу зеленых веток, из которых соорудили шалаш, чтобы защитить молодых от любопытных глаз, Гавен глядел с вершины Тора на лоскутное одеяло из озер, лесов и полей, залитое рассветным солнцем Белтайна. Юноша не сомневался, что день показался бы ему не менее прекрасным, даже не будь он так счастлив. Да, все тело его ныло в непривычных местах; да, контуры его новых татуировок зарубцевались и отзывались болью, стоило напрячь мускулы под ними, но это все были сущие пустяки, их и не замечаешь рядом с удивительным ощущением счастья, что поет в крови.

– Повернись-ка, я тебе спину потру, – велел Амбиос, плеснув воды на тряпицу. По другую сторону перегородки, где омовение совершала Шианна, зазвенел нежный девичий смех.

– Спасибо, – поблагодарил Гавен. Да, любого новопосвященного окружали заботой, но благоговейная почтительность Амбиоса застала его врасплох. Неужто так будет всегда? Почувствовать себя королем в исступлении ритуального восторга – дело одно; но теперь юноша спрашивал себя, а каково это – нести бремя титула изо дня в день.

Предплечья защипало; Гавен окинул взглядом драконов. Кое-что в нем и впрямь изменилось навсегда. Эти татуировки уже никуда не денутся. И Шианна навеки принадлежит ему.

Он торопливо домылся и надел принесенную ему льняную тунику без рукавов, выкрашенную в яркий зеленый цвет и расшитую золотом. Он и вообразить не мог, что в запасах у друидов хранится такая роскошная вещь. Юноша затянул кушак и препоясался мечом. Клинок казался новехоньким – годы и века не оставили на нем своего отпечатка; а вот кожа ножен изветшала и швы местами разошлись. Надо будет распорядиться, чтобы сшили новые, подумал про себя Гавен, выходя из лиственного шалаша.

При виде Шианны он напрочь позабыл о мече. Молодая женщина была одета в платье такого же по-весеннему яркого зеленого цвета, как и его туника; чело ее венчал свежий боярышниковый венок. В солнечном свете ее волосы сияли червонным золотом.

– Владычица… – Гавен поднес к губам протянутую ему руку. «Счастлива ли ты так же, как и я?» – словно бы спрашивал он своим прикосновением.

– Любовь моя… «Еще счастливее», – отвечал ее взгляд. Гавену внезапно отчаянно захотелось, чтобы поскорее настала ночь и они снова остались вдвоем. Сейчас Шианна была просто смертной женщиной, но в его глазах она казалась прекраснее самой Богини, явившейся ему предыдущей ночью.

– Гавен… господин мой… – пролепетала Лизанда. – Мы принесли завтрак.

– Надо бы подкрепиться, – прошептала Шианна. – Внизу готовятся к пиру, но к еде приступят только после того, как в полдень потанцуют вокруг древа.

– Я уже насытился, – промолвил Гавен, ласково сжимая ей руку, – но очень скоро проголодаюсь снова…

Шианна покраснела, рассмеялась и потащила его к столу, где уже расставляли холодное мясо, хлеб и эль.

Но не успели молодые люди приступить к трапезе, как от подножия холма послышались истошные крики.

– Нас уже зовут вниз? – удивилась Шианна. Однако ж голоса звучали не по-праздничному тревожно. Вскоре уже можно было разобрать слова:

– Бегите! Они идут – спасайтесь, прячьтесь!

– Да это Туарим! – воскликнула Лизанда, оглядев склон. – Что же случилось?

Гавен вскочил на ноги – сказалась военная выучка, которая, как ему казалось, осталась в далеком прошлом, – и схватился за рукоять меча. Шианна хотела было что-то сказать, но, встретившись с ним взглядом, прикусила язык, поднялась от стола и встала рядом с юношей.

– Говори. – Гавен шагнул навстречу молодому друиду, который, пошатываясь и хватая ртом воздух, уже преодолел последние несколько шагов до ровной площадки на вершине.

– Это отец Павел со своими монахами, – пропыхтел Туарим. – У них веревки и молоты. Он грозится обрушить священные камни Тора!

– Да это же просто горстка дряхлых стариков, – успокаивающе проговорил Гавен. – Мы не подпустим их к кругу камней. Они не сумеют сдвинуть с места ни нас, ни камни, даже если вконец обезумели. – Юноше просто не верилось, что добросердечные монахи, у которых он учился музыке, вдруг превратились в разъяренных фанатиков, даже при том, что они целый год внимали громогласным обличениям отца Павла.

– Дело не в монахах, – Туарим сглотнул. – Здесь солдаты! Гавен, мы должны увести тебя в безопасное место! Отец Павел послал гонца в Деву и призвал римлян!

Гавен вдохнул поглубже; сердце его неистово заколотилось в груди – юноша от души надеялся, что его волнения никто не заметил. Он отлично знал, как римляне обходятся с дезертирами. В первое мгновение он уже был готов броситься наутек. Но ему уже доводилось спасаться бегством, и если его до сих пор жег стыд при мысли о том, что он удрал с войны, которая не имела к нему никакого отношения, и из армии, в рядах которой никакой присяги не приносил, как он сможет жить в ладу с самим собою, если бросит народ, еще вчера приветствовавший его как Пендрагона на Священном Торе?

– Вот и славно! – Гавен заставил себя широко улыбнуться. – Римляне – разумные, здравомыслящие люди; их закон защищает все религии. Я им объясню, что происходит, и они помешают назарянам повредить нашим камням.

Лицо Туарима прояснилось, и Гавен позволил себе выдохнуть, от души надеясь, что слова его обернутся правдой. Как бы то ни было, менять решение было поздно: сам отец Павел, побагровевший от натуги и ярости, уже вскарабкался на вершину.

– Гавен! Сын мой, сын мой, что они с тобой сделали? – Священник шагнул к юноше, заламывая руки; следом за ним появились еще трое братьев. – Тебя принудили поклоняться идолам? Эта мерзкая блудница совратила тебя на грех и позор?

Разъяренный старик выглядел до крайности нелепо, но Гавену было не до смеха. Побледнев от гнева, он встал между монахом и Шианной.

– Меня никто ни к чему не принуждал – и никогда не принудит! А эта женщина – моя жена, так что придержи свой грязный язык за зубами и не смей говорить про нее гадости! – К тому времени на вершину Тора поднялись и остальные назаряне; при них и впрямь были молоты и веревки из сыромятной кожи. Гавен жестом велел Туариму увести Шианну подальше.

– Она – бесовка, сеть дьявольская, орудие Сатаны, который через искусительницу Еву вверг во грех весь род человеческий! – завопил отец Павел. – Но еще не поздно, мальчик мой! Даже блаженный Августин сумел покаяться, а ведь все свои юные годы он провел во грехе. Если ты исполнишь епитимью, эта одна-единственная провинность тебе не зачтется! Отринь ее, Гавен! – Он протянул руку. – Ступай поскорее со мной!

Гавен в изумлении глядел на него.

– Отец Иосиф был святым человеком, благословенной душой; он благовествовал о любви. К нему я, возможно, и прислушался бы, да только он никогда не произнес бы подобных слов. Ты, старик, совсем помешался! – Юноша ожег остальных негодующим взглядом, и оробевшие монахи испуганно отпрянули.

– А теперь мой черед приказывать! – проговорил Гавен, чувствуя, как на плечи его легла незримая королевская мантия. – Вы пришли к нам как просители, и мы дали вам прибежище и позволили вам построить свою церковь под нашим священным холмом. Но этот Тор принадлежит древним богам, кои хранят страну Британию. У вас нет права здесь быть; своим присутствием вы оскверняете эту священную землю. И я говорю вам: прочь, или могущественные стихии, коих вы называете демонами, поразят вас на этом самом месте!

Он воздел руку – и хотя рука была пуста, монахи в страхе отшатнулись. Гавен недобро улыбнулся. В следующую минуту назаряне обратились бы в бегство. Но тут послышался размеренный топот подбитых железом сандалий по камню. Это подоспели легионеры.

Их было десять, во главе со взмокшим декурионом[15]; в каждой руке солдаты сжимали по пилуму. Почти не запыхавшись на подъеме, легионеры смотрели на рассерженных назарян и на возмущенных друидов одинаково неприязненно.

Декурион, приглядевшись к золотой вышивке на тунике Гавена, по всей видимости, посчитал ее знаком отличия и обратился к юноше:

– Я ищу Гая Мацеллия Севера. Эти монахи дали нам знать, что вы, вероятно, удерживаете его у себя.

За спиною у Гавена кто-то громко охнул, и вновь повисло молчание. Юноша покачал головой, надеясь, что декурион пробыл в Британии не настолько долго, чтобы распознать по лицу собеседника его явственно римское происхождение.

– Мы справляем праздник согласно нашему вероучению и совершаем подобающие обряды, – негромко проговорил он. – Мы никого и ни к чему не принуждаем.

– А ты сам кто такой и по какому праву так говоришь? – Декурион хмуро зыркнул на него из-под шлема.

– Меня зовут Гавен, сын Эйлан…

– Дурень ты набитый! – рявкнул отец Павел. – Это же сам Гай и есть!

Глаза римлянина расширились.

– Господин, – промолвил он, – твой дед послал нас…

– Хватайте его! – снова перебил Павел. – Он дезертировал из вашей армии!

Колонна солдат всколыхнулась, заволновалась; друиды не сводили глаз с легионеров, а отец Павел, воспользовавшись моментом, подтолкнул одного из своих братьев к кругу камней.

– Это ты Мацеллий-младший? – с сомнением оглядел его декурион.

Гавен выдохнул. Если его дед в Деве за него вступится, он, пожалуй, еще выпутается из этой неприятности.

– Да, это мое римское имя, но…

– Ты был в армии? – рявкнул декурион.

Заслышав удар молота по камню, Гавен резко обернулся. Двое монахов обвязали петлями один из менгиров и теперь тянули за веревки изо всех сил, а третий замахивался на соседний камень молотом.

– Солдат, смир-но! Отвечай на вопрос!

В течение трех долгих месяцев Гавена приучали отзываться на командный окрик. Не думая, не рассуждая, он непроизвольно вытянулся по струнке – как его вымуштровали в легионе. В следующий миг он попытался было принять небрежную позу, но поздно: он себя выдал.

– Я не приносил присяги! – крикнул он.

– Это уж пусть другие разбираются, – отозвался декурион. – Ты пойдешь с нами.

Над холмом разнесся оглушительный грохот: молот ударил по выбоине в камне, и менгир с громким треском надломился. Пронзительно закричала женщина, и Гавен, оглянувшись, увидел, как один из столпов, обозначивших вход в круг, рухнул наземь и раскололся надвое.

– Господин, остановите их! – закричал юноша. – Осквернять храмы запрещено, а здесь – святилище!

– Это друиды, солдат! – сплюнул назарянин. – Или ты думаешь, что Паулин и Агрикола и в самом деле с ними покончили? Рим не терпит тех, кто использует против империи – магию. Друиды и их нечестивые обряды – вне закона, твой долг – изничтожить всех тех, что еще остались! – Отец Павел кинулся ко второму столпу, который пугающе зашатался, и с силой толкнул его. Монахи с молотами, ободренные успехом, уже накинулись на соседний камень.

Гавен неотрывно глядел на Павла: все мысли о Риме и об опасности, которой подвергался он сам, развеял по ветру ураган королевского гнева. Пропустив мимо ушей приказ декуриона, юноша шагнул к священному кругу менгиров.

– Павел, здесь владения моих богов, а не твоих. Руки прочь от столпа! – Этот голос уже не принадлежал ему: от него завибрировали сами камни. Прочие монахи побледнели как полотно и отпрянули назад, но Павел лишь расхохотался.

– Отрицаюся вам, демоны! Satanas, retro me![16] – Он снова набросился на менгир.

Руки Гавена легли на костлявые плечи монаха; юноша оторвал его от камня и швырнул наземь. Выпрямился, услышал звук, который ни с чем не спутаешь – из ножен извлекли гладиус, – обернулся и нащупал рукоять собственного клинка.

Легионеры взяли на изготовку копья, но Гавен усилием воли разомкнул пальцы. В голове у него вихрем проносились мысли: «Я не стану проливать кровь в священном месте! Я не в военные вожди избран, я – король-жрец».

– Гай Мацеллий Север, именем императора ты арестован. Бросай оружие! – Гулкий голос декуриона эхом разнесся над площадкой; подкрепляя слова жестом, легионер угрожающе взмахнул мечом.

– Только если ты арестуешь и их тоже. – Гавен указал на монахов.

– Твоя религия запрещена законом, а сам ты изменник и перебежчик, – прорычал офицер. – Бросай меч, или я прикажу своим людям проткнуть тебя копьями.

«Это я во всем виноват, – обреченно подумал Гавен. – Если бы я не сбежал в римский город, никто никогда не узнал бы, где находится Авалон!»

«Но теперь римляне знают, – подсказывала ему некая крамольная часть души. – Зачем жертвовать жизнью ради нескольких старых камней?»

Гавен окинул взглядом менгиры. Где та магия, что полыхала над камнями, когда появился мерлин? Это всего-навсего куски горной породы, в ярком солнечном свете они смотрятся так жалко и голо; да и сам он дурак набитый, раз возомнил себя королем. Однако ж, не важно, что там ложь, а что правда, – но на этом самом алтарном камне Шианна подарила ему свою любовь, и нельзя допустить, чтобы алтарь оскверняли нечистые руки отца Павла. Позади строя солдат юноша заметил Шианну и попытался ей улыбнуться, но тут же быстро отвернулся: отчаяние любимой лишало его мужества.

– Я не приносил присягу императору, но я дал клятву защищать этот священный холм! – тихо произнес он, и рукоять древнего меча, врученного ему болотными жителями – не далее как прошлой ночью! – удобно легла в его ладонь.

Декурион подал знак. Смертоносное острие пилума блеснуло под солнцем. И тут нежданно-негаданно метко брошенный камень со звоном ударил в железный шлем, пилум взвился в воздух слишком рано – и промахнулся мимо цели.

Друиды были безоружны, но камней на вершине Тора валялось в изобилии. На легионеров обрушился настоящий град. И те поспешили дать отпор. На глазах у Гавена в воздух взвился пилум и пронзил Туарима, и молодой друид рухнул наземь. Жрицы, благодарение всем богам, оттащили Шианну подальше.

К Гавену кинулись трое солдат, подняв щиты и с мечами на изготовку. Гавен опустился в полуприсед, отразил первый колющий удар ловким отбивом, как его когда-то научил Руфин, и в свой черед сделал выпад: клинок рассек ремни, удерживающие вместе грудную и спинную части доспеха, и вошел противнику в бок. Солдат с воплем опрокинулся навзничь, Гавен стремительно крутнулся на месте и нанес удар следующему неприятелю: несокрушимая сталь его меча пронзила нагрудник насквозь. В лице солдата отразилось неописуемое изумление: Гавен оценил бы всю комичность картины, будь у него время обращать внимание на такие пустяки; но на юношу уже накинулся третий нападающий. Гавен пробил защиту противника, шагнул вплотную, вражеское лезвие устремилось вниз и скользнуло по его спине, но звездный клинок вошел под римский доспех и пронзил недруга прямо в сердце.

Безжизненное тело рухнуло в траву, увлекая за собою и меч, но Гавен успел-таки выдернуть клинок. Четверо молодых друидов уже лежали на земле. На помощь подоспело несколько болотных жителей, но их дротики и стрелы римскую броню не пробивали.

– Бегите! – Гавен махнул рукой. Почему дурни не бросились наутек, пока еще возможно? Но оставшиеся друиды, напротив, пробивались к нему, выкликая его имя.

Атака Гавена застала римлян врасплох. Одного он сразил первым же ударом; второй вовремя прикрылся щитом и рубанул в ответ. Лезвие задело плечо юноши, но боли он не почувствовал. Следующий удар пришелся в спину: Гавен пошатнулся, но тут же выпрямился и, взмахнув мечом, отсек противнику руку. Оставалось еще пятеро и декурион; и они уже убедились, что юношу голыми руками не возьмешь. А ведь, пожалуй, еще не все потеряно! Свирепо усмехнувшись, Гавен оттеснил назад очередного нападающего, обрушив на щит град быстрых ударов – аж щепки во все стороны полетели!

Синие драконы на предплечьях Гавена окрасились багрянцем, и, хотя юноша по-прежнему ничего не чувствовал, кровь эта по большей части была его собственной. Густая тень волной пала на него; он сморгнул, увернулся от следующего удара – уже не так проворно, как раньше. Дело не в потере крови, подумал он, рискнув поднять глаза к небу, где по ясному синему небу стремительно расползался темный туман.

«Кейлин и Шианна», – мрачно подумал он про себя. Сейчас они разгонят римлян. Надо только продержаться еще немного.

В живых оставалось еще пятеро врагов. Гавен размахнулся мечом; лезвие грозно блеснуло в солнечных лучах. Легионер отскочил назад, Гавен зловеще захохотал. И тут, словно гром с небес, что-то ударило его между лопатками. Гавен дернулся вперед и рухнул на колени, недоумевая, что такое сбило его с ног и отчего вдруг ему так трудно дышать.

Он опустил взгляд: из его груди торчало смертоносное острие пилума. Юноша покачал головой, не веря глазам своим. Быстро темнело – и все-таки не настолько быстро, чтобы помешать римским мечам рубануть его в спину, по ногам и по плечам.

Мир погрузился во тьму. Звездный меч выпал из безжизненной руки. «Шианна», – прошептал Гавен и повалился на священную землю Авалона с долгим вздохом – так же, как накануне ночью, когда, обессилев, он в изнеможении рухнул в объятия любимой.