Вивиана сидела на острове Святого Андрея подле свежей могилки под орешником. Земля была влажной, но не размокшей. После праздника середины лета грозы налетали уже не так часто. Это немного утешило жрицу. Ей так не хотелось, чтобы малышка Эйланта спала под холодным ливнем.

Отсюда Вивиане был хорошо виден Инис Витрин по ту сторону долины. Она была уверена, что правильно определила место, в мире людей соответствующее тому, где погребли Вортимера на Сторожевом холме Авалона. Богиня говорила, что Великий Обряд сделает Вортимера королем – но королевством ему стал загробный мир. Пусть отец Эйланты защищает и покоит ее в своих владениях, раз в этом мире мать не сумела ее уберечь. Дочка Вивианы прожила только три месяца – и под конец была немногим крупнее новорожденной Игрейны.

Налитая грудь Вивианы нестерпимо ныла и сочилась молоком, как глаза – слезами. Молодая женщина скрестила руки, обнимая сама себя непонятно зачем. Она даже не озаботилась поиском трав, способных остановить приток молока: очень скоро время сделает это за нее; а до тех пор – пусть болит! Может статься, когда-нибудь и слезы тоже иссякнут.

На тропинке послышались шаги. Вивиана подняла глаза, ожидая увидеть монаха-отшельника, который приглядывал за часовней на холме. До отца Фортуната ему, конечно, было далеко, но он не принадлежал и к тем, кто считает, будто все женщины – орудия дьявола; по-своему он ей даже сочувствовал. За спиной гостя сияло солнце, так что в первое мгновение Вивиана видела только высокую фигуру на фоне яркого света. Она оцепенела: темный силуэт чем-то напомнил ей Увенчанного Рогами. Но вот он стронулся с места, и молодая женщина узнала Талиесина.

Она медленно выдохнула.

– Так жаль, что мне не довелось ее увидеть, – проговорил он тихо. Всмотревшись в его изможденное лицо, Вивиана поняла: бард говорит правду, – и не спросила, что ему за дело до ее дочери.

– Говорят, она была подменышем, – вздохнула Вивиана. – Когда Эйланта занедужила, женщины из деревни Цапли сказали: это, мол, потому, что какая-нибудь женщина-фэйри подменила мою дочку своим собственным дитем, хилым да хворым, пока я спала после родов.

– Ты в это веришь? – мягко спросил он.

– Детей в народе фэйри рождается немного. Не думаю, что у них найдется по младенцу на каждого из тех, что умирают в землях людей. Но да, такое возможно. Владычица Фаэри знала про моего ребенка – это ведь она рассказала охотнику, меня спасшему, где нас искать. А я слишком устала, чтобы сотворить хоть какое-нибудь защитное заклинание; и мы были совсем одни.

Голос ее звучал бесцветно и слабо; Талиесин опасливо покосился на нее. Болотные жители боялись заговаривать с ней о ребенке, ну да ей-то что за забота? Теперь, когда Эйланты не стало, жизнь утратила для нее смысл.

– Вивиана, не мучь себя такими мыслями. В года, подобные нынешнему, умирает бессчетное множество младенцев, родившихся в тепле и холе под родным кровом.

– А как там поживает мой братец, новоявленный Защитник Британии? – с горечью осведомилась она. – На Авалоне небось уже пьют за его здоровье? Или, может, родилась еще одна дочка, на смену Игрейне?

Талиесин поморщился, словно от боли, но выражение его лица не изменилось.

– Младенец еще не родился.

Вивиана нахмурилась и быстро подсчитала в уме, сколько времени прошло с Самайна. Если ее дочурка появилась на свет раньше срока, то дитя Аны явно запаздывает.

– Тогда почему ты не с ней? Почему не сидишь рядом, не держишь ее за руку? Мне ты ничем не поможешь…

Бард опустил голову.

– Я бы тотчас же поспешил к тебе, дочь моя, но Цапля передал нам, что ты хочешь побыть одна.

Молодая женщина передернула плечами: Талиесин сказал правду, однако бывали минуты, когда она отчаянно в нем нуждалась – и думала про себя, что если друиды и впрямь так мудры, как принято думать, он бы почувствовал ее тоску…

– Вивиана, за тобой послала твоя мать…

– Как, снова? – Вивиана расхохоталась. – Но теперь я – взрослая женщина. Можешь передать ей, что я больше не намерена плясать под ее дудку.

Бард покачал головой.

– Я неправильно выразился. Это не приказ, а просьба. Вивиана… – голос его сорвался, и от напускного спокойствия не осталось и следа. – Она вот уже два дня разродиться не может!

«И так ей и надо!» – вспыхнуло в сознании Вивианы. А в следующее мгновение ее захлестнул страх. Нет, ее мать не может умереть! Ана – Владычица Авалона, самая могущественная женщина во всей Британии; она – все равно что Тор: любишь ты ее или ненавидишь, но она воплощает в себе некую точку опоры, то самое основание, на котором Вивиана самоутверждалась и созидала себя, свой характер, свою внутреннюю суть.

Так говорила та ее часть, что, как еще недавно казалось Вивиане, осталась погребена в могиле Эйланты. Но та ее часть, что долго и мучительно училась думать как жрица, подсказывала: подобный исход вполне возможен. Видно было, что Талиесин всерьез напуган.

– Я и свое-то родное дитя не уберегла, – с трудом выговорила Вивиана. – Чего ты от меня ждешь?

– Просто вернись к ней. Ты нужна ей там. Ты нужна мне, Вивиана. – Голос его звенел такой мукой, что молодая женщина снова вскинула глаза на барда.

– Это ведь ты был Увенчанным Рогами, так? – тихо спросила она. – Ана рожает твое дитя. – Внезапно молодой женщине вспомнилось, как Он коснулся ее живота копьем.

Талиесин закрыл лицо ладонями.

– Я не помню… Если б я только знал, я бы никогда на такое не согласился.

«Приписывать себе отцовство ребенка, рожденного Владычицей, – кощунство…» – тихо повторила она его же слова. – Талиесин, ты ни в чем не виноват. Я видела Бога и знать не знала, что плоть, в которую Он облекся – твоя. Ну же, поднимайся: отвези меня домой.

– Ох, Вивиана, я так рада, что ты приехала! – Из жилища Владычицы выбежала Роуан и судорожно стиснула ее в объятиях. – Юлия не успела обучить меня всему, что нужно; я не знаю, что делать!

Вивиана покачала головой и вскинула глаза на подругу.

– Да я ж училась еще меньше тебя…

– Да, но в прошлый раз ты была с нею, и ты ее дочь… – Роуан умоляюще воззрилась на нее: вот так, с отчаянной надеждой в глазах, люди порою глядели на Владычицу Авалона. Вивиана почувствовала себя неловко. – Я слыхала про твое дитя. Вивиана, мне так жаль, – с запозданием спохватилась Роуан.

Лицо Вивианы превратилось в бесстрастную маску. Она сухо кивнула и, отстранив подругу, вошла в хижину.

В тени комнаты нависал густой запах крови и пота. Но пока еще не смерти – уж его-то Вивиана научилась распознавать безошибочно. Глаза молодой женщины попривыкли к полумраку – и у нее перехватило дыхание при виде матери, беспомощно распростертой на соломе. Рядом с ней сидела Клавдия – единственная из жриц, кроме Аны, рожавшая больше одного раза.

– Она не на ногах?

– Она ходила взад-вперед весь первый день и во второй тоже, чуть ли не до вечера, – так же шепотом ответила Роуан, – но сейчас уже нет. Схватки замедлились, и шейка матки снова сузилась…

– Вивиана… – Голос матери, при всей его слабости, по-прежнему звучал раздражающе требовательно и властно.

– Я здесь, – откликнулась Вивиана, стараясь говорить как можно невозмутимее. Деланое спокойствие давалось ей с трудом: при виде изможденного лица и непомерно раздутого живота матери она испытала настоящее потрясение. – Что тебе от меня нужно?

Невероятно, но в ответ зашелестел смех. Затем Ана вздохнула:

– Наверное, стоит начать с прощения…

А ведь она, Вивиана, поклялась, что вовеки ее не простит – но откуда матери об этом знать? Рядом с постелью притулилась низкая скамейка; молодая женщина, внезапно осознав, что и сама с ног валится, опустилась на нее.

– Я горда, дочь моя. Думается, ты свою гордость от меня и унаследовала… Все то, что мне не нравится в себе самой, я пыталась искоренить в тебе. Без особого успеха. – Губы ее насмешливо изогнулись. – Если бы я тогда сдержалась, то, верно, и ты бы не вышла из себя. Я не хотела прогонять тебя прочь.

Ана устремила взгляд куда-то внутрь себя: живот ее сотрясла судорога – но несильная. Как только роженица снова расслабилась, Вивиана наклонилась к ней.

– Матушка, я спрошу тебя раз и навсегда. Творила ли ты магию, чтобы вычерпать силу из меня или моего ребенка?

Взгляды их скрестились – и Вивиана потрясенно осознала, что в материнских глазах блестят слезы.

– Перед лицом Богини клянусь: нет!

Вивиана кивнула. У Аны, по всей видимости, схватки начались примерно тогда же, когда умерла малышка Эйланта; но если эти два события и были как-то связаны между собою, то, конечно же, не по воле ее матери. И здесь не место и не время винить Богиню. Им с Богиней еще предстоит договариваться!

– Тогда я тебя прощаю. Если я и впрямь так похожа на тебя, то мне, чего доброго, в один прекрасный день тоже понадобится прощение. – Вивиане отчаянно хотелось разрыдаться или закричать в голос, но она не могла себе позволить даром тратить силу. А мать ее, верно, так измучена, что у нее все чувства притупились.

Губы Аны дернулись, но тут ее снова скрутила судорога. Роженица благополучно выдержала очередную схватку, но, когда боль схлынула, видно было, что она совсем изнемогла.

– Ты никак раздумываешь, что тут можно сделать? У тебя познаний не хватит; да что там, сомневаюсь, что сейчас мне даже Юлия смогла бы помочь.

– Три дня назад на моих глазах умерла моя маленькая дочь, и я ничего не могла поделать, – еле слышно произнесла Вивиана. – А ты, Владычица Авалона, еще поборешься: я не позволю тебе уйти просто так!

Повисло молчание.

– Я открыта к любым предложениям, – проговорила Ана, слабо улыбаясь. – Я всегда была с тобой строга; настала твоя очередь мною покомандовать – и поделом мне! Но сейчас речь идет не только о моей жизни. Если ничто другое не поможет, взрежь мне живот и достань ребенка.

– Я слыхала, так делают у римлян, но это же убивает мать! – воскликнула Вивиана. Ана пожала плечами.

– Говорят, Верховная жрица знает, когда приходит ее срок; но может статься, эту мудрость мы утратили. Здравый смысл подсказывает мне, что и я, и дитя все равно умрем, если мне так и не удастся разродиться. Ребенок еще жив – я чувствую, как он толкается – но если роды затянутся еще дольше, он обречен.

Вивиана беспомощно покачала головой.

– Этого я и боялась, когда умоляла тебя избавиться от плода…

– Дочь моя, ты разве до сих пор не поняла? Я знала, что ставлю себя под удар – как знала и ты в Хороводе Великанов, когда легла на алтарный камень. Если б я не понимала, какая опасность мне грозит, это не было бы истинной жертвой.

Вивиана склонила голову, вспомнив, что сказал ей Вортимер, уезжая на битву. На краткий миг ей открылся глубинный смысл всей этой муки. Вид истерзанной матери вернул ее в настоящее. Но мысль о Вортимере уже подсказала молодой женщине, что делать. Она обняла лицо Аны ладонями и глянула ей прямо в глаза.

– Хорошо. Но если ты умрешь, ты умрешь, борясь, ты слышишь меня?

– Да… Госпожа… – Ана скривилась от боли: живот у нее снова свело.

Вивиана встала и подошла к двери.

– Пусть стоит открытой – распахните и окна тоже, а то здесь дышать нечем. А ты, – она подала знак ожидающему снаружи Талиесину, – неси арфу и зови барабанщиков. Я своими глазами видела, как музыка придает сил воинам в битве. Посмотрим, не поможет ли она и в нашем случае.

До самого вечера шла борьба за жизнь матери и ребенка под мерный ритм барабанного боя. Незадолго до заката роженица выгнулась дугой, напряглась, и на краткий миг края влагалища взбугрились вокруг младенческой головки. С искаженным от боли лицом Ана тужилась снова и снова; Клавдия поддерживала ее как могла.

– Головка слишком большая, не проходит! – Роуан испуганно вскинула глаза.

– Я больше не могу. – С обреченным вздохом Ана рухнула на постель: последние потуги выпили все ее силы.

– Можешь! – неумолимо прикрикнула Вивиана. – Во имя Бриги, этот младенец всенепременно родится на свет! – Она положила руку на отвердевший живот Аны и почувствовала, как всколыхнулись и заходили ходуном мышцы. – Ну же, давай!

Ана втянула в себя воздух и принялась тужиться. Вивиана начертила на ее животе древний знак – и со всей силой надавила ладонями. Сила потоками хлынула через ее пальцы, живот роженицы вспучился; что-то внутри наконец-то подалось, стронулось с места; Ана пронзительно закричала.

– Головка вышла! – закричала Роуан.

– Тяните за нее! – По животу Аны снова прокатился волнообразный спазм; Вивиана надавила еще раз. Краем глаза она видела, как младенец постепенно протискивается наружу целиком, но все ее внимание сосредоточилось на роженице: та со стоном откинулась на спину.

– Дело сделано! Ты справилась! – Вивиана оглянулась через плечо. – Это девочка! – Младенец возмущенно завопил.

– Не… Защитник, – прохрипела Ана. – Но она… все равно… свою роль… сыграет. – Верховная жрица перевела дух: в лице ее отразилось неизбывное изумление. Роуан сдавленно всхлипнула, Вивиана обернулась. Держа на руках малютку, девушка в ужасе смотрела на Ану: из влагалища ее потоком хлынула ярко-алая кровь.

Вивиана выругалась, схватила чистую тряпицу и запихнула ее между бедер роженицы. Тряпица тут же пропиталась насквозь. Все кинулись унимать кровь; малышка протестующе орала, но от раскинувшейся на постели женщины не доносилось ни звука.

Спустя какое-то время алый поток иссяк до тонкой струйки. Вивиана выпрямилась, всмотрелась в мертвенно-белое лицо матери. Открытые глаза Аны смотрели в никуда. Вивиана захлебнулась плачем.

– Мама… – прошептала она, сама не зная, обращается к Богине или к женщине, недвижно простертой перед нею. – Почему? Мы же победили! – Но ответа не было; спустя несколько мгновений Вивиана наклонилась и закрыла незрячие глаза.

Малышка пронзительно верещала. Вивиана метнулась к ней, быстро перевязала и перерезала ей пуповину.

– Оботри и запеленай девочку, – велела она Роуан. – И накрой ее. – Она шагнула к недвижному телу и села рядом.

– Благая Богиня, – пробормотала Роуан. – Чем же ее кормить-то, такую кроху?

Вивиана вдруг осознала, что перед ее платья намок, а груди запульсировали, откликаясь на детский плач. Она со вздохом распустила шнуровку у шеи и протянула руки.

Девчушка нетерпеливо ткнулась лобиком в грудь раз, другой; Вивиана вскрикнула – крошечный ротик нашел наконец сосок, впился в него – и молоко потекло. Даже в три месяца ее собственная дочурка не сосала так жадно. Малютка закашлялась, выпустила грудь, вдохнула поглубже, уже готовясь заорать, и Вивиана поспешно втолкнула сосок обратно.

– Тсс, тише! Ты не в чем не виновата, детка, – прошептала Вивиана, неуютно гадая про себя, что за душа такая надумала воплотиться в ночь Самайна. Цветом волос и кожи новорожденная очень походила на Игрейну, но уродилась куда крупнее – слишком крупной для такой малорослой женщины, как Ана, даже будь та в расцвете молодости.

Почему этому ребенку суждена жизнь, когда ее родная дочурка умерла? Вивиана непроизвольно притиснула малышку к груди, та пискнула, но соска не выпустила. Вот тебе и ответ! Вивиана заставила себя ослабить хватку. Эта девочка жадна до жизни – и так будет всегда.

В комнату входили все новые жрицы. Не особо вдумываясь, плохо сознавая, что происходит, Вивиана отвечала на вопросы и отдавала распоряжения. Наконец тело усопшей обернули и унесли. А Вивиана все сидела, не трогаясь с места и держа на руках спящую малютку. Встрепенулась она, только когда пришел Талиесин. Как же он постарел за эти полдня, отрешенно подумала Вивиана. Совсем сдал: одряхлел, сгорбился. Но она позволила барду вывести себя из полутемной комнаты в закатный вечерний свет.

– Вивиана просто обязана согласиться, – твердила Клавдия. – Мы могли бы выбрать в Верховные жрицы Юлию, да только Юлия тоже умерла. Мы ж преемственность даже не обсуждали никогда: Ане еще и пятидесяти не было!

– А можем ли мы доверять Вивиане?.. Она ж сбежала… – напомнил кто-то из друидов помладше.

– Она вернулась, – невесело напомнил Талиесин. Он сам не понимал, зачем спорит – зачем пытается навязать дочери – если она, конечно, и впрямь его дитя! – ту самую роль, которая погубила ее мать. В ушах барда до сих пор звенел предсмертный душераздирающий крик.

– Вивиана принадлежит к королевскому роду Авалона, и она – посвященная жрица, – вмешался Таленос. – Конечно, мы изберем ее. Она так похожа на Ану, и ей уже двадцать шесть. Она хорошо послужит Авалону.

«Богиня милосердная, это правда», – подумал про себя Талиесин, вспоминая, как расцвела Ана после рождения Игрейны; а Вивиана с малышкой на руках походила на нее как две капли воды. Девочку, кстати, назвали Моргаузой. А как яростно Вивиана боролась за жизнь матери, пока сам он сидел сложа руки и ждал! Вивиане дозволено горевать прилюдно… А он вправе скорбеть об умершей лишь как о Верховной жрице – но не как об утраченной возлюбленной. «Ана, – стенало его сердце, – почему ты покинула меня так рано?»

– Талиесин, – окликнула его Роуан; бард поднял глаза и попытался улыбнуться. Во всех лицах отражалось потрясение и горе; не одни только дочери Аны рыдали о матери. – Скажи Вивиане, как велика наша нужда в ней. К тебе она наверняка прислушается.

«Зачем? – вопрошал он про себя. – Чтобы тяжкое бремя убило и ее тоже?»

Бард нашел Вивиану в саду: она кормила младенца. Для того, чтобы понять, зачем он пришел, не нужно было прибегать к Зрению.

– Я позабочусь о малышке, – устало промолвила она. – Но для Авалона выбирайте другую Верховную жрицу, не меня.

– Ты считаешь, что недостойна занять место Верховной жрицы? Этот довод ничем мне не помог, когда выбор друидов пал на меня…

Вивиана вскинула глаза – и с трудом удержалась от смеха.

– Талиесин, ты самый благородный человек из всех, кого я знаю, а я – девчонка несмышленая. Я не готова к такой ответственности; я для нее не гожусь; я ее не хочу. Довольно ли с тебя такого довода? – Малютка, наевшись и по-младенчески мгновенно уснув, выпустила грудь, и Вивиана набросила на себя покрывало.

– Ты сама знаешь, что нет, не довольно. Твоя мать готовила тебя в свои преемницы, хотя, конечно же, не ожидала, что власть перейдет к тебе так скоро. Ты очень похожа на мать, Вивиана…

– Но я не Ана, отец. Подумай сам! – внезапно добавила она. – Даже не будь иных причин, обряд, в ходе которого архидруид благословляет и освящает Верховную жрицу, мы с тобой совершить не сможем…

Талиесин потрясенно воззрился на нее: он ведь и в самом деле позабыл! Ана так и не сказала ему, от него ли родилась Вивиана – но он во всех смыслах был девочке отцом с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать. Впрочем, в тот момент он испытывал какие угодно чувства, только не отцовские. Вивиана так похожа на мать – ну почему, почему она не Ана, без которой он не мыслит себе жизни?

Он поднялся на ноги, весь дрожа; с губ его сорвался стон. Внезапно он понял, почему Вивиана сбежала с Авалона.

– Отец, что случилось?

Талиесин вытянул перед собою руку, словно защищаясь от удара, и ненароком задел ее мягкие волосы. Он резко развернулся, быстро зашагал прочь широким, размашистым шагом и вскоре скрылся за деревьями.

– Отец, неужто мне суждено потерять и тебя тоже? – крикнула молодая женщина ему вслед. Малютка у нее на руках проснулась и заплакала.

«Да, – лихорадочно думал он, – а я должен затеряться в нигде, избавиться от себя самого, прежде чем всех нас опозорю. Ана не позволила мне уступить свое тело мерлину, но теперь я просто должен его призвать. Другого выхода я не вижу…»

Впоследствии Талиесин плохо помнил, что происходило между этим мгновением и наступлением ночи. В какой-то момент он, должно быть, вернулся к себе в комнату за арфой, потому что, когда долгие сумерки середины лета сменились темнотой, бард осознал, что стоит у подножия Тора с чехлом из тюленьей кожи в руках.

Талиесин поглядел вверх, на остроконечную, оскалившуюся каменными зубцами вершину, густо-черную на фоне зарева встающей луны, и поручил свой дух заботе богов. Бард так часто поднимался на Тор, что ноги сами помнили дорогу. К тому времени, как он окажется наверху, луна уже засияет высоко в небе. А когда он спустится, если, конечно, вернется благополучно, он будет не тем, что прежде. При его посвящении тропа, как ему показалось, уводила не столько вверх по холму, сколько сквозь толщу земли и камня, в то место за пределами человеческого разумения, которое находится в сердце всего сущего. В тот раз ему помог дым священных трав. Но с тех пор Талиесин отдал свою душу музыке. Если могущество арфы не направит его в нужное место, значит, он туда никогда не доберется.

Талиесин подтянул ремень, удерживающий арфу на плече, коснулся правой рукой струн нижнего регистра и извлек первые напевные звуки, выбрав тот лад, что использовался в древнейшей магии, – эти гармонии, если звучали достаточно долго, обладали силой открывать дорогу между мирами. Левой рукой бард провел по струнам снизу вверх, извлекая перелив сладостных звуков. Снова и снова играл он, медленно бредя вперед, пока не приметил в траве ответный мерцающий отблеск.

Под ногами он ощущал тропу, но когда посмотрел вниз, то у его икр, а затем и у колен заколыхались призрачные травы. Арфа ликующе звенела, рассыпая череду победных аккордов: Талиесин зашагал в глубь Тора.

Священный остров существовал в реальности, по-видимому, удаленной от мира смертных на одну ступень. Живя там, так легко было позабыть, что за Авалоном есть и другие ступени, и сферы еще более странные. Талиесин следовал священным путем вокруг холма, и углублялся внутрь, и снова обходил холм по кругу. Когда он шел здесь впервые, путь вывел его в кристальный грот, сокрытый в самом сердце Тора, но теперь бард чувствовал, что тропа явно поднимается все выше. В сердце его пробудилась надежда, и пальцы быстрее запорхали по струнам.

Тем сильнее он удивился, натолкнувшись на преграду. Музыка арфы прервалась; свет вокруг разгорался все ярче. Преграда мерцала и переливалась: прямо перед ней обозначилась туманная фигура. Талиесин отступил назад; Страж последовал его примеру; бард двинулся вперед, и тот, Другой, шагнул ему навстречу. Талиесин заглянул в его глаза и понял, что это он сам – и все-таки не совсем он.

Талиесину уже случалось проделывать это прежде, при первом посвящении, с символами зеркала и горящей свечи. Но здесь все было по-настоящему. Бард застыл на месте, пытаясь успокоиться.

«Зачем ты пришел сюда?»

– Я взыскую знания во имя служения.

«Но зачем? Это не сделает тебя лучше прочих. Переходя из одной жизни в другую, все до одного мужчины и женщины под конец достигают совершенства. Не обманывайся: идя вперед, ты от своих трудностей и бед не освободишься. Если ты взвалишь на себя бремя знания, дорога покажется еще тяжелее. Не лучше ли просто дождаться просветления в свой срок, как ждут все прочие люди?»

Неужто это его собственный Голос? Безусловно, все эти истины ему известны и так. Но теперь он осознал, что прежде не понимал их.

– Закон гласит: взыскующему нельзя отказать в доступе к Таинствам… Я предлагаю себя мерлину Британии, дабы через меня Он спас эту страну.

«Узнай же, что только ты один способен отворить врата между тем, что извне, и тем, что внутри. Но прежде, чем ты достигнешь Его, тебе должно взглянуть в лицо Мне…»

Талиесин заморгал: над головой его замерцало бледное пламя. В зеркале тоже горел свет. Он неотрывно глядел прямо перед собою, в ужасе от того, что видит, ибо отраженное лицо сияло нечеловеческой красотой, и теперь бард понял, что утратит, если будет и дальше упорствовать в своем намерении.

– Дай мне пройти…

«Трижды просил ты, и я не вправе отказать тебе… Ты готов заплатить страданием за честь принести в мир знание и мудрость?»

– Готов…

«Так пусть свет Духа укажет тебе дорогу…»

Талиесин шагнул вперед. Вокруг него заискрился и замерцал светозарный ореол: он стал единым целым с фигурой в зеркале – и преграда пала.

Бард ничуть не удивился, когда, обогнув холм в очередной раз, обнаружил на своем пути новую преграду. На сей раз это была груда камней и земли: она опасно подрагивала, грозя в любой момент обвалиться.

«Стой! – прошипел недобрый голос, и вниз скатилось несколько земляных комьев. – Ты не пройдешь. Моя земля засыплет твой огонь».

– Огонь пылает в сердце земли; ей не загасить моего света.

«Что ж, проходи: огонь твой неугасим». Земляной завал превратился в тень и туманом уплыл прочь. Талиесин перевел дух и зашагал дальше.

Бард обошел вокруг холма еще раз, и еще. Прохладный ветерок, веявший по здешним переходам, все усиливался, пока не превратился в ураган, едва не сбивающий с ног.

«Стой! Ветер задует твой огонь!»

– Без ветра нет и пламени; твой ветер питает мое пламя!» – И в самом деле, при этих словах ослепительно яркий свет вспыхнул и запылал над головой барда; а затем снова померк – ветер улегся.

Талиесин двинулся вперед, весь дрожа: здесь было холодно и сыро. Слышно было, как где-то капает вода – неумолимо, неостановимо; эта безжалостная, упорная сила едва не утопила весь мир. Не далее как этой зимой бард научился страшиться дождя. Воздух становился все более влажным; меркнущее пламя беспомощно подрагивало.

«Стой! – зажурчал тихий, текучий Голос. – Вода зальет твой огонь так же, как Великое Море Смерти поглотит твою жизнь».

Повсюду вокруг сгустился туман. Талиесин жадно хватал ртом воздух. А в следующий миг свет его погас.

– Да будет так, – прохрипел бард, закашлявшись. – Вода гасит огонь, а смерть разымет это тело на частицы. Но в воде таится воздух, и частицы эти еще переобъединятся заново и напитают новое пламя… – Талиесин знал, что так и будет, но верилось – с трудом. В кромешной тьме он попытался вдохнуть, в легкие хлынула вода – и он канул в темное, бессонное море.

Все происходило совсем не так, как он ожидал.

Искра сознания, что некогда была Талиесином, размышляла, что сталось с его арфой. Бард больше не чувствовал собственной плоти. Он потерпел поражение. Может статься, поутру на Торе найдут его покинутое тело и удивятся: как это можно утонуть на твердой земле? Что ж, пусть удивляются. Он обдумывал эту мысль так отстраненно, словно речь шла не о нем. Он парил в нигде, в пустоте вне каких бы то ни было проявлений и воплощений: воля, и память, и сама его суть постепенно растворились, и он обрел покой.

Он мог бы оставаться там до скончания вечности, если бы не голоса.

«Дитя земли и звездных небес, восстань…»

«Почто ты тревожишь того, кто покончил с миром и его мучениями? Пусть спит спокойно в Моем котле. Он принадлежит Мне…»

Талиесину казалось, что он уже слышал этот разговор когда-то прежде, но тогда тьму принес с собою мужской голос.

«Он присягнул делу Жизни; он дал обет нести священный огонь в мир…»

И это тоже он уже слышал. Но кого же они обсуждают?

«Талиесин, мерлин Британии призывает тебя…» – гонгом прозвенел голос.

«Талиесин мертв, – отозвался женский голос. – Я поглотила его».

«Тело его живо, и он нужен миру».

Бард прислушался с некоторым интересом: он вдруг вспомнил, что это его звали Талиесином – когда-то давным-давно.

«Он мертв, – промолвил мужской голос. – От него потребовали больше, нежели он мог дать. Забери покинутое им тело и делай с ним что хочешь». Повисло долгое молчание, а затем в тишине внезапно раздался низкий и густой мужской смех.

«Ты тоже должен вернуться, ибо мне нужны твои воспоминания. Впусти Меня, сын мой, и ничего не бойся».

Пустота вокруг него постепенно заполнялась некоей всеобъемлющей, золотой Сущностью. Талиесин утонул во Тьме; теперь он пылал в Свете. Тьма обнимала его, но это сияние медленно, но верно пропитывало его, проникало внутрь, до самого сердца. И хотя ему было страшно, он понимал: он предложил себя в жертву, и жертва принята – и в последнем порыве самоотречения он распахнул дверь и впустил того, Другого.

Перед ним возникло лицо мерлина, а в следующий миг двое стали Едины.

Подземный коридор заблистал и заискрился. Мерлин поглядел вверх и увидел – размыто и смутно, словно бы сквозь переливчатую толщу воды – первый отблеск восходящего солнца.

Талиесина искали с самого заката, когда он так и не пришел к вечерней трапезе. Все лодки были на месте; значит, бард все еще на острове – если, конечно, не утонул в озере. Вивиана то плакала, то бранилась на чем свет стоит: вот теперь она на собственной шкуре прочувствовала, как беспокоился бард, когда она сбежала с Авалона. Если бы она только умела играть на арфе, – а она в этом искусстве так и не продвинулась дальше первооснов, – она бы песней призвала его домой. Но арфа тоже исчезла. Это давало надежду: если бы Талиесин решил свести счеты с жизнью, конечно, свой драгоценный инструмент он бы уничтожать не стал.

Перед самым рассветом, покормив Моргаузу, Вивиана снова вышла из хижины. Люди все еще прочесывали сад: пламя факелов бледно мерцало в светлеющем воздухе. Близился восход. Вивиана обернулась к Тору, окинула взглядом восточное небо – и словно приросла к месту.

Холм сделался прозрачным, как стекло; сквозь него струился свет – но не солнечный. На глазах у Вивианы зарево набирало силу, пока не заполыхало пламенем на вершине Тора. А сам холм постепенно потемнел; по мере того, как все ярче разгоралось рассветное небо, зарево на Торе поумерилось, и Вивиана смогла рассмотреть сперва неясную фигуру, а потом узнать в этой фигуре Талиесина. Но он сиял…

Жрица с криком кинулась к Тору. На чинный подъем по виткам Дороги шествий времени не было; Вивиана вскарабкалась напрямую, цепляясь за упругие стебли всякий раз, как босые ноги оскальзывались на росной траве. Но вот наконец и вершина. Задыхаясь, жадно хватая ртом воздух, Вивиана обессиленно ухватилась за один из стоячих камней, чтобы не упасть.

Тот, кого она видела снизу, стоял в самом центре круга, воздев руки навстречу встающему солнцу. Вивиана уставилась ему в спину, закусив губу и сдерживая приветственный оклик. Нет, не этого человека она называла «отец». Одежда и рост остались от Талиесина, но его осанка, и стать, и смутно уловимое ощущение, от него исходящее, – его аура – изменились до неузнаваемости. Зарево в восточном небе разливалось все шире, разворачивая розовые и золотые стяги. Но вот народившееся солнце ослепительно запылало над краем мира – и Вивиана, затенив глаза рукой, отвернулась.

Когда молодая женщина вновь перевела взгляд на незнакомца, тот уже оборотился лицом к ней. Вивиана заморгала: в первое мгновение она разглядела лишь окаймленный пламенем силуэт. Но вот глаза ее попривыкли к яркому свету, и она впервые как следует рассмотрела преображенного барда.

– Где Талиесин?

– Здесь… – Голос его тоже зазвучал иначе: глубже и выразительнее. – Пока он приспосабливается к моему присутствию, а я привыкаю к новообретенной плоти, он будет главенствовать чаще. Но в сей судьбоносный час властвую – я.

– И чему же благоприятствует этот час? – спросила Вивиана.

– Посвящению в сан Владычицы Авалона…

– Нет. – Вивиана, отстранившись от камня, покачала головой. – Я уже отказалась.

– Но я этого требую от имени всех богов.

– Если боги так могущественны, почему моя мать мертва, мертв мой возлюбленный и мое дитя тоже?

– Мертвы? – Мерлин изогнул бровь. – Они покинули свои тела, но кому и знать, как не тебе, что ты снова с ними встретишься… ты ведь знала их и раньше. Ты разве не помнишь… Изарна?

При звуке этого имени – так назвала ее Ана, когда на свет появилась Игрейна! – хрупкое тело Вивианы сотрясла крупная дрожь. Перед глазами ее пронеслись, мимолетные и яркие, как обрывки сна, все предыдущие жизни, в которых она и дорогие ей люди были неразрывно связаны друг с другом – и в каждой стремились пронести Свет еще на шаг-другой чуть дальше…

– Вивиана, в этой жизни Талиесин стал тебе отцом, но так было не всегда. Впрочем, это не важно. Сейчас имеют значение не узы крови, но союз духовный. Так что я спрошу тебя снова – Дщерь Авалона, придашь ли ты смысл всем пережитым страданиям и примешь ли свою судьбу?

Вивиана глядела на него во все глаза, лихорадочно размышляя. Мерлин предлагал ей могущество, каким не обладают и короли. Ее мать всю жизнь прожила в безопасности на этом острове, своим даром так толком и не воспользовавшись. Но Вивиана знала врага в лицо. В мире, где правил Рим, Авалон мог быть только легендой, хранилищем древней мудрости: если он и заявлял о себе, чтобы как-то повлиять на дела людей, то очень редко. Но теперь все меняется. Легионы ушли, а саксы уничтожили все то, что казалось незыблемым и неизменным. Из этого хаоса возникнет новый народ – и почему бы не Авалону направлять его?

– Если я соглашусь, – медленно произнесла она, – тогда ты должен обещать, что мы вместе подготовим приход Защитника – Священного Короля, который подчинит себе саксов и будет до конца дней своих править с Авалона! – Теперь Вивиане казалось, что миссия ее всегда была именно такова: и с Вортимером, и ранее, когда она выступала Владычицей Авалона в других жизнях, а дух Защитника жил в других мужах. Этой цели я посвящаю свою нынешнюю жизнь и клянусь: я сделаю все, что нужно, дабы задуманное исполнилось.

Мерлин кивнул, и в его глазах Вивиана прочла вековую скорбь и неподвластную времени радость.

– Король грядет, – эхом повторил мерлин, – и вечно править ему на Авалоне.

Вивиана медленно выдохнула и подошла к нему.

Мгновение мерлин постоял, с улыбкой глядя на Вивиану сверху вниз, а затем преклонил перед нею колени и коснулся губами ее ступней – сперва одной, затем другой.

– Да будут благословенны ноги, что привели тебя сюда – да врастешь ты в эту священную почву! – Он возложил ладони на ее стопы, с силой надавил, и Вивиана почувствовала, как ее душа уходит сквозь подошвы ног глубоко в Тор. Она снова вдохнула поглубже – и сила стремительным потоком устремилась обратно вверх, и жрица покачнулась, словно дерево на ветру.

– Да будет благословенно твое лоно: Святой Грааль и котел жизни, – голос его дрогнул, – в коем все мы возрождаемся. Да одарит оно мир благодатью. – Мерлин коснулся губами ее живота, и поцелуй этот словно прожег ткань платья. Вивиана вспомнила Грааль – и увидела, как чаша полнится алым заревом – ярким, словно кровь, истекающая из лона матери; а в следующий миг она сама стала Граалем, и от нее в боли и в упоении восторга неиссякаемым потоком хлынула жизнь.

Вивиана задрожала всем телом, когда мерлин поцеловал ее груди, тугие и твердые, до краев налитые молоком.

– Да будут благословенны твои груди, коим суждено напитать всех твоих детей…

Сила струей ударила ввысь; грудь запульсировала сладостной болью: сейчас она полнилась молоком для чужого ребенка. И Вивиана поняла, что, хотя со временем она, вероятно, родит еще детей, она всегда в каком-то смысле будет питать всех тех, что являются ее детьми не по крови, но по духу.

Мерлин завладел ее руками и запечатлел поцелуй на каждой из ладоней.

– Да будут благословлены твои руки, коими Богиня станет вершить Свою волю…

Вивиана вспомнила, как умирал Вортимер – и как разжались его руки, стиснувшие ее запястья. В тот миг она была для него Богиней, но ей хотелось дарить жизнь, а не смерть. Ее тянуло взъерошить рыже-золотистые волосы Игрейны, погладить шелковистую кожу Моргаузы. И однако ж, сгибая и разгибая пальцы и ощущая их силу, Вивиана понимала: потребуется ли от них нести жизнь или смерть – они справятся.

– Да будут благословлены твои губы, что объявят Слово Авалона миру… – Очень ласково и нежно мерлин поцеловал ее. То не был поцелуй влюбленного, но Вивиана запылала словно в огне. Она пошатнулась – но не упала: слишком прочно вросла она в землю.

– Возлюбленная моя, я посвящаю тебя в сан Верховной жрицы и Владычицы Авалона, дабы ты по своему выбору даровала власть королям. – Мерлин обнял ладонями ее лицо и поцеловал полумесяц на ее челе.

Разум ее взорвался светом, и открылось Зрение; вместе с мерлином они пронеслись через тысячу жизней, тысячу миров. Она была Вивианой, она была Аной. Она была Кейлин и призывала туманы, дабы укрыть Авалон; она была Диэрной и хоронила Караузия на священном холме; она была всеми Верховными жрицами, когда-либо стоявшими на Торе. В Вивиане пробуждались их воспоминания; молодая женщина поняла, что с этого дня и впредь никогда больше не будет одинока.

Но вот Вивиана пришла в сознание. Она ощущала свое тело; она снова могла переставлять ноги. И однако ж стоявшего перед нею человека она видела как бы двойным зрением; менгиры одевало зарево, и каждую травинку окаймлял свет. И поняла Вивиана, что изменилась навсегда, так же, как и Талиесин.

К тому времени солнце уже высоко поднялось над восточными холмами. Со своего места Вивиана взирала сверху вниз на озеро и все священные острова и видела, как жители Авалона потрясенно глядят на нее снизу вверх. Талиесин шагнул к ней; она подала ему руку.

Мерлин Британии и Владычица Авалона рука об руку спустились с Тора. Начинался новый день.