Гавен быстро шел по кочкарнику: благодаря умениям и навыкам, которым его научила Владычица Фаэри, он чувствовал себя на болоте как дома. По правде сказать, только она одна и смогла бы остановить беглеца, и весь первый день он шел, изнывая от страха, что Кейлин пошлет королеву ему вослед. Но отказалась ли Владычица Фаэри вмешиваться, или его приемной матушке просто не пришло в голову попросить ее о помощи, или – как думалось ему теперь – ей просто было все равно, Гавену на пути встречались только громкоголосые водяные птицы, и выводок выдр, и пугливые олени.

За прошедшие семь лет он ни разу не покидал долины Авалон, но в ходе своего обучения многое узнал о границах владений бриттских племен и о местонахождении римских крепостей и городов, а также затвердил наизусть карту лей-линий, по которым текла сила земли. Он выучил достаточно, чтобы отыскать дорогу на север, и хорошо знал лес, так что в пути не голодал. Две недели спустя он уже входил в ворота Девы.

Гавен в жизни не видывал такого количества людей, занятых самыми разными делами, в одном месте! Громадные, запряженные волами телеги, груженные красным песчаником, поскрипывая, катились к крепости за пределами города. Земляной вал с частоколом был частично срыт: на его месте высилась каменная стена. Острой необходимости в ней не ощущалось – здешний край был полностью замирен, – но римляне недвусмысленно давали понять, что так оно и пребудет впредь.

Юноша поежился. Друиды насмехались про себя над римлянами: они, мол, одержимы мирской властью. Однако власть духа здесь тоже ощущалась, а святилищем его служила крепость из красного камня. Что ж, теперь назад пути не было. Гавен расправил плечи, пытаясь вспомнить латынь, – зря он считал, будто она ему никогда не понадобится! – и следом за вереницей осликов, нагруженных сетчатыми мешками с глиняной посудой, вошел под арку ворот и вступил в мир Рима.

– Ты так похож на отца – и вместе с тем чужой… – Мацеллий Север оглядел Гавена с головы до ног и отвернулся. Юноша отметил про себя, что старик проделывает это не в первый раз с момента его прихода, словно сам не знает, радоваться или огорчаться нежданному появлению внука. «Примерно так же чувствовал себя и я, когда узнал, кто были мои родители…» – подумал про себя Гавен.

– Я вовсе не жду, что ты меня признаешь, – вслух произнес он. – Я кое-что умею – я сам пробью себе дорогу в жизни.

Мацеллий выпрямился, и Гавен впервые разглядел в ним римского офицера, каким тот был много лет назад. Годы согнули его могучий стан, волосы поредели до жиденьких седых клочьев, но некогда он, по-видимому, обладал недюжинной силой. Лицо его избороздила морщинами скорбь, однако ж старик явно сохранил здравый ум и твердую память, за что Гавен был признателен судьбе.

– Ты боишься меня скомпрометировать? – Мацеллий покачал головой. – Я слишком стар, чтобы зависеть от чужого мнения, а все твои единокровные сестры уже замужем или помолвлены, так что на их будущем твое появление не отразится. Однако ж проще всего будет дать тебе мое имя через усыновление, если ты того хочешь. Но прежде расскажи мне, почему ты все-таки пришел ко мне – спустя столько лет.

Орлиный взгляд, – некогда, надо думать, повергавший рекрутов в трепет, – пригвоздил Гавена к месту. Юноша до боли стиснул пальцы.

– Госпожа Кейлин рассказывала, ты про меня спрашивал… Нет, она тебе не солгала, – быстро добавил Гавен. – Когда ты к ней приехал, она еще не знала, где я.

– И где же ты был? – Вопрос прозвучал мягко, однако Гавен всей кожей почувствовал опасность. Но ведь все это в прошлом – что за беда, даже если старик и узнает, как было дело?

– Одна из воспитанниц постарше, которая приглядывала за детьми в Лесной обители, спрятала меня, когда мой второй дед, архидруид, взял под стражу мою мать и моего отца. А потом – когда все закончилось – Кейлин забрала меня на Авалон.

– Из друидов Лесной обители никого больше не осталось, – рассеянно проговорил Мацеллий. – Бендейгид, твой второй дед, умер в прошлом году – говорят, так до последней минуты и молол какую-то чушь о священных королях. А я и не знал, что в южной Британии еще живут друиды… И где же он, этот твой «Авалон»?

Вопрос застал юношу врасплох. Гавен ответил раньше, чем задумался, а зачем, собственно, старику понадобилось это знать.

– Это совсем маленькая обитель, – сбивчиво пробормотал он. – Дом, где живут женщины и несколько стариков; а у подножия холма – община назарян.

– Понимаю, почему крепкому юноше в расцвете сил захотелось оттуда сбежать… – Мацеллий встал; Гавен позволил себе расслабиться. – Ты читать умеешь?

– Я умею читать и писать на латыни – примерно так же, как на ней говорю – то есть не ахти как, – отозвался Гавен. Перед дедом явно не стоило хвастаться, что друиды заставили его заучить наизусть огромное количество всевозможных сведений. – А еще я играю на арфе. Но, по правде сказать, самые мои полезные навыки вот какие: я хорошо знаю лес, и охотник из меня неплохой, – добавил юноша, вспоминая, чему учился у Владычицы Фаэри.

– Ну, допустим. Что ж, уже недурно. Мацеллии всегда служили в армии, – добавил старик, внезапно смутившись. – Хочешь стать солдатом?

В глазах Мацеллия загорелась надежда. Гавен попытался изобразить улыбку. «Еще полмесяца назад я собирался стать жрецом-друидом», – подумал про себя он. Поступить на военную службу означало отречься от этой части своего наследия окончательно и бесповоротно. А Мацеллий между тем продолжал:

– Я подыщу тебе место. В армии скучать не приходится, а ежели новобранец мозгами не обделен, он сумеет выслужиться из рядовых в офицеры. Конечно, когда в стране царит мир, продвигаться по службе не так просто, но, может, когда ты немного поднаберешься опыта, тебя отправят куда-нибудь на границу. А тем временем надо бы нам поправить тебе произношение и грамматику – ты ж, в конце концов, римлянин, но по твоей латыни этого не скажешь.

Гавен кивнул, и дед его просиял улыбкой.

Весь следующий месяц Гавен провел в доме Мацеллия: днем он сопровождал старика в прогулках по городу, а вечерами читал ему вслух речи Цицерона или рассказ Тацита о войнах Агриколы. Усыновление Гавена было должным образом засвидетельствовано перед магистратами, и юноше преподали первые уроки по ношению тоги – в сравнении с ее бессчетными складками облачения друидов казались образчиками простоты.

В часы бодрствования Гавен полностью погружался в мир Рима. И лишь ночами душа его тосковала по Авалону. Ему снилось, как Кейлин наставляет послушниц. Чело ее избороздили новые морщины; время от времени она устремляла взгляд на север. Гавену так хотелось сообщить ей, что с ним все в порядке, но, проснувшись, он понимал, что не сможет послать ей весточку, не подвергая опасности Авалон.

В канун Белтайна он забылся неспокойным сном: ему привиделся Тор в слепящем свете праздничных костров. Но вот Шианну он не видел. В поисках ее духа дух юноши кружил по окрестностям и удалялся от холма все дальше, влекомый к девушке словно магнитом. На Торе Шианны не было; она обнаружилась на каменной скамье подле священного источника.

«Без тебя мне не в радость танцевать среди костров. Зачем ты меня оставил? Ты разве меня не любишь?» – печально вопрошал ее призрак во сне.

«Я люблю тебя, – отвечал Гавен, – но ведь в день Белтайна все воздают должное Богу и Богине…»

«Все, кроме девы – хранительницы источника, – отвечала она с горькой гордостью. – Теперь над назарянами главенствует отец Павел; он не дозволяет им сноситься с Авалоном. Однако ж своих святых женщин у них нет, а ведь даже Павел не в силах отменить последнюю волю отца Иосифа: поэтому священный источник хранит дева с Авалона. Пока я соблюдаю этот обет, мне дозволено жить в непорочности и ждать тебя… – Шианна улыбнулась ему. – Если этот ночной сон изгладится из твоей памяти, пусть сердце твое сохранит воспоминание о моей любви…»

Когда Гавен пробудился, щеки его были мокры от слез. Он тосковал по Шианне – но ничего ровным счетом не изменилось. Он порвал с друидами – а назвать Шианну своей он может только как жрец, и не иначе.

Примерно в то же самое время, в середине лета, римляне справляли праздник в честь Юпитера. Мацеллий как магистрат взял часть расходов на себя. Вместе с прочими почетными жителями города он восседал на возвышении над площадкой для игр. Однажды, гордо заявлял он, будет построен амфитеатр, и отцы города смогут смотреть гладиаторские бои из ложи, подобно императору в Риме.

Гавен кивал. На латыни он теперь говорил гораздо лучше, без ошибок, хотя от бриттского акцента так и не избавился. Но ему по-прежнему приходилось думать, прежде чем что-то сказать, и сколько бы он ни изучал Тацита и Цицерона, ему не удавалось поучаствовать в легкомысленной болтовне других юношей, сопровождавших сегодня своих отцов.

Большинство их были куда младше него. Гавен видел: те, кто с ним незнаком, недоумевают, почему в его годы он еще не в армии, а те, кто его знает, рассказывают другим о том, как Мацеллий неожиданно для всех усыновил бастарда-полукровку. Думая, что их не слышат, юнцы потешались над деревенщиной, но чуткое ухо Гавена, привыкшее отслеживать каждый звук на охоте, улавливало и этот оскорбительный смех.

Гавен мрачно думал про себя, что не подружился бы с этими мальчишками, даже если бы они до него, так уж и быть, снизошли. Их шуток он по большей части не понимал, а те, которые понимал, не казались ему смешными. Он выбрал Рим, но презирать бриттов, к которым принадлежал по крови, не мог.

Юноша наблюдал сверху за сражением гладиаторов и скорбел об их напрасно загубленных жизнях, хотя и восхищался их ловкостью и мастерством. «Я здесь всем чужой… – горестно думал он. – Так же, как и на Авалоне. Эйлунед была права. Мне лучше бы вообще не рождаться на свет!»

Но по крайней мере друиды обучили его владеть собой: чувств своих он не выдал, и когда они с Мацеллием вернулись домой, старик, очень довольный успехом празднества, ни о чем не догадался. Перебирая в уме события дня, Мацеллий сиял от счастья.

– Вот как надо устраивать увеселения, мальчик мой! С размахом, не скупясь! Не скоро еще Юний Варон и прочие балаболы смогут с нами потягаться – куда им! – Он порылся в куче свитков на рабочем столе, вытащил один и развернул его. – Я рад, что ты был со мной, мальчик мой, и своими глазами видел, как…

Гавен, с облегчением сбросивший с себя душную складчатую тогу, вскинул глаза: тон деда разом изменился.

– Что такое? – спросил он.

– Хорошие новости, по крайней мере, я надеюсь, тебе они придутся по душе – я подыскал для тебя место в армии. Письмо, видимо, доставили, пока мы были на играх. Ты вступаешь в IX Испанский легион, место дислокации – Эбурак.

Легион! Теперь, когда час пробил, Гавен сам не знал, радоваться ему или страшиться. По крайней мере, он уедет подальше от наглых, заносчивых щенков, которые здесь беззастенчиво над ним насмехаются, а в армии, среди стольких новых обязанностей, ему некогда будет тосковать по Авалону.

– Да, мальчик мой, это как раз то, что тебе нужно, – все мужчины в роду Мацеллиев были солдатами – но богам ведомо, как я буду скучать по тебе! – В лице Мацеллия, как в зеркале, отражались обуревающие его противоречивые чувства. Он раскинул руки.

Гавен крепко обнял деда. В мыслях юноши царил хаос, но он ясно понимал одно: он тоже будет скучать по старику.

Римское слово, обозначающее армию, восходило к термину exercitio («упражнение», «тренировка») и, как Гавен обнаружил в первые же дни службы, по-видимому, только этим в армии и занимались. Все новобранцы были молоды, понятливы, в хорошей физической форме, – по этим критериям их и отбирали, но для марш-броска с полной выкладкой на двадцать римских миль за пять часов требовалась хорошая подготовка. Когда они не занимались маршевой подготовкой, они в утяжеленных доспехах учились биться на мечах и длинных метательных копьях – пилумах, или отрабатывали строевые приемы, или возводили полевые укрепления.

Гавен примерно представлял себе, что местность под Эбураком более суровая, чем его родные холмы, но, если не считать этого знания, – всего того, что открыли ему не столько глаза, сколько стертые ноги и ноющие бедра, – окрестности сливались для него в одно расплывчатое пятно. С солдатами и офицерами регулярных когорт новобранцы почти не сталкивались; разве что какой-нибудь загорелый и обветренный старый служака насмехался над вспотевшей вереницей зеленых новичков на пробежке. Приходилось тяжко; но армейские будни вызывали не больше удивления, нежели первое знакомство Гавена с римской жизнью в Деве. Как ни странно, обучение у друидов наделило Гавена самообладанием и стойкостью и закалило его силу воли настолько, чтобы выдержать армейскую дисциплину, в то время как многие мальчики из богатых римских семей, не сдюжив, возвращались домой.

Обучение новобранцев шло своим чередом. Иногда им выпадал свободный день: будущие солдаты империи отдыхали, чинили снаряжение или даже наведывались в город, разрастающийся за пределами крепостных стен. Звуки напевной бриттской речи после стольких недель солдатской латыни застали юношу врасплох, напомнив ему, что он все еще Гавен, а «Гай Мацеллий Север» – его имя только по усыновлению. Но бриттские торговцы и погонщики мулов, которые, нимало не смущаясь, чесали языками в его присутствии, даже не догадывались, что этот парнишка с чертами римлянина и в тунике легионера понимает каждое слово.

Рынок в Эбураке бурлил и полнился слухами. Местные поселяне толпами стекались в город продавать свой товар, громкоголосые торговцы зазывали покупателей полюбоваться на всевозможные диковины, привезенные со всех концов империи. А вот молодые парни из племени бригантов, что обычно прохаживались по рынку и пялились на солдат, сейчас словно сквозь землю провалились – и это бросалось в глаза. Шептались о междоусобице и розни; поговаривали о союзе с северными племенами.

На душе у Гавена было неспокойно, но он помалкивал: в стенах крепости ходили слухи и сплетни еще более тревожные, чем все то, что он слышал снаружи. Квинт Макриний Донат, легат легиона – legatus legionis – получил этот пост благодаря покровительству губернатора, своего двоюродного брата, а трибун из сенаторского сословия, второе лицо после легата, слыл вздорным, самодовольным щеголем, которому вообще не стоило уезжать из Рима. В обычных обстоятельствах это особого значения не имело, но несмотря на то, что Луций Руфин, центурион, отвечающий за обучение новобранцев, был человеком неплохим, поговаривали, будто среди офицеров, командующих когортами, злобных жестоких негодяев больше обычного. Гавен подозревал, что незавидную работенку – превращать деревенских увальней в опору империи – поручили Руфину не иначе как по причине его врожденной порядочности.

– Еще недельку потерпеть осталось, и все, – проговорил Арий, передавая Гавену черпак. В конце лета даже на севере Британии было жарковато, и после утреннего марш-броска вода из источника, рядом с которым сделали привал, казалась вкуснее вина. На склоне холма бил родник, его обложили несколькими камнями – вот тебе и колодезь. Выше дорога вилась вверх по цветущему вереску – ярко-пурпурному на фоне пожухшей травы. А ниже, под холмом, вперемешку раскинулись поля и пастбища, подернутые августовским маревом.

– Жду не дождусь, скорее бы уж принести присягу, – продолжал между тем Арий. – Обычные доспехи покажутся летней туникой после этакой тяжести, и мне осточертело, что легионеры из ветеранских когорт свистят и улюлюкают нам вслед всякий раз, когда мы проходим мимо.

Гавен вытер губы и вернул черпак приятелю. Арий был из Лондиния: этот жилистый, верткий паренек отличался открытым, общительным характером. Гавену, который так и не научился находить общий язык со сверстниками, этого компанейского весельчака сами боги послали.

– Интересно, определят ли нас в одну когорту? – Срок обучения подходил к концу, и Гавен уже с тревогой задумывался, а что же будет дальше. Если байки старожилов, завсегдатаев винных лавок, рассчитаны не на то, чтобы просто-напросто напугать новичков, то в регулярной армии тоже несладко приходится. Но не это лишало юношу сна.

Гавен полжизни готовился к тому, чтобы связать себя обетами друидов, а накануне взял и сбежал. Как за одно-единственное лето он может решиться принести присягу – пусть и не такую священную, однако ж не менее обязывающую?

– Я пообещал Марсу рыжего петуха, если только попаду в пятую, под начало старика Ганнона, – отозвался Арий. – Этот прожженный старый лис для своих людей всегда рад расстараться!

– Вот и я об этом слышал, – кивнул Гавен, снова прикладываясь к черпаку. Отступившись от своих собственных богов, римским богам он молиться не смел.

К источнику подошла следующая колонна. Гавен отдал черпак и вскарабкался вверх по склону, к своим. Новобранцы вновь построились в походный порядок. Юноша поглядел на север, туда, где белая дорога змеей убегала в холмы. Преграда казалась такой ненадежной: даже милевый замок вдалеке выглядел крохотным, словно детская игрушка посреди необозримой гряды холмов. Но дорога, вдоль которой тянулся глубокий ров – vallum, обозначала рубеж империи – limes. Среди армейских инженеров находились фантазеры, которые уверяли, будто лимеса недостаточно и единственный способ обеспечить безопасность южной Британии – это возвести полноценную крепостную стену. Но пока граница себя оправдывала. Так ведь сама идея Римской империи как раз и является той магической чертой, переходить которую диким племенам запрещено, внезапно понял Гавен.

– Что на этой стороне, что на той – все едино, – заявил Арий, эхом откликаясь на невысказанные мысли приятеля. – А что там, за укрепленным рубежом?

– Наши наблюдательные посты, ну и кое-где поселения местных, – пояснил кто-то из солдат.

– А, так вот в чем дело, – откликнулся Арий.

– О чем ты?

– Вон, видите – дым поднимается? Наверное, племена жгут стерню на полях.

– И все равно стоило бы доложить командиру. Он наверняка захочет выслать дозор, – заметил Гавен. Но центурион уже отдал приказ продолжать движение. Руфин наверняка уже и сам заметил дым и знает, что делать. Гавен подхватил суму и занял место в строю.

В ту ночь крепость бурлила слухами. Дым заметили еще в нескольких местах вдоль границы; уверяли, что в землях бриттских племен была замечена стрела войны. Но командующие легионом ограничились тем, что выслали когорту укрепить сторожевые крепости вдоль границы. Легат как раз принимал у себя в гостях офицеров, приехавших из Девы на охоту. А толки да пересуды на границе – дело обычное: нет нужды приводить легион в состояние боевой готовности только потому, что поселяне жгут солому на полях.

Гавен, помня рассказ Тацита о восстании Боудикки, не был в этом так уверен. Но за последнее время не произошло ровным счетом ничего такого, что подстрекнуло бы племена к бунту – вот разве что не смолкал топот подбитых гвоздями сандалий по римской дороге.

На третью ночь, когда охота была в самом разгаре, в холмах над городом внезапно вспыхнуло пламя. Гарнизону крепости приказали вооружиться, но командующий легионом и его заместитель еще не вернулись, а префект лагеря не обладал полномочиями отдавать приказ к выступлению. После бессонной ночи боевую готовность отменили – одни только караульные наблюдали за клубами дыма в рассветном небе.

Новобранцы из когорты Гавена всю ночь глаз не смыкали, да и старым воякам было не до сна. Высланные префектом разведчики вернулись с дурными вестями. Одной «идеи» стены и впрямь оказалось недостаточно. Воины из племени новантов и селговов перешли границу; их родичи бриганты взбунтовались и примкнули к ним. К полудню кроваво-алое солнце едва проглядывало сквозь дымную пелену.

К ночи прискакал Квинт Макриний Донат, весь в пыли, раскрасневшийся от возбуждения или, может, гнева: охоту-то пришлось прервать. Человек – дичь более благородная, подумал про себя Гавен, стоя в карауле, когда прибыл командующий. Но, учитывая предполагаемую численность бриттских воинов, сами охотники того гляди стали бы добычей.

– Ну, наконец-то покажем себя в настоящем деле! – говорили в легионе. – Эти размалеванные синей краской дикари даже понять не успеют, откуда смерть пришла. Легион разгонит их как перепуганных кроликов – моргнуть не успеем, как эти трусы уже разбегутся и попрячутся по своим норам в холмах!

Весь следующий день ничего не происходило. По слухам, командующий ждал новых донесений от разведчиков. Кто-то уверял, что нет, на самом-то деле он дожидается приказов из Лондиния, но в это слабо верилось. Если IX легион поставлен в Эбураке не для того, чтобы охранять границу, тогда зачем он вообще?

На третий день после прорыва границы наконец-то в легионе запели трубы. Когорту новобранцев, несмотря на то что присягу юнцы еще не приносили, распределили между ветеранскими когортами. Гавена, который знал лес как свои пять пальцев, и Ария, в силу причин, ведомых одним только армейским богам, присоединили в качестве разведчиков к когорте Сальвия Буфона. Никто не жаловался – впрочем, до жалоб ли в преддверии боя? Буфон был ничем не лучше и не хуже любого другого центуриона и в прошлом несколько лет прослужил в Германии. Если его опыт пригодится в нынешних обстоятельствах, что ж, значит, его людям повезло.

При виде присланных новобранцев бывалые солдаты повздыхали и поворчали про себя, но, к вящему облегчению Гавена, Буфон рявкнул: «Возмущаться будете, когда врага встретите!» – и ропот смолк. К полудню когорта уже выступила, и Гавен мысленно благословил бесконечную маршевую подготовку, закалившую его и приучившую к тяжести снаряжения и к многочасовому походному движению по римской дороге.

В ту ночь легион встал укрепленным лагерем на краю болот. После трех месяцев, проведенных в казармах, Гавен, в кои-то веки укладываясь спать не в четырех стенах, ощущал себя до странности неуютно. Походный лагерь обнесли рвом и частоколом; юноша лежал в кожаной палатке, битком набитой людьми, но даже многоголосый храп не заглушал звуков ночи, а сквозняк, просачивающийся сквозь боковой шов, нес с собою запахи топей.

Может, поэтому Гавену и приснился Авалон.

Ему привиделось, будто друиды – и жрецы, и жрицы – собрались в кругу камней на вершине Тора. На шестах, установленных снаружи круга, пылали факелы; между камней метались черные тени. На алтаре теплился огонек. На глазах у юноши Кейлин бросила в огонь какие-то травы. Клубами повалил дым, закручиваясь в северном направлении; друиды приветственно простирали руки. Губы их двигались, но слов разобрать не удавалось.

Дым над огнем густел, мерцая алым в отблесках факелов, и, к вящему изумлению Гавена, постепенно обретал очертания женской фигуры с мечом и копьем. Ее лицо и тело менялись на глазах – Гавен видел перед собою то старую каргу, то богиню, – а дым все клубился – или это развевались ее волосы? Фигура стремительно росла; жрецы с громким криком воздели руки к небу; порыв ветра выхватил дымную фигуру из круга и понес ее на север, а за ней – целый сонм крылатых теней. Факелы вспыхнули и погасли. В последнем отблеске света Гавен заметил лицо Кейлин. Руки ее были раскинуты – юноше показалось, что она выкликает его имя.

Гавен проснулся, весь дрожа. По краю дверного клапана брезжил тусклый свет. Юноша встал, пробрался к выходу, перешагивая через ноги спящих, и выскользнул наружу. На болотах лежал густой туман, но в небе разгоралась заря. Было тихо. Часовой обернулся к нему, вопросительно изогнув бровь, и Гавен указал на латрину – выкопанное в стороне отхожее место. Росная трава холодила босые ноги.

Когда он вернулся в палатку, тишину взорвало хриплое карканье. А в следующий миг туман застлали черные крылья. Во́роны – Гавену никогда еще не доводилось видеть стольких птиц сразу! – налетели с юга и покружили вокруг холма. Трижды черные птицы пронеслись над римским лагерем и умчались на запад; они уже исчезли из виду, но Гавен все еще слышал их недобрые крики.

Часовой сложил пальцы в обережном жесте. Гавена била крупная дрожь – но оправдываться нужды не было. Теперь он знал имя Владычицы Воронов, которой молились жрецы Авалона, и для того, чтобы истолковать знамение, не нужно было обучаться у друидов. Нынче днем они сойдутся с воинами бриттских племен в открытом бою.

Позади громко хрустнула ветка. Гавен резко обернулся; сердце его неистово заколотилось в груди. Красный от стыда Арий вскинул глаза и покаянно развел руками. Гавен кивнул и, по-прежнему не говоря ни слова, попытался показать, как пробираться через заросли папоротника и можжевельника совершенно беззвучно. Только сейчас юноша осознал, как многому научился у Владычицы Фаэри. Разум подсказывал, что за несколько минут объяснений он не превратит городского юнца в следопыта, а если бриганты выступили в большом числе, то римские разведчики услышат их раньше, чем те заметят их. И все-таки Гавен едва не подпрыгивал всякий раз, как Арий наступал на сучок или шуршал листвой.

Им уже удалось проследить отпечатки конских копыт до дымящихся развалин одинокой фермы. Некогда хозяйство процветало: в золе отыскались черепки самосской посуды из красной глины и несколько бусин. А еще – несколько мертвых тел. У одного недоставало головы. Завернув за угол, обнаружили и отрезанную голову: ее за волосы пришпилили кинжалом к двери. Друзей бросило в дрожь: такой ужас внушал безжизненный взгляд остекленевших глаз. Фермер, по-видимому, под римским владычеством жил припеваючи – и с ним обошлись как с врагом.

Арий аж позеленел: его пугала и способность Гавена так быстро восстановить картину событий, и сами зримые свидетельства трагедии. Но бриганты здесь не задержались; значит, и разведчикам нужно идти дальше. Враг впервые объявился под Лугувалием и двигался к Эбураку вдоль лимеса. Если бы бриганты повернули на юг, разведчики, высланные в противоположном направлении, уже подняли бы тревогу.

Приказ Буфона не оставлял места сомнениям. Если Гавен с Арием так и не увидят врага в течение ближайших нескольких часов, останется предположить, что бриганты движутся на восток очевидным путем – к Эбураку. Теперь друзьям нужно было подняться на возвышенность, откуда открывался бы хороший обзор, убедиться, что враг идет, и предупредить римлян, уже занимающих позиции для защиты города. Гавен окинул местность опытным взглядом и повел друга вверх по склону: в незапамятные времена, вследствие сотрясений земли, почва здесь вспучилась, и тут и там торчали скальные выступы – словно обглоданные кости.

Они дошли до искривленных сосен на вершине утеса, утерли пот шейными повязками – фокале, ведь утро выдалось жарким, и принялись собирать хворост для сигнального костра. Позади них раскинулась травянистая долина – удобная и широкая дорога естественного происхождения для всех тех, кто пробирается в плодородные земли на побережье. Было очень тихо. Слишком уж тихо, подумал про себя Гавен, оглядывая долину. По спине у него пробежал холодок. Продолжают ли мятежники грабить окрестности или повернули домой – они в любом случае должны пройти этим путем. А может, бриганты тоже выслали разведчиков, предположил Гавен, прячась за деревом. Может, они уже смеются и потирают руки, предвкушая, как перестреляют всех этих римлян, сдуру высунувшихся за пределы надежных городских стен.

Дальше земля понижалась к северу: там, подернутые дымным маревом, раскинулись протяженные заболоченные ложбины. Это напомнило Гавену Авалон: его окрестности точно так же временами терялись в туманах, словно остров уже не был частью этого мира. С приграничными землями всегда так. Юноша полгода прожил в мире своего отца, но в здешних краях – которые не принадлежали всецело ни Британии, ни Риму – он все острее ощущал свое смешанное наследие и свою неприкаянность и задавался вопросом, а есть ни на земле такое место, где он бы не чувствовал себя чужим.

– Любопытно, что предпримет наш новый император в связи с этим бунтом… – раздался за его спиной голос Ария. – Этот испанец, Адриан[10]…

– Ни один император со времен Клавдия никогда не бывал в Британии, – отозвался Гавен, по-прежнему внимательно изучая окрестности. Это облако пыли – или дым над догорающим костром? Юноша приподнялся, сощурился – и снова уселся на землю. – Бригантам, чтобы заслужить его внимание, нужно будет ну очень сильно расстараться…

– Это верно. Бритты вообще не умеют действовать согласованно – даже когда у них был вождь, в битве у горы Гравпий племена проиграли окончательно и бесповоротно.

– Вот и мой отец так думал, – проговорил Гавен, вспоминая, с какой гордостью его дед рассказывал о военной карьере своего сына. – Он там был.

– Ты мне не говорил! – Арий обернулся к другу.

Гавен пожал плечами. Он так и не привык думать о Гае-старшем как об отце, хотя достаточно было просто сравнить портрет, который Мацеллий держал в рабочем кабинете, со своим отражением в бронзовом зеркале, чтобы убедиться: это правда. Да, отец его храбро сражался на горе Гравпий. Невзирая на все, чему его обучили в военном лагере, Гавен не был уверен, сумеет ли сам достойно показать себя в час испытания.

– Думаю, что племена очень скоро перестанут представлять для нас опасность – разве что у них объявится новый вождь, не уступающий Калгаку, – вслух проговорил он.

Арий вздохнул.

– Да уж конечно, все закончится, не успев начаться, как только IX догонит бригантов. Адриану если и доложат о случившемся, то как о пустячной пограничной стычке. Эта битва даже отдельного названия не получит и в историю не войдет.

«Да уж конечно…» – мысленно повторил Гавен. За последние три месяца он хорошо узнал дисциплину и мощь римской армии. Невзирая на отчаянную храбрость каждого из бриттов по отдельности, выстоять против легионеров они смогут разве что чудом. На мгновение юноше вспомнился сон про Владычицу Воронов – ну да это просто ночная фантазия, не иначе! А в свете дня действительность – это железная поступь легионов.

– И разойдемся мы все обратно по казармам, – продолжал Арий. – К муштре и учениям… Скукотища!

– «Создав пустыню, они говорят, что принесли мир…»[11] – тихо процитировал Гавен. – Тацит сказал это о замирении севера после битвы у горы Гравпий. После такого скуке можно только порадоваться!

– Ты просто весь извелся от долгого ожидания! – Арий широко усмехнулся. – Я все понимаю – мне ж тоже неспокойно!

Да, наверное, в этом-то все и дело. Его сомнения – это не более чем тревожные мысли в преддверии битвы, вот и все. Гавен деланно рассмеялся. Как же хорошо, что с ним Арий! И юноша снова принялся внимательно оглядывать северные холмы.

Первым врага заметил Арий. Возбужденно размахивая руками, он бегом вернулся из рощицы, куда уходил справить нужду, и Гавен, снова шагнув под прикрытие сосен, заметил на западе – там, где солнце уже склонялось к холмам – облако пыли, которое постепенно превращалось в движущуюся массу людей и лошадей.

Наступление бригантов замедляли запряженные волами повозки с награбленной добычей. Это они зря, подумал Гавен. Одно из основных преимуществ племен – быстрота и маневренность. Но врагов оказалось куда больше, чем он предполагал – тысячи и тысячи. Прикидывая в уме время и расстояние, юноша оглянулся на юг, где должен был ожидать легион.

– Пусть основные силы неприятеля пройдут; а тогда зажжем костер.

– А что потом? – спросил Арий. – Если мы окажемся отрезаны от нашего собственного войска, мы ж все веселье пропустим!

– Если мы подождем, битва сама к нам придет. – Гавен не был уверен, обнадеживает его это или пугает. Только сейчас он осознал, какая опасность угрожает разведчикам в промежуток между тем, как вспыхнет костер, и тем, как появится римская армия – если, конечно, когорты успеют дойти до позиций и заметят сигнал.

А враг был уже почти под ними: судя по одежде – бриганты, хотя Гавен разглядел в авангарде и нескольких дикарей с севера. Арий поймал взгляд приятеля и, мрачно нахмурившись, достал кремень и кресало. Искра вспыхнула не с первой попытки, но очень скоро над трутом заклубилась тоненькая струйка дыма. Юноши подбросили еще растопки, дым повалил гуще – и вот уже забушевало пламя. В костер осмотрительно подложили зеленых веток, и белые клубы потемнели; дымный столб колыхнулся, снова выпрямился и потянулся ввысь, пятная небо.

Видят ли его римляне? Гавен напрягся и до боли в глазах вгляделся в нужном направлении. Над гребнем дальнего холма что-то сверкнуло. Юноша узнал серебряный отблеск копий и яркую вспышку золота. Орел… Не говоря ни слова, он указал на знамя легиона, и Арий кивнул. Под знаменем словно бы обозначилась тень: вот она сгустилась и хлынула вниз по склону неотвратимо, как прибой. Затрубили трубы – на таком расстоянии они звучали скорее напевно, чем резко; и движущаяся темная масса превратилась в три колонны: центральная слегка замедлилась, а две фланговые наступали выше по склону с обеих сторон.

Но и бриганты их тоже заметили. В первый миг враги дрогнули, затем нестройно взревели рога. По толпе словно прокатилась рябь: воины перебрасывали щиты из-за спины на руку и выставляли вперед копья. Крики усилились. Гавен и Арий, которые уже спускались по противоположному склону, задержались у зарослей можжевельника посмотреть, что происходит.

Римский строй надвигался с грозной неотвратимостью осадной машины: легионеры наступали ровным фронтом, размеренным шагом, фланги выгибались, прикрывая центр. А кельты с ревом спешили им навстречу необузданной мятущейся толпой, словно лесной пожар.

Бритты понимали, в чем состоит план римлян, но даже офицеры легиона не могли быть уверены, что задумали кельтские воины. В какой-то момент, когда уже казалось, что все войско бригантов вот-вот будет окружено и смято римскими когортами, от толпы бриттов внезапно отделилось несколько верховых отрядов, состоящих из воинов более диких племен.

– Они бегут! – воскликнул Арий. Но Гавен промолчал.

Северными дикарями овладела не паника, но ярость: в следующую минуту стало ясно, что они не разбегаются, а обходят римлян, собираясь ударить во фланг. Римляне, находившиеся на возвышенности, над самым центром вражеского воинства, внезапно оказались в невыгодном положении – ведь кельтские всадники оказались прямо над ними. С яростными воплями они помчались вниз по склону: их малорослым лошадкам было не привыкать к головоломной скачке.

На такой местности никакая пехота не смогла бы выстоять перед конницей. Легионеры спотыкались, падали под копыта коней и сшибали друг друга, пытаясь убраться с дороги свирепых всадников. Ряды пришли в смятение. Сверху разведчикам было видно, как упорядоченный римский строй рушится, как фланги оказываются оттеснены в центр, в то время как передовую линию сминают пешие воины – основные силы бригантов.

Двое разведчиков, оцепенев от ужаса, наблюдали за происходящим: кони и люди смешались в одну барахтающуюся, беспорядочную кучу-малу. Гавен внезапно вспомнил, как однажды подбил камнем белку, и она свалилась в гнездо диких пчел. В мгновение ока злополучный зверек оказался погребен под тучами рассерженных насекомых. Невероятно, но что-то подобное он наблюдал и теперь. Гавен не отводил глаз от побоища – и вздрагивал от каждого удара. Что ужаснее – находиться в самом пекле сражения или здесь, где на его глазах тысячами гибнут соратники и он переживает каждую из смертей как свою?

Но поголовно перебить неприятеля бригантам не удалось: щиты и доспехи римлян защищали от ударов лучше, нежели все военное снаряжение бриттов. Да, многие легионеры погибли на месте, но те, кто сумел, пробились сквозь вражеские орды и обратились в бегство. Командующий легионом и его ставка находились на невысоком холме поодаль. Яркие плащи всколыхнулись: первая волна отступающих докатилась до командиров. Сможет ли Донат сплотить воинов и вновь повести их в атаку?

Гавен так и не узнал, а попытался ли командующий легионом сделать хоть что-нибудь. Алые плащи отступали; вот их захлестнула беспорядочно бегущая толпа, и заблестели окровавленные клинки – это бритты настигли неприятеля. Еще несколько отчаянных мгновений Орел легиона реял над побоищем – а затем рухнул вниз.

– Юпитер Фидий[12], – прошептал Арий. Лицо его приобрело желтоватый оттенок сыра. А Гавен, видя, как над полем битвы стаями кружат во́роны, понял – здесь торжествует победу не римский бог, но Великая Королева, Владычица Воронов, Катубодва.

– Пойдем, – прошептал он. – Им мы уже ничем не поможем.

Разведчики двинулись вниз по дальнему склону. Арий пошатывался как пьяный. Но Гавену некогда было утешать и подбадривать приятеля – он и сам нетвердо стоял на ногах. Все его чувства были напряжены до предела: он настороженно прислушивался и озирался по сторонам, выискивая опасность. Металл лязгнул о камень; Гавен поспешно толкнул Ария в заросли папоротников у ручья, заставил вжаться в землю и шикнул: «Молчи!»

Там приятели и затаились, словно затравленные кролики. А шум между тем приближался. Гавену вспомнилась отрезанная голова на ферме. Воины племен иногда забирали головы в качестве трофеев. На миг ему представилось жуткое зрелище: его собственная голова и голова Ария жутко скалятся со столбов перед домом какого-нибудь северного дикаря. К горлу подступила тошнота, и юноша поспешно сглотнул, опасаясь, что, если его вырвет, враги услышат.

Сквозь папоротники Гавен видел исцарапанные голые ноги чужаков, слышал их пение. Северяне гоготали и выводили протяжным речитативом бессвязные, обрывочные фразы, которым предстояло сложиться в победную песнь. Юноша вслушивался в невнятную речь севера, пытаясь разобрать слова.

Арий внезапно встрепенулся и неспокойно завозился в папоротниках. Гавен вскинул глаза: над головами бриттов раскачивался Орел легиона. Арий приподнялся; Гавен попытался было удержать приятеля, но тот уже вскочил на ноги и выхватил гладиус[13]. Сталь блеснула под солнцем; нестройное пение оборвалось. Гавен перекатился на корточки и тоже взялся за меч. Бриганты расхохотались. Юноша в тревоге осознал, что их тут десятка два.

– Отдавайте Орла! – хрипло потребовал Арий.

– Отдавай меч! – приказал самый высокий из бриттов. Он говорил по латыни, но с сильным акцентом. – И так и быть, останешься в живых.

– Подарим его нашим женщинам, лишний раб в хозяйстве всегда пригодится, – предложил рыжеволосый здоровяк.

– Точно – бабам на забаву!

– Ой как им понравятся эти кудряшки – да это небось переодетая девчонка, на войну за своим парнем увязалась!

Последовал поток непристойностей на языке бригантов – воины изощрялись в предположениях, что именно сделают с пленником женщины. На мгновение Гавен словно окаменел: его попеременно захлестывали то страх за друга, то одуряющая паника, побуждающая вскочить и бежать куда глаза глядят. Словно помимо своей воли, он поднялся на ноги.

– Он безумен, – сообщил Гавен на языке племен, схватил Ария за подол туники и удержал рядом. – А безумцам покровительствуют сами боги.

– Побезумствовать мы тут все горазды! – Вождь бригантов подозрительно воззрился на юношу, пытаясь понять, почему тот одет как римлянин, но говорит по-бриттски. – И боги даровали нам победу.

«Это верно, – подумал Гавен, – а главный сумасшедший здесь – я». Но не мог же он спокойно стоять и смотреть, как убивают его друга! От одного этого воспоминания он бы точно с ума сошел.

– Боги нашего народа добры, – неубедительно возразил юноша. – Им не понравится, если вы станете бесчестить богов побежденного противника. А это – их жрец. Отдайте ему Орла и отпустите с миром.

– А ты кто такой, чтоб нам приказывать? – осведомился вождь, недобро хмурясь.

– Я – сын Авалона, – отвечал Гавен, – и я своими глазами видел, как Катубодва летит на крыльях ветра!

Бритты встревоженно зашептались, и Гавен уже подумал было, что выкрутился. Но рыжеволосый сплюнул и взялся за копье.

– Значит, ты предатель! Предатель и полоумный, хороша парочка!

Арий с силой рванулся из рук приятеля и кинулся на врага. Гавен попытался было остановить юношу, но опоздал на какую-то долю секунды: с невыносимой отчетливостью он видел, как копье бриганта по дуге взвилось в небо.

Панцирь защитил бы от удара – но разведчикам полагались лишь тяжелые туники из выделанной кожи. Арий пошатнулся, глаза его удивленно расширились: острие впилось ему в грудь. Еще до того, как он рухнул на землю, Гавен знал: такая рана смертельна. Это была последняя связная мысль, промелькнувшая в его голове. Перед ним возник лик Катубодвы – и он с пронзительным криком ринулся на бригантов.

Гавен почувствовал, как клинок его входит в плоть. Не задумываясь, он отбил очередной удар и поднырнул под рукой противника. Для ближнего боя длинные мечи кельтов не подходили: ими не размахнешься толком. А короткий гладиус бил снизу вверх, колол, рубил, рассекал кожу и мышцы, задевал кость. Долгие часы отработки приемов мечевого боя не пропали даром; но проклятия друидов, которые выкрикивал Гавен, размахивая клинком, внушали его врагам еще больший страх, нежели сталь.

В какой-то момент Гавен осознал, что натиск врагов ослаб; а следом обнаружил, что никого рядом нет. Юноша заморгал, тяжело дыша, словно загнанный конь.

Воины бригантов исчезли за гребнем холма. На залитой кровью земле распростерлись восемь мертвых тел. Чуть пошатываясь – боевое безумие, переполнявшее его, разом иссякло, – Гавен вернулся к Арию. Тот лежал неподвижно, глядя пустыми глазами в небо. А рядом с ним, брошенный убегающими бригантами, тускло поблескивал Орел IX легиона.

Надо предать прах друга земле, отрешенно подумал Гавен. Надо похоронить его как героя: насыпать над ним курган, вокруг уложить тела убитых врагов, а надгробным памятником поставить Орла. Но юноша знал, что сил у него не хватит. Да и что изменится? Ария уже не воскресить, и остальных тоже. Даже Орел Арию теперь ни к чему: Орел – это просто повод перебить как можно больше людей.

«Здесь мне не место», – убито размышлял Гавен, выронив меч. Негнущимися пальцами он распутал завязки кожаной туники и сбросил с себя тяжелую одежду. Стало легче; но от него по-прежнему разило кровью. В тишине слышалось негромкое журчание ручья. Гавен, спотыкаясь, побрел назад сквозь папоротники туда, где ручей, разлившись, образовывал глубокую заводь, погрузил лицо в ледяную воду, смыл с себя кровь, утолил жажду. К превеликому удивлению юноши, перепачкался он по большей части в чужой крови, не в своей: сам он почти не был ранен. Холодная вода немного взбодрила юношу, но кровь – кровь его же собственных соплеменников – пятнала его душу.

«Я не приносил присяги императору, – сказал себе он. – Я не обязан оставаться в армии, я не убийца и не палач!» Удержат ли его силой, если он вернется в Эбурак? Как бы то ни было, дед не переживет такого позора. Пусть лучше старик думает, что внук погиб, нежели узнает, что Гавен в ужасе бежал с поля боя. Глядя на мертвые тела, юноша понимал: он не смерти боится; ему претит убивать.

Наконец он поднялся на ноги. Золоченые крылья Орла зловеще посверкивали среди трупов в лучах заходящего солнца.

– Ты, по крайней мере, никого больше не поведешь на смерть! – пробормотал про себя Гавен и отнес Орла к ручью. Золотое сияние кануло в заводь: так вода забирала себе блеск многих других сокровищ, принесенных в жертву богам соплеменниками его матери.

Вероятно, по другую сторону кряжа еще кипело сражение и гибли люди, но здесь царила тишина. Гавен пытался понять, что же ему теперь делать. Вернуться в легион он не мог, но и племена его не примут – с его-то римской внешностью! На самом деле есть только одно-единственное место, где никому нет дела, римлянин он или бритт; где важно только то, что у него в душе. Внезапно ему мучительно захотелось домой, на Авалон.