Зимой, на второй год пребывания Гавена на Авалоне, по холму прокатился пожар. Никто не знал доподлинно, что именно произошло. Эйлунед ругалась, что одна из послушниц небось кое-как накрыла угли в очаге Большого дома накануне вечером. Но как тут проверишь? В общем зале никто не ночевал, и к тому времени, как жриц разбудил яркий свет, все строение было объято огнем. Свежий ветер раздувал пламя, расшвыривая горящие головни во все стороны, и вот уже занялась кровля Дома дев.

Оттуда пожар распространился вниз по холму, к хижинам друидов. Гавена разбудил натужный кашель старого Бранноса. Сперва мальчуган подумал было, что старику нездоровится, но тут почуял запах гари и раскашлялся сам. Гавен вскочил с постели и кинулся к двери.

На фоне слепяще-яркого зарева суматошно метались темные фигуры, крича во все горло. Жаркое дыхание опалило мальчику волосы: это переменился ветер. Искры, шипя, падали в тронутую изморозью траву.

– Браннос! – заорал Гавен, обернувшись. – Вставай! Пожар!

У самого Гавена не было ничего, о чем стоило бы пожалеть, кроме разве пледа из овчины. Одной рукой он набросил плед себе на голову, другой рывком поставил старика на ноги.

– Ну же, обувайся! – Он помог Бранносу надеть башмаки и поддернул ночную рубаху на тощих старческих плечах. Бард выпрямился, слегка пошатываясь. Гавен решительно потянул его в сторону двери; старик сопротивлялся и бормотал что-то невразумительное.

– Моя арфа… – Наконец-то мальчику удалось разобрать слова.

– Да ты ж на ней никогда не играешь… – начал было Гавен и зашелся кашлем. Огонь, верно, перекинулся на их крышу; едкий дым неумолимо заполнял комнату. – Беги, – прохрипел Гавен, подталкивая старика к порогу. – Я ее вытащу!

В дверном проеме возникло чье-то лицо; кто-то схватил Бранноса и с криком выволок его наружу. А Гавен уже повернул назад. Перед ним внезапно ручьем разлилось пламя – это от порога потянуло сквозняком. Мальчуган кинулся в угол, где стоял инструмент, накрытый шкурами, отшатнулся от разлетевшихся по полу искр – и решительно нырнул вперед, отмахиваясь от частичек горящей соломы словно от мух.

Тяжеленная арфа размером была не меньше его самого, но в этот самый миг мальчуган вдруг ощутил в себе небывалую силу – и потащил инструмент к выходу. Его обдало жаром – пламя уже рвалось с крыши вниз; но Гавен успел-таки вытолкнуть арфу и выскочить за дверь следом за ней.

– Вот дурной! – завопила Эйлунед. Ее лицо было все в саже, растрепанные волосы стояли дыбом. – Ты о Кейлин вообще не думаешь? Если б ты сгорел, она бы себе не простила!

Гавен, разгоряченный, вспотевший от жара, переминался босыми ногами на холодной земле и ошарашенно глядел на жрицу: Эйлунед ярилась так, что он просто-таки дар речи утратил. Но тут мальчик прочел в ее глазах ужас и понял, что, браня и обвиняя его, она прячет свой собственный страх. А ведь наверняка многое из того, что раздражает его в людях, – просто способ защиты, внезапно подумал про себя Гавен. Так еж топорщит иголки, когда испугается.

«Вот так и буду представлять себе, будто она ежик, – усмехнулся про себя Гавен. – Пусть себе бранится да ругается, а я вспомню, какой она на самом деле робкий и пугливый зверек».

Несколько друидов пытались заливать кровлю строений, еще не сгоревших дотла, водой из священного источника, но ведер было мало, и к тому времени жрецы и жрицы в большинстве своем просто стояли в стороне, глядя на догорающие руины. Длинный чертог был охвачен огнем, над крышей Дома дев к небу рвались языки пламени. Чертог друидов тоже загорелся, как и несколько построек поменьше. Скот вывели из сараев, козы встревоженно блеяли, но хозяйственные постройки находились достаточно далеко от пожара: хотелось бы верить, что они уцелеют.

Одни женщины рыдали, другие сидели в оцепенении, глядя на бушующее пламя.

– Как же нам теперь жить? – перешептывались они. – Куда мы пойдем?

Браннос обнимал иcхудалыми руками арфу. По щекам у него текли слезы.

А Гавен недоумевал про себя, с какой стати он рисковал жизнью, чтобы спасти инструмент. И как, во имя всего святого, ему это удалось – ведь арфа-то тяжеленная и едва ли не с него ростом?

И в голове у него сам собою возник ответ: «У тебя всегда достанет сил на то, что ты должен исполнить».

Браннос поднял голову, глаза его ярко сияли в неверном свете огня.

– Иди сюда, – прокаркал он. Не обращая внимания на Эйлунед, мальчик поднялся на ноги и подошел к нему. Старый бард схватил руку мальчика и положил ее на колонну арфы. – Твоя… Ты ее спас. Она твоя.

Гавен судорожно сглотнул. Золотые отблески пламени играли на отполированном дереве, инкрустированном тонкой вязью металла, и на бронзовых струнах. Голоса людей вокруг слились в негромкий гул, подобный ревущему пламени. Мальчик осторожно протянул руку и тронул мерцающую струну, извлекая одну-единственную мелодичную ноту.

Он вовсе не собирался громко дергать струны, но нота повисла в воздухе. Те, кто стоял ближе, обернулись на звук; остальные, заметив движение, тоже посмотрели в нужную сторону. Гавен переводил взгляд с одного лица на другое и видел: напевный звук заставил людей ненадолго позабыть о панике и об отчаянии. Среди темных фигур он высмотрел закутанную в покрывало Кейлин. Ее лицо в отсветах пламени было искажено горем. Морщины обозначились глубже; она словно разом постарела на много лет. Когда-то Кейлин рассказала ему про погребальный костер, на котором сгорели его родители. Это про него она сейчас вспоминает? В глазах у Гавена защипало от жалости к самому себе – ведь он даже не знал того, что утратил! – и от жалости к Кейлин – она ведь так близко знала его мать.

А ныне они оба снова потеряли все, что имели.

Нота арфы умолкла. Кейлин перехватила затравленный взгляд мальчика. На миг нахмурилась, словно недоумевая, как он сюда попал. А в следующий миг преобразилась, словно по волшебству. Позже, вспоминая этот миг, Гавен мог описать то, что увидел в ее глазах, одним-единственным словом: «изумление». На его глазах Кейлин выпрямилась, расправила плечи, снова обретая величие, подобающее Владычице Авалона.

– Госпожа… – Эйлунед говорила от имени всех собравшихся, – что будет с нами? Вернемся ли мы теперь в Лесную обитель?

Кейлин обвела взглядом толпу. Друиды тоже смотрели на нее, даже Куномаглос, их глава: он некогда приехал на Тор, мечтая о тихой и мирной созерцательной жизни – и разрастающаяся община удручала его все больше.

– Вы, как и всегда, свободны в своих решениях. Чего бы вам хотелось? – прозвучал холодный голос Верховной жрицы.

Лицо Эйлунед сморщилось от слез, и впервые в жизни Гавену стало ее жаль.

– Скажи нам, что делать! – всхлипнула она.

– Я могу вам сказать, что буду делать я, – проговорила Кейлин уже мягче. Она снова оглянулась на пламя. – Я дала клятву создать оплот древнего знания на этом священном холме. Огонь способен уничтожить только то, что видимо для глаза, то, что создано человеческими руками. Но в сердце нашем Авалон нерушим… – Она снова оглянулась на Гавена. – Как торжествующий дух покидает тело, сгорающее на погребальном костре, так и истинный Авалон невозможно удержать в пределах мира людей. – Кейлин умолкла, как если бы эти слова удивили ее саму не меньше, чем тех, кто им внимал. – Прислушайтесь к голосу своего сердца и примите решение. Я останусь служить Богине на этом священном холме.

Гавен перевел взгляд с Верховной жрицы на прочих женщин: спины распрямлялись, глаза вспыхивали новым светом. Кейлин снова обернулась к нему, и мальчуган вскочил на ноги, словно принимая вызов.

– Я останусь, – заявил он.

– И я тоже, – прозвучало совсем рядом.

Гавен подпрыгнул от неожиданности. Это подошла Шианна: неслышную поступь девочка унаследовала от матери. Все остальные дружно загомонили, обещая отстроить обитель заново. Мальчик нашарил руку Шианны и крепко ее стиснул.

Зима – не лучшее время для строительства. Гавен дохнул теплом на закоченелые пальцы, потянулся с крыши нового Дома дев за перевяслом – жгутом из скрученной соломы, что подавала ему снизу Шианна, и принялся крепить очередной сноп соломы к обрешетке. Девочка вся дрожала, ее щечки, обычно такие розовые, пунцовели от холода. В Фаэри, рассказывала она ему, погода всегда мягкая – от осенней бодрящей свежести до благоуханного весеннего тепла. Наверное, дочь королевы то и дело задается вопросом, зачем она только согласилась поселиться в смертных землях.

Но Шианна ни разу ни словом не пожаловалась, вот и он жаловаться не будет, и даже не посетует, что, поскольку он тут самый маленький и легкий, именно его отправили работать на крышу, где от порывов леденящего ветра укрыться некуда. Гавен усмехнулся девочке и принял из рук друида новый сноп. Затем осторожно сдвинулся вбок, уложил солому как можно плотнее к обрешетке и накрепко привязал сноп к месту, взяв у Шианны еще одно перевясло. По крайней мере, нет нужды строить такое же огромное здание, как прежде. Часть жриц нашли приют у Водомерки и его народа, но остальные вернулись к своим семьям. Мальчишки и друиды постарше поселились в маленькой, похожей на улей церкви отца Иосифа. Мужчины тоже остались далеко не все. Ушел даже Куномаглос, глава друидов: он решил жить отшельником в холмах. Один дом для женщин, второй – для мужчин: до лета как-нибудь перемогутся. Спасибо, овощные ямы и скот не пострадали.

По всей видимости, за главную осталась Кейлин. Во всяком случае, никто так и не приехал из Вернеметона и не распорядился иначе. Если Верховная жрица и разочаровалась в слабодушных беглянках, вслух она этого не говорила. Гавену казалось, что она смотрит на понесенные потери как на необходимый отбор – так отделяют зерно от мякины: тем крепче сплотятся оставшиеся, тем сильнее они будут. Мальчуган слыхал, что и в большом мире за пределами долины Авалон все точно так же: Траян[9] победил в гражданских войнах и теперь наводил порядок в империи.

Ветер крепчал: у Гавена зуб на зуб не попадал. Он скрестил руки на груди, спрятав застывшие пальцы под мышки.

– Слезай! – крикнула ему Шианна. – Давай я немножко поработаю. Я ж еще легче тебя.

Гавен помотал головой.

– Я сильнее… – начал было он. Девочка сердито зыркнула на него. Она бледнела и краснела попеременно: верх одерживали то жаркий гнев, то холод.

– Пусть поработает, – властно прозвучал новый голос. Гавен заморгал: внизу, под крышей стояла Кейлин.

– Ее нельзя сюда пускать! – запротестовал мальчик. – Здесь слишком холодно!

– Она сама решила жить среди нас, и мой долг – не щадить ее, – сурово ответствовала жрица.

Шианна, негодующе сверкая глазами, переводила взгляд от одной к другому, словно никак не могла решить, на что обидеться – на резкость Кейлин или на покровительственную заботу Гавена. Внезапно она приподнялась на цыпочки, ухватила Гавена за лодыжку и резко дернула. Мальчуган вскрикнул – и заскользил вниз; мгновение – и он съехал на ту часть крыши, которую уже покрыли соломой: там уцепиться было не за что. Он мешком свалился к ногам Кейлин.

Шианна отпрыгнула и проворно, как белочка, вскарабкалась на самый верх крыши. Гавен насупился – но долго злиться на хохотушку Шианну он не умел. Мальчуган помотал головой, поднялся на ноги и принялся скручивать перевясла. Кейлин, все еще неодобрительно хмурясь, ушла.

Тем вечером, завернувшись в одеяла и слушая, как Браннос и отец Иосиф спорят о музыкальной гармонии, Гавен вдруг осознал, что в жизни не был так счастлив. Он наконец-то согрелся, набил живот овсянкой. В их разговоре мальчик понимал далеко не все, но чередование звучных распевных фраз и зыбкого перезвона арфы напитывали его душу.

Прошла зима, а потом и лето. На месте сгоревших зданий выросли другие, еще лучше; жрицы поговаривали о том, чтобы строить из камня. Первые неуклюжие попытки Гавена в обращении со струнами постепенно уступали место подлинному искусству. А еще он продолжал учиться пению у отца Иосифа и христиан: его звонкое мальчишеское сопрано взлетало ввысь над низким рокочущим гулом монашеского хора.

Месяцы складывались в годы, и Гавен наконец-то осознал, что больше не мучается неопределенностью рядом с Кейлин. Он уже не ждал, что Кейлин заменит ему мать, и, по правде говоря, по мере того, как он рос и вытягивался все выше, он об этом больше и не мечтал. Гавен знать не знал, что она там думает на его счет; но община на Авалоне процветала и крепла, вступить в нее стремились многие, и Кейлин была слишком занята, обучая новеньких, чтобы уделять внимание своему воспитаннику.

Становясь старше, юницы и отроки, обучающиеся у друидов Тора, обычно проводили дни отдельно друг от друга. Но порою сходились и вместе: когда их учили тому, что надобно знать и тем, и этим; а также и в дни празднеств. Так прошло шесть лет.

– Не сомневаюсь, что все вы сможете назвать семь островов Авалона – но сумеете ли вы объяснить, почему каждый из них – священен?

Вопрос Кейлин вывел мальчика из сонного забытья: Гавен заморгал и резко выпрямился. Лето стояло в разгаре, над землей разливался дремотный покой. В эту пору года жители Авалона почти все время проводили под открытым небом, и Владычица собрала своих учеников под раскидистым дубом на берегу озера. Интересно, зачем? Названия островов они вызубрили еще детьми. С какой стати Верховная жрица снова возвращается к давно пройденному уроку?

Повисло изумленное молчание. Руку подняла Дика: из щуплой и жилистой языкастой малявки она выросла в стройную, изящную девушку; ее хитренькое, как у лисички, личико обрамляло пышное облако огненно-рыжих волос. По-прежнему острая на язык, сейчас она явно строила из себя паиньку.

– Первый – это Инис Витрин, Стеклянный остров, на котором высится Священный Тор, – чинно ответила она.

– А почему же он так называется? – промолвила Кейлин.

– Потому что… говорят, когда видишь его в Ином мире, он сияет и лучится, словно свет в римском стекле.

Да правда ли это? В ходе своего обучения Гавен уже освоил начатки духовного странствия – что-то вроде сна наяву; но ему пока еще не дозволялось покидать тело, чтобы взглянуть на материальный мир очами духа.

– Очень хорошо, – похвалила Кейлин. – А следующий? – Она вопросительно посмотрела на одну из новеньких девочек, темноволосую Бреаку из Думнонии.

– А второй – это остров Бриги, он исполнен благости, пусть и невысок. Туда нисходит к нам Богиня в образе Матери, несущей новорожденное солнце. – Девочка смущенно вспыхнула, но не сбилась и не запнулась ни разу.

Гавен откашлялся.

– Третий – это остров крылатого бога, он находится поблизости от крупного поселения болотного народа. Крылатому богу посвящены все водяные птицы, никому не дозволено убивать их вблизи его святилища. В благодарность птицы никогда не оскверняют его кровли.

Мальчик уже несколько раз побывал там вместе с Владычицей народа фэйри и своими глазами убедился, что это правда. При этой мысли он оглянулся на Шианну: девочка сидела позади всех, как всегда, когда урок вела Верховная жрица. Выслушав ответ Гавена, Кейлин вроде бы осталась довольна, но, проследив направление его взгляда, сердито нахмурилась.

– А четвертый? – резко спросила она.

Ответил Туарим: этот коренастый темноволосый паренек был принят друидами в обучение год назад. Он смотрел на Гавена снизу вверх и изо всех сил пытался ему подражать.

– Четвертый – это остров на болотах, который защищает долину Авалон от сил зла.

– А пятый – это остров у озера, там тоже стоит деревня болотного народа. – Это заговорил Амбиос, ему уже исполнилось семнадцать и ему вскорости предстояло пройти посвящение у друидов. Обычно он сторонился малолеток, но сейчас, по-видимому, решил, что пора ему продемонстрировать собственное превосходство. – На том острове под могучим раскидистым дубом бьет священный источник; каждый год мы там развешиваем наши приношения на дубовых ветвях.

Гавен снова оглянулся на Шианну, удивляясь про себя, что она не спешит ответить – это она-то, кто обо всем об этом, верно, узнала еще до того, как говорить научилась! Наверное, в этом-то все и дело: с ее стороны несправедливо было бы отвечать вперед прочих. Девочка сидела молча, не поднимая глаз и чинно сложив руки. Легкий ветерок раскачивал ветки дуба, солнечные блики мелькали в листве и зажигали огнем золотые волосы Шианны.

«Я никогда не видел, как остров этот сияет внутренним светом, но сейчас я вижу, как свет сияет в тебе…» – внезапно подумал он. В тот момент красота Шианны не несла в себе никакого скрытого смысла. Более того, Гавен едва ли связывал эту ослепительную красоту с человеческой девчонкой, которую поддразнивал и с которой играл несколько лет, прежде чем в ней проснулась женщина и ей запретили находиться в обществе мужчины одной, без сопровождения. Красота Шианны была самодостаточной данностью: как изящество цапли, взмывающей над озером на заре. Гавен почти не вслушивался в ответ Дики: та как раз назвала следующий остров.

– На шестом острове живет буйный бог холмов, которого римляне называют Паном. Он приносит безумие или восторг; таков же и плод лозы, посаженной здесь, у нас, из которого получается хмельное вино.

– Седьмой остров – это высокий холм, – снова заговорил Амбиос, – сторожевая башня и врата Авалона. Там стоит деревня Водомерки, и его соплеменники всегда перевозили на лодках жрецов с Тора.

– Отличный ответ! – похвалила Кейлин. – Скоро ты принесешь жреческие обеты: кому, как не тебе, подобает знать и помнить, что жрецы-друиды отнюдь не первыми искали мудрости на здешнем Торе.

Она строго посмотрела на Амбиоса, а потом и на Гавена; тот ответил ей ясным, незамутненным взглядом. До посвящения Гавену оставалось еще два года; считалось само собою разумеющимся, что именно такую судьбу он и выберет – и мальчика это ужасно раздражало. Он неуклонно совершенствовался в игре на арфе – да он и сейчас играл уже достаточно хорошо, чтобы его приняли на службу в любой дом бриттской знати – где ныне присягали на верность Риму, но по-прежнему соблюдали древние обычаи. Или он мог бы отправиться к своему деду – ну, тому, второму! – и заявить о своем римском происхождении. Гавен в жизни не бывал в римских городах. Говорят, там шумно и грязно. Ходили слухи, что после стольких лет мира северные племена вновь готовы восстать. Но в такие дни, как сегодня, когда мальчик чувствовал, будто задыхается в дремотной безмятежности Авалона, даже война казалась ему чем-то многообещающим.

– Стеклянный остров, остров Бригантии, остров Крыльев, Болотный остров, остров Дуба, остров Пана и Сторожевой холм. У других народов они называются иначе, но такова их суть, как учили нас мудрые, явившиеся из-за моря от Затонувших земель. А почему именно эти острова почитаются священными, если, как вы сами видите, они отнюдь не самые высокие и не так впечатляют взгляд?

Ученики недоуменно глядели на Верховную жрицу – и молчали. Никому прежде и в голову не приходило задаться этим вопросом.

Кейлин открыла было рот, собираясь продолжить, но тут из-под дерева донесся голос Шианны:

– А я знаю…

Кейлин изогнула брови, но Шианна словно бы не сознавала, что вторгается в древние таинства. Впрочем, скорее всего, для нее все это было не таинствами, но повседневностью. Девочка подошла к кромке воды.

– На самом деле все очень просто, если знать, куда смотреть. – Шианна подобрала треугольный камень и воткнула его стоймя в мягкую почву. – Вот это – Инис Витрин, а вот это, – она взяла округлый камешек поменьше и пристроила его рядом с первым, – вот это – остров Богини. Вот – остров Крыльев и остров Дуба, – она поместила маленький камешек и камешек побольше чуть подальше друг от друга, чтобы вместе с первыми двумя они образовали скошенный прямоугольник, – а вот остров Пана и Болотный остров, – она положила рядом маленький камешек и еще один, заостренный, на некотором расстоянии левее и выше острова Крыльев, – и вот Врата, – еще левее она поставила крупный камень.

Позабыв про Кейлин, юноши и девушки обступили Шианну тесным кольцом. Гавен был готов согласиться, что сверху все это походило на очертания некоей земли, да только какой?

– Как, вы не видите? – Шианна нахмурилась. – Вспомните, как ночами старый Рис заставлял вас смотреть на звезды. «Ага, девушки с одной стороны холма, и юноши с другой», – вспомнил Гавен, усмехаясь про себя.

– Да это ж Медведица! – внезапно воскликнула Дика. – Холмы образуют ту же фигуру, что и звезды Большой Медведицы!

Все остальные закивали: они тоже заметили сходство. И наконец обернулись к Кейлин.

– Но что это означает? – спросил Амбиос.

– То есть вы все-таки взыскуете мудрости? – саркастически осведомилась Верховная жрица.

Шианна вспыхнула, чувствуя, что ее отчитали, но не понимая за что. Гавен света невзвидел от обиды за подругу.

– Хвост Большой Медведицы указывает на ее Стража, самую яркую звезду в северном небе. Звезда, которая и есть наш Тор, находится в самом центре небес. Вот что видели древние мудрецы, глядя в небо; они-то и строили храмы на земле, чтобы мы не забывали чтить Силу, защищающую эту землю.

Гавен чувствовал на себе взгляд Кейлин, но сам по-прежнему смотрел куда-то вдаль, за болото. Внезапно ему стало холодно.

Когда Верховная жрица отпустила учеников, он приотстал и задержался в тени ив, надеясь перемолвиться словом с Шианной.

– Впредь не смей заступать на место наставницы! – резко отчитала девочку Кейлин. Гавен наблюдал за происходящим сквозь листву. Шианна во все глаза смотрела на жрицу; в лице ее отражалось искреннее недоумение.

– Но ты же сама задавала нам вопросы…

– Я использовала вопросы, чтобы подвести учеников к осмыслению небесных таинств – а не ради детских игр!

– Ты спросила, я ответила, – пробормотала Шианна, глядя в землю. – Зачем было принимать меня в обучение, если ты не ценишь то, чем я готова поделиться?

– Что до древнего знания, ты постигла его глубже, нежели большинство посвященных жриц, еще до того, как впервые пришла сюда. Ты сможешь достичь куда большего, нежели они все… – Кейлин прикусила язык, словно и без того наговорила лишнего. – Я должна научить тебя тому, чего ты не знаешь! – сурово добавила она. И, отвернувшись, рассерженно зашагала прочь.

Дождавшись, чтобы Кейлин ушла подальше, Гавен выскользнул из своего укрытия и обнял девочку за плечи: та беззвучно рыдала. Гавена переполняли гнев и жалость, но, неожиданно для себя самого, он вдруг осознал, как податливо ее нежное тело… От золотых волос разливалось тонкое благоухание.

– Но почему? – в сердцах воскликнула Шианна, немного подуспокоившись. – Почему она меня терпеть не может? А если я ей здесь не нужна, почему она меня не отпустит?

– Ты мне здесь нужна! – яростно прошептал он. – Не обращай на Кейлин внимания – у нее слишком много забот и она порою бывает резка и сурова, сама того не замечая. Просто держись от нее подальше, вот и все.

– Да я пытаюсь, да только не всегда получается: здесь, на Авалоне, мы все друг у друга на виду. – Девочка вздохнула и потрепала его по руке. – А тебе – спасибо. Если бы не твоя дружба, я бы давно сбежала, не задумываясь, что матушка скажет!

– Еще год-другой, и ты принесешь обеты жрицы, – ободрил ее Гавен. – Тогда ей волей-неволей придется с тобой считаться, ты же будешь совсем взрослая!

– А ты завершишь первую ступень обучения у друидов… Она задержала его руку в своей чуть дольше, чем нужно. Пальцы ее поначалу казались прохладными, но теперь между молодыми людьми разливалось незримое тепло. Гавен внезапно вспомнил про еще один обряд посвящения, отмечающий вступление во взрослую жизнь, и по жаркому румянцу на щеках девушки понял, что она думает о том же самом. Шианна резко выдернула руку.

В ту ночь, перебирая в памяти события дня, прежде чем уснуть, Гавен понял сердцем: то, что происходит между ними, это больше чем дружба – и обещание дано.

Минул год, а потом еще одна зима, да такая дождливая, что вся долина Авалон превратилась в разливанное море слякоти, а озеро плескалось у самых порогов хижин болотного народа. Гавен, спускаясь навестить отца Иосифа, поскользнулся в жидкой грязи и, чертыхнувшись, едва не упал. С тех пор, как голос у него начал ломаться, он уже не так часто пел на службах, но отец Иосиф в молодости много попутешествовал и знал не только иудейскую музыкальную традицию, но и теорию музыки греческих философов, и они с мальчиком с удовольствием сопоставляли то и другое с древним знанием друидов.

Но, заглянув в церквушку, Гавен не обнаружил там отца Иосифа.

– Он молится у себя в хижине, – заявил брат Павел; его длинное лицо от неодобрения вытянулось еще больше. – Господь послал ему лихорадку для умерщвления плоти, но постом и молитвой он всенепременно очистится.

– А можно его повидать? – спросил Гавен. В горле у него стеснилось от тревоги.

– От нехристя ему ничего не надобно, – отрезал монах. – Приходи к нему как сын Христов, и встретишь добрый прием.

Гавен покачал головой. Если сам отец Иосиф не настаивал, чтобы он стал назарянином, уж брат Павел-то его точно не обратит!

– Полагаю, благословение от «нехристя» ты ему передавать не станешь, – процедил он сквозь зубы, – но надеюсь, у тебя хватит сострадания сказать отцу Иосифу, что я сочувствую ему в его недуге и шлю ему свой сердечный привет.

После такой тяжкой зимы все обитатели Авалона заметно исхудали. Гавен, правда, здорово вымахал и раздался в плечах – мальчишке его возраста помешало бы расти разве что полное истощение, думала про себя Кейлин, наблюдая за воспитанником во время церемоний, отмечающих приход Весны. Ему уже исполнилось семнадцать; высокий рост он унаследовал от родни своей матери. А вот волосы после бессолнечной зимы поменяли оттенок на темно-русый, как у римлян. Челюсть стала шире, и зубы уже не казались несоразмерными; волевой подбородок и нос с горбинкой заключали в себе нечто орлиное.

Физически Гавен вполне возмужал; он был очень хорош собою, хотя сам, по-видимому, этого не сознавал. Он играл на арфе во время церемоний; его длинные искусные пальцы уверенно порхали по струнам. Но в глазах читалась настороженность, как будто он до сих пор опасался сделать что-то не так.

«Это просто возраст такой – или я была с ним слишком строга, требуя от ребенка слишком многого?» – гадала про себя жрица.

Позже она призвала юношу к себе.

– Ты очень вырос, – промолвила она и неожиданно для себя самой почувствовала неловкость, встретив его ясный взгляд. – И на арфе выучился играть мастерски. Ты все еще занимаешься музыкой с отцом Иосифом?

Гавен покачал головой.

– Отец Иосиф занедужил вскорости после зимнего солнцестояния. Я несколько раз пытался его навестить, но меня к нему не пускают. Говорят, он уже не встает с постели.

– Мне они отказать не посмеют! – воскликнула Кейлин. – Я пойду прямо сейчас, а ты будешь сопровождать меня.

– Почему ты мне не сказал, что отец Иосиф болен? – спросила она по дороге вниз.

– Ты всегда так занята… – Заметив, как она изменилась в лице, Гавен прикусил язык. – Кроме того, я думал, ты знаешь.

Кейлин вздохнула.

– Прости меня – нечестно с моей стороны вымещать на тебе свои тревоги. Или винить тебя за то, что ты сказал мне правду. Порою у меня такое ощущение, что каждый миг кто-нибудь да требует моего внимания, и день и ночь напролет, но надеюсь, я всегда сумею найти время для тех, кто действительно во мне нуждается. Знаю: я уже давным-давно не разговаривала с тобой по душам, а теперь ты уже скоро принесешь обеты, подобающие друидам. Как время-то летит!

Они обогнули круглую хижину, выстроенную для жриц, хранительниц Кровавого источника и посаженного там же сада, и зашагали дальше по тропе, что вилась по возвышенности. Христианская часовня была крыта соломой, так же, как и все прочие постройки, но над ее первым ярусом поднимался еще один, в виде конуса, так что она казалась двухэтажной; в окружении жилых хижин она походила на курицу-мать среди своих цыплят. Молодой монашек подметал тропу: за ночь ветер расшвырял по ней палую листву. При виде гостей юнец поднял голову и поспешил им навстречу.

– Я принесла отцу Иосифу варенья и сладких лепешек. – Кейлин указала на корзинку. – Ты меня к нему проводишь?

– Брату Павлу это не понравится… – нахмурился было монах, а затем решительно встряхнул головой. – Ну и пусть его! Может, отец Иосиф хоть твоего угощения отведает, а то нашу грубую пищу его нутро уже не принимает. Если ты уговоришь его подкрепиться, мы все тебя благодарить будем; скажу тебе как на духу, с тех пор как мы отпраздновали Христово рождение, он ест – как птица клюет.

Монашек провел гостей к одной из круглых хижин, размером не больше остальных, хотя тропа к ней была выложена побеленными камешками, и приподнял кожаный полог.

– Отец, к тебе пришла Владычица Авалона. Впустить ли?

Кейлин заморгала: после яркого весеннего солнца глаза не сразу привыкли к полумраку. Отец Иосиф лежал на соломенном тюфяке на полу, рядом тускло мерцала лучина. Монашек приподнял старика, подложив ему под спину несколько подушек, и принес для Кейлин трехногий табурет.

«Да он и впрямь на птицу похож», – подумала жрица, беря старика за руку. Его исхудавшая грудь едва приподнималась; последние искры жизни, что еще теплились в этом немощном теле, сияли разве что в глазах.

– Мой добрый друг! – тихо проговорила гостья. – Что с тобою?

В воздухе прошелестело что-то похожее на смех.

– Ты ведь и сама все видишь, о мудрая жрица! – В ее взгляде отец Иосиф прочел все то, что гостья не хотела произносить вслух, и улыбнулся. – Но ведь и в твоем ордене посвященным дано понять, когда наступает пора уйти. Мой срок на исходе, и я тому рад. Я снова увижу Господа… – Он ненадолго замолчал, уйдя в себя и улыбаясь тому, что открывалось его внутреннему взору.

Наконец отец Иосиф вздохнул и снова сосредоточил взгляд на Кейлин.

– Но мне будет недоставать наших с тобой бесед. Лишь в конце всего сущего встретимся мы вновь – разве что старик на смертном одре сумеет убедить тебя принять Христову веру.

– Я тоже буду скучать по нашим беседам, – промолвила Кейлин, смахивая слезы. – Может, в иной жизни я и последую твоей дорогой. Но в этой мои обеты принесены над иным алтарем.

– Это верно, что человек не знает своего пути, пока не дойдет до конца… – прошептал отец Иосиф. – Когда переменилась моя жизнь, я был не сильно моложе, чем ты сейчас… Мне бы хотелось рассказать тебе свою историю, если ты готова ее выслушать. На душе у меня станет спокойнее.

Кейлин улыбнулась и сжала его пальцы в своих. Какая хрупкая, невесомая рука – насквозь просвечивает! Эйлунед и Рианнон ждут Верховную жрицу, чтобы обсудить девушек, желающих вступить в общину, ну да дело терпит. Многое можно почерпнуть из рассказов людей о том, как они пришли к Свету, а у отца Иосифа почти не осталось времени!

– Я родом из города Аримафеи в восточной части империи. Я был торговцем в Иудее. Мои корабли бороздили все моря и доплывали даже до Думнонии, где скупали олово; так я скопил огромные богатства. – Голос старика постепенно набирал силу. – В те времена я задумывался только о тратах и прибылях завтрашнего дня, и если во сне иногда и вспоминал землю, ныне погребенную под волнами, и тосковал по ее мудрости, с зарей все забывалось. Я приглашал к своему столу искусных мастеров и ремесленников, а когда разнеслась молва о новом учителе из Галилеи – люди называли его Иешуа – я позвал к себе и его.

– А ты тогда уже знал, что он – один из Сынов Света? – спросила Кейлин. Боги никогда не молчат – они вещают через деревья, и холмы, и молчание сердец человеческих, но говорится, будто в каждую эпоху они посылают Просветленного – говорить с миром на языке людей. Но знала Кейлин и то, что в любую эпоху услышать его способны лишь немногие.

Отец Иосиф покачал головой.

– Я слушал речи Господа и находил в них приятность, но я не узнал Его ближе. Древнее учение оставалось от меня сокрыто. Но я видел, что Он несет людям надежду. Я оделял деньгами Его последователей, когда они нуждались; я позволил им отпраздновать Песах в принадлежавшем мне доме. Когда Его арестовали, меня в Иерусалиме не было. К тому времени как я возвратился, Он уже был на кресте. Я пошел на холм, где совершилась казнь, ибо я слышал, что там Его мать, и хотел предложить свою помощь.

Старик замолчал, вспоминая; в глазах его блеснули слезы. Молчание нарушил Гавен: он ощущал, сколь сильные чувства обуревают старика, но не понимал их.

– А какая она была – Его мать?

Иосиф перевел взгляд на мальчика.

– Она походила на вашу богиню, когда она в пору урожая оплакивает смерть бога. Она была и юна, и стара; хрупка – и несокрушима как камень. Я видел ее слезы – и я стал вспоминать свои сны. И я подошел к подножию креста и посмотрел вверх, на Ее Сына.

К тому времени невыносимая мука почти выжгла в Нем человеческую личину. Осознание Его истинной природы накатывало волнами: Он то вскрикивал в отчаянии, а то говорил слова утешения тем, кто ждал внизу. Но когда Он посмотрел на меня, я едва не ослеп в Его Свете; в этот самый миг я и вспомнил, кем был я сам в прошедшие времена и какими клятвами некогда клялся. – Старик перевел дух. Видно было, как он устал, но теперь никто и не подумал бы его останавливать.

– Говорят, когда Он умер, содрогнулась земля. Не знаю: сам я был потрясен до глубины души. Впоследствии, когда в Него ткнули копьем, проверяя, в самом ли деле Он мертв, я собрал немного его крови в свою флягу. Воспользовавшись своим влиянием на римлян, я добился, чтобы мне отдали Его тело – дабы похоронить его в своей семейной гробнице.

– Но он оттуда исчез… – докончил Гавен. Кейлин удивленно посмотрела на мальчика: ну да, конечно, он же так долго он учился музыке у назарян! Видимо, он хорошо затвердил их предания.

– Он никогда там и не был. – Отец Иосиф улыбнулся краем губ. – Только плоть, которую Он носил… Господь забрал ее, чтобы явить могущество духа тем, кто считает, будто нет ничего, кроме жизни тела, – но мне-то не было нужды видеть Его своими глазами. Я знал.

– А зачем ты пришел сюда, в Британию? – спросил Гавен.

Взгляд Иосифа опечалился; старик заговорил медленнее.

– Последователи Господа принялись спорить, кто будет главным и кто станет толковать смысл Его речей. Меня они не слушали, а я не захотел, чтобы меня втянули в их свары и распри… Тогда я вспомнил про эту зеленую землю за морем, где еще живы те, кто хоть сколько-то помнит древнюю мудрость… И я обрел прибежище здесь, и ваши друиды приветили меня как собрата в поисках Истины, сокрытой за всеми мистериями.

Он зашелся в кашле и прикрыл глаза, пытаясь отдышаться. Кейлин успокаивающе зашептала и крепче сжала руку старика в своей, вливая в умирающего собственную силу. Губы Иосифа приоткрылись, и он снова закашлялся.

– Не пытайся говорить, – предостерегла Кейлин.

– Я должен… сказать… тебе. – Старик с усилием вдохнул поглубже и постепенно успокоился, хотя слабел на глазах. – Фляга со святой кровью…

– Разве она хранится не у твоих братьев? – спросила Кейлин. Отец Иосиф покачал головой.

– Его мать мне сказала… хранить ее должна женщина. Я привязал ее к старому кольцу в нише… в колодце священного источника.

Глаза Кейлин расширились. Богатая железом вода источника оставляла пятна, похожие на кровь, хотя была чиста и холодна как лед. Мудрецы древних времен с помощью своего искусства построили на этом месте колодец – проложили шахту и установили сверху колодезный домик, вырезанный из цельного массивного камня. Все это было на виду. Но о существовании ниши в колодезной шахте – неглубокой, в человеческой рост – знали только посвященные. Самое подходящее место, чтобы сокрыть там жертвенную кровь, подумала Кейлин; наверняка в былые времена именно для этой цели ниша и использовалась.

– Понимаю… – медленно проговорила Верховная жрица. – Я буду беречь ее как зеницу ока.

– Ох… – Отец Иосиф откинулся на подушки. Обещание Кейлин его явно успокоило. – А ты… – Взгляд старика обратился к Гавену. – Ты примкнешь к моим братьям и объединишь древнюю мудрость с новой?

Юноша откинулся к стене, глаза его расширились, точно у испуганного оленя. Мгновение он глядел на Кейлин – не умоляюще, как она ожидала, но настороженно. Жрица заморгала. Неужто мальчик и впрямь хочет уйти к назарянам?

– Дитя, дитя, – понимающе проговорил Иосиф, – я вовсе не пытаюсь давить на тебя. В свой срок ты выберешь сам…

На языке у Кейлин крутилась сотня ответов, но она промолчала. Не спорить же о религии со стариком на смертном одре! Но чтобы боги да назначили безотрадный и пресный монашеский удел этому ребенку, которого сама Владычица Фаэри назвала «Сыном Ста Королей», – такое у жрицы просто в голове не укладывалось!

Отец Иосиф закрыл глаза. Видя, что он задремывает, Кейлин выпустила его руку.

Выйдя из хижины, жрица оглянулась по сторонам, высматривая молодого монашка, который их впустил. Но поджидал их не кто иной, как брат Павел: глаза его пылали такой яростью, что, по-видимому, только уважение к умирающему удерживало его от бранных слов.

При виде Гавена взгляд его немного смягчился.

– Брат Алан написал новый гимн. Придешь завтра его разучивать?

Гавен кивнул, и возмущенный отец Павел зашагал прочь, шурша истрепанным подолом серой рясы по камням.

В течение последующих нескольких дней Гавен в страхе ждал известия о том, что отец Иосиф скончался. Но, как ни удивительно, этого не случилось. Отец Иосиф продолжал цепляться за жизнь, а с приближением праздника Белтайн Гавена отвлекли другие заботы. В канун Белтайна ему и еще двоим отрокам предстояло пройти посвящение, и его одолевал страх.

Юноша сам не знал, как выразить свои чувства в словах. На самом-то деле никто его не спрашивал, а хочет ли он стать друидом; считалось само собою разумеющимся, что, раз он завершил первую ступень обучения, то будет продолжать учиться и дальше. Один только отец Иосиф предположил, что у него есть и другой выбор, но, хотя Гавен восхищался самоотреченной набожностью назарян и внимал их проповедям с превеликой пользой для себя, их образ жизни казался ему еще более ограниченным и косным, нежели у друидов на Торе. По крайней мере, друиды не вовсе отгородились от женщин.

Община Авалона унаследовала традиции Лесной обители, но Кейлин не принуждала своих подопечных соблюдать правила, которые некогда установили тамошние друиды, считаясь с предрассудками римлян. Жрецы и жрицы Тора по большей части жили в целомудрии, но запреты снимались в Белтайн и в день середины лета, когда сила, рожденная от союза мужчины и женщины, напитывала землю жизнью. Но участвовать в этих обрядах могли только те, кто уже принес обеты.

Шианну посвятили в жрицы еще прошлой осенью. Это будет ее первый обряд Белтайна. В своих снах Гавен видел, как тело девушки сияет в свете священных костров, и, просыпаясь, стонал от неутоленного желания – его собственное тело недвусмысленно откликалось на эти грезы.

Одно время – еще до того, как веления плоти заявили о себе столь властно, кружа голову и смущая душу, – Гавена и впрямь манила мудрость друидов, ожидающая в конце жреческого пути. Но это непорочное стремление давно угасло. Назаряне утверждали, что возлечь с женщиной – это чернейший из грехов. Поразят ли его боги за нечестие, если он соглашается принять обеты друидов только потому, что желает Шианну? Но ведь им движет не просто вожделение, говорил он себе. То, что он испытывает к Шианне – это не что иное, как любовь! Но после ее посвящения Гавен еще ни разу не оставался с девушкой наедине. Чувствует ли она то же самое, что и он – или относится к нему просто как к другу, с сестринской теплотой?

В смятении чувств Гавен устремлял взгляд за болота, к далекой линии холмов: так пойманная птица смотрит на вольный мир сквозь прутья клетки. Наверное, в римских владениях мальчику стать мужчиной проще. А как сложилась бы его жизнь, если бы его взял на воспитание отец его отца Мацеллий, а не Кейлин? Порою безмятежный покой Авалона казался ему тюрьмой: Гавену так надоедало видеть изо дня в день одни и те же лица, что ему хотелось закричать. А вот римлянин – гражданин мира.

Гавен прикидывал про себя, что если бы поехал к Мацеллию, то стал бы солдатом, как и его отец. Солдатам полагается просто выполнять приказы, а не принимать решения, как вот сейчас. Порою такая участь представлялась мальчику очень даже завидной. А в другие дни ему казалось, что все вокруг пытаются им командовать, и все требуют разного, и хотелось ему только свободы.

Однажды утром, когда Гавен вышел вместе с прочими друидами встречать рассвет, от подножия холма донеслись сетования и плач. Юноша поглядел вниз – и все понял еще до того, как увидел, что монахи жмутся друг к дружке, словно растерянные дети.

– Увы, – промолвил брат Алан. По его бледным щекам текли слезы. – Наш отец Иосиф покинул нас. Брат Павел зашел нынче утром к нему в хижину – а тот неживой лежит: тело уже и остыть, и окоченеть успело. Не след мне плакать, – продолжал монах, – я ведь знаю, что он ныне на небесах с Господом нашим. Но так горько думать, что ушел он один, в темноте, и не было рядом сыновей, чтоб его утешить, а еще горше – что он с нами не попрощался. Даже когда он уже занедужил, нас поддерживала мысль о том, что он с нами. Он был нам отцом. Как же нам теперь жить дальше?

Гавен кивнул. В горле у него стеснилось: юноше вспомнился тот необыкновенный день, когда старик рассказывал им с Кейлин о том, как попал на Авалон. Гавен не видел Света, о котором говорил отец Иосиф, – но видел его отражение в глазах старика и не думал, что священник умер в одиночестве.

– Он был отцом и мне. Я сбегаю на холм и скажу всем. – Но, спеша вверх по тропе, думал Гавен о Кейлин.

В тот же день Владычица Авалона в сопровождении жрецов и жриц спустилась с Тора выразить свои соболезнования – и, как и прежде, взяла с собою Гавена. Утренняя суматоха уже улеглась. Из круглой церквушки доносилось протяжное пение. Друиды столпились снаружи, а Гавен подошел к дверям.

Тело старика покоилось в гробу перед алтарем, повсюду вокруг горели светильники. Курился ладан; призрачные силуэты монахов терялись в густых клубах благовонного дыма, но на краткий миг Гавену почудилось, что над ними парят лучезарные тени, как если бы ангелы, о которых так много рассказывал отец Иосиф, несли стражу над покойным. Внезапно от группы коленопреклоненных теней отделилась одна: словно почувствовав на себе святотатственный взгляд язычника, из сумрака выступил отец Павел.

Назарянин вышел за порог: Гавен отступил на шаг. Глаза Павла покраснели от слез, но горе нисколько его не смягчило. Он неприязненно воззрился на Кейлин.

– Что тебе здесь нужно?

– Мы пришли разделить вашу скорбь, – мягко проговорила Верховная жрица, – и почтить уход святого и доброго человека, ибо воистину Иосиф был словно отец для всех нас.

– Выходит, он не был так уж свят, как казался, и добрым христианином тоже не был, иначе вы, язычники, ликовали бы и радовались его смерти, – сухо отозвался Павел. – Но теперь во главе общины стою я, и я позабочусь, чтобы братья мои ни на малую толику не отступали от истинной веры. Женщина, изыди. Ни твоему сочувствию, ни твоему приходу здесь не рады.

Гавен непроизвольно шагнул вперед, словно чтобы встать между монахом и жрицей. Друиды возмущенно загомонили, но Верховную жрицу нападки отца Павла, по-видимому, изумили и позабавили одновременно.

– Не рады? Но разве не мы дали дозволение вашим людям построить здесь свою церковь?

– Это так, – угрюмо буркнул отец Павел, – но земля эта принадлежала Господу, а не вам, и не вам ею распоряжаться. Мы не считаем себя ничем обязанными нечестивцам, которые поклоняются демонам и ложным богам.

Кейлин удрученно покачала головой.

– Тело отца Иосифа еще не погребено, а ты уже предаешь его память? Он говорил, что истинная религия запрещает хулить и порочить имена, которыми человек называет своего бога, ибо за всеми именами стоит Единый Господь.

Отец Павел осенил себя крестом.

– Какая мерзость! Я никогда не слышал такой ереси из его уст! Убирайся, или я прикажу братьям вышвырнуть тебя отсюда! – Лицо его пугающе побагровело, в бороде запутались брызги пены.

Лицо Кейлин превратилось в каменную маску. Она дала знак друидам уходить. Гавен повернулся было последовать за ними, но Павел ухватил его за рукав.

– Сын мой, не уходи с ними! Отец Иосиф любил тебя – не губи душу идолопоклонством, не отдавай тела на поругание! Там, в кругу камней, эти нехристи станут призывать Великую Блудницу, которую величают Богиней! Ты – назарянин во всем, кроме имени! Ты преклонял колена перед алтарем и пел вместе с нами хвалы Господу! Останься, Гавен, останься!

В первый миг Гавен оцепенел от изумления. Затем его захлестнула ярость. Юноша вырвался, переводя взгляд с Павла на Кейлин, а та уже протянула к нему руку, словно чтобы силой потащить за собою.

– Нет! – тяжело дыша, выкрикнул Гавен. – Еще не хватало, чтоб вы грызлись из-за меня, как собаки – за кость!

– Тогда пошли, – позвала Кейлин, но Гавен помотал головой. Он отказывался остаться с отцом Павлом, но и обычаи друидов после обличений священника вдруг показались ему словно бы замаранными грязью. Сердце юноши рвалось к Шианне, но посмеет ли он прикоснуться к ней теперь? Все его смятение, вся его тоска внезапно сменились убежденностью: он ни за что здесь не останется!

Шаг за шагом Гавен начал отступать назад.

– Вы оба пытаетесь завладеть мною, но моя душа принадлежит только мне! Деритесь за Авалон, если угодно, но не за меня! А я ухожу, – вместе с этими словами пришла решимость, – ухожу к своей римской родне!